Work Text:
Я люблю прогуляться ночью. Не ждите меня, ложитесь спать.
(с) могильная воровка
Мирриэль ускользнула в тень, танцевавшую за красным кругом света от костра, слилась с ней и растворилась в мягких объятиях. Герберга сморгнула. Сколько раз она видела, как подруга ныряет во тьму подземелий, словно в отравленные воды Бухты, а та принимает ее в свои бархатные недра, — и всякий раз поражалась легкости, с которой Мирриэль исчезала с глаз.
«Пара приемчиков, дорогая. Ничего сложного. Научить?» — смеялась Мирриэль, лукаво приподнимая поля высокой шляпы. Белки глаз сверкали, как алмазы в навершиях ее любимых метательных кинжалов.
Герберга отказывалась. Она — Сестра Света, тьма ей непонятна и чужда. Пусть остается разбойникам и могильным воровкам, пусть антиквары обшаривают ее закоулки в поисках диковин, пусть дает кров чумным докторам и отвращениям всевозможного толка. Факел в одной руке, священное писание в другой — Герберга ходила по тьме как завоеватель, а не адепт.
Порой она думала, что случится, если однажды Мирриэль не успеет вернуться к костру, когда он догорит. Если проснется Дисмас и, сплюнув, осклабится на пустой лежак, если Рейнальд, устремив вдаль суровый и строгий взор, сложит руки в стальных рукавицах на оголовье меча и объявит конец привала, а Мирриэль не будет с ними, чтобы пойти вперед. Догонит ли она их команду? Или сама вернется в Город, пройдя тайными тропами одиночек? Или сгинет в этой глуши — и чья тогда в том будет вина?
Может быть, Герберги, раз не остановила?
Но она не останавливала никого и никогда.
Дисмас, удалой, прожженный светом от лампад, которые в трактире вешали над каждым игральным столом, будто это могло спасти от шулеров, и прокуренный дымом дешевого табака, точно так же мог шагнуть в тень. Малышка Ами, закутанная до бровей в свои бесконечно длинные шарфы, юркала во тьму деловитой мышкой. Бреттвил просто уходил, но с ним всегда был его верный пес, и за него Герберга волновалась меньше всех. Все они, кто приполз сюда, кто приволок себя за шкирку или кого выбросил в это проклятое место внешний, сияющий благополучный мир, знали, куда их занесло. Каждый принял решение — остаться, раз уж выбор хозяина пал на них. Вдыхая миазмы сгнивающей Чащи, соленую грязь изгаженной Бухты, чумные испарения Заповедника или спертый воздух Руин, пронизанный частичками омертвевшей плоти, каждый из них рисковал.
Не дышать было бы безопасней.
Герберга представляла, как рассмеялась бы Мирриэль, услышав подобное рассуждение. Как наклонилась бы, закрыв их лица полями своей невозможной шляпы с щегольскими пряжками, как шепнула бы: «Хочешь меня защитить?»
Она бы оценила защиту.
Много кто из их соратников бы оценил.
Но Герберга клялась нести Свет в этот пропащий мир, и если Свет не убивал того, кого коснулся, — ему рано было уходить.
Все же время от времени Герберга… задумывалась.
Где пролегает грань между спасением и эгоцентризмом?
В негромком потрескивании костра терялись шорохи заброшенных Руин. Дисмас зыркал разбойничьими глазами, когда что-то во тьме шелестело чуть громче. Сегодня он взял на себя дежурство, и можно не волноваться: ни одна тварь не подкрадется незамеченной. Бдения Герберги и Рейнальда защищали яркий пятачок костра от любого порождения мрака: сколь угодно скелеты могли скрестись у грани, гигантские личинки — хлюпать слизью, тщетно надеясь укрыть спящее тело жирным саваном своих белесых масс, а безумцы и сектантки — будоражить тишину своим мерзким хихиканьем и горячечным бредом. Свет хранил героев верно — но столь же верно хранила и Тень. Лежала под глазами разбойников, вылепляя их лица в одно — лик циничной жестокости с острым прицелом; терялась в складках плащей у могильных воровок, всегда готовых запачкать руки ради сверкающих ценностей; пузырилась в бутыльках чумных докторов. В этом мире кромешного мрака, в оплоте ужасов, о которых ты мог рассказать лишь свече при молитве и надеяться, что твою исповедь не подслушает ненароком несчастный смотритель Монастыря, Тень стала со Светом на одну сторону, потому что Тьма оказалась уж слишком черна.
Под пальцами Герберги бежали буквы Священного Писания. Она не читала давно заученные наизусть строки, лишь прослеживала их в успокаивающем ритме. Так проще было считать время среди каменных коридоров без единого окна. Руины, вечно непознанные, вечно изменчивые, могли вывести в Город или в Чащу, перетекали в Заповедник или в само Темнейшее Подземелье, и порой герои не знали, спускаясь по новой лестнице, осталось ли еще над головой скрытое каменным потолком небо — или там давно лишь слой за слоем могильной земли. Раздолье могильным воровкам и антикварам, привычный дом разбойникам и крестоносцам, как Чаща для дрессировщиков и Заповедник — для шутов.
Уговоры не даровали покоя. Лишь Свет обладал могуществом истинного утешения — Герберга же в своей слабости еще больше раззадорила зудящий страх.
Костер догорал, а Мирриэль не возвращалась.
Остатки последних поленьев белели, рассыпались черными кусками с обманчиво-сладким алым нутром, обращались пеплом, нетронутые, прогоревшие дотла. Герберга не помнила, чтобы хоть когда-нибудь они так долго сидели у костра. Уже и Дисмас перестал даже изредка поглядывать в огонь, и Рейнальд сам поднял голову, выйдя из священного транса — усилие, для которого в Городе монастырский Смотритель грохотал связкой длинных железных ключей и звучно лязгал засовами на дубовых дверях молитвенных келий, а в походе соратники кидали жребий, кто в этот раз рискнет жизнью и постучит по гулкому шлему с вечно опущенным забралом. Герберга все сидела у затухавшего коста, скрестив ноги, как будто не прошло долгих-долгих часов, потому что Мирриэль все не возвращалась.
В Город вообще возвращались не всегда.
Бывало, Герберга встречала в Монастыре бледных и загнанных героев с пустыми глазами и черным ореолом ужаса, витавшим над ними столь явно, что сразу угадывалось — они потеряли как минимум одного. Реже, но случалось и так, что не возвращался никто.
Никто и не ждал. В тот самый день из Города шли на разведку другие герои.
Никто не ждал.
Герберге не хотелось вставать. Как только она расплетет затекшие ноги, нужно будет идти вперед, а она хотела — туда, куда ушла Мирриэль.
— Ну что, крошка Мирри сгинула в каком-то углу. — Дисмас скривил неприятное лицо в подобии ухмылки. — Хотел бы я знать, что за дрянь утащила ее тощий зад в сраную вечность.
Внушительно поднялся Рейнальд, возвысился над Гербергой монументальным незыблемым силуэтом, символом непоколебимой стойкости. Решительной рукой в потертой латной рукавице выплеснул в костер остатки ее недоеденного супа, затушив последние искры надежды, и велел:
— Вставай. Мы идем.
Великий Огонь погас, и как бы сильна ни была в сестре Герберге вера, она одна не проведет по застывшим в разрухе коридорам, не защитит жизнь от тварей, которыми полнятся ныне Руины, а смерть — от того, кому тело — лишь инструмент.
Некромант, которого они пришли убить.
Мирриэль останется.
Достанется.
Герберга ничего не могла с этим сделать — и она поднялась.
— Ну что. — Дисмас зажег факелы, раздал. Четвертый — лишний, теперь лишний — достался Герберге. — Кто видел, в какой коридор ушла крошка Мирри?
— Туда, — ответил ему Рейнальд, неусыпный страж их отряда.
Как будто Дисмас, следивший за соратниками ревностнее, чем за врагами — ведь врагам он не подставлял спины, — Дисмас с его привычкой обшаривать их карманы и высмеивать их доверчивость — не знал сам.
— Ну веди, — осклабился Дисмас.
И они пошли.
***
В витражах рыдали девы, облаченные в длинные траурные одежды, и зияли дыры, сквозь которые можно было видеть лишь такие же коридоры и никогда — небо. Куски забытой паутины свисали со стен, скрадывая остроту углов. Герберга шла последней, потому что первым всегда вышагивал, готовый грудью закрыть соратников, неустрашимый крестоносец Рейнальд. Но нет-нет — твари подкрадывались со спины, и потому Герберга тоже никогда не снимала доспеха.
Но пока все хорошо, она привыкла видеть перед собой складки зеленого зачарованного плаща, любимого артефакта Мирриэль, что давал ей ускользать от самых внезапных атак. Теперь маячила спина Дисмаса, обтянутая кожаной курткой с меховым воротом, словно он всегда мерз — но почему тогда вечно носил нараспашку?
Вопросом, зачем он каждый раз повязывал на шею платок, Гереберга не задавалась. Она не знала, что удерживает Дисмаса и ему подобных в городе. Наверное, жажда наживы была сильнее жажды крови — пока. Однако любой, кто выходил с разбойником из городских ворот, всегда помнил, что яркий платок, вместо шарфа закрывавший горло, в любой момент может стать маской, скрывающей лицо, а разбойник вольется в ту стаю, в которой ходят звери одной с ним породы.
«Помни, детка, пока ты видишь мое лицо — ты жива», — шутил Дисмас, уводя на второй этаж трактира очередную шлюху. Шлюха смеялась. Ей платили за это немалые деньги.
Иногда Герберге думалось, как поступила бы весталка, попавшая в Город случайно. Не иссушенная Священным Огнем до кости чистого упрямства, не обожженная человеческой природой до мяса, когда на что угодно будешь смотреть спокойно, лишь бы тебя не касалось, а истинная и рьяная сестра Света? Что сказала бы шлюхе, менявшей наряды и лица, как отмолила бы каждого выродка и устыдила бы каждого крестоносца?
Бессмысленные размышления, конечно: шлюха не по карману обычной сестре. Выродок мог бы блаженную и пожалеть. Встречались в их числе… странные. Крестоносец — любой насадил бы на меч, чтоб была еще ближе к Свету.
Отчего же Рейнальд сейчас шел, рассекая застоявшийся воздух пустых коридоров сверкающим в свете факелов нагрудником, но не туда, где поджидал, обложившись книгами и трупами, Некромант, а туда, куда ускользнула могильная воровка?
— Мы не справимся с ним втроем, — не оборачиваясь, сказал Рейнальд. — Если не найдем Мирриэль, придется вернуться.
А они уже столько прошли. Герберга слышала в гулком от шлема голосе Рейнальда осуждение. Из-за мерзавки приходится отклониться от плана, потратить еду, рискнуть и втроем нарваться на орды нежити — те, мимо которых она прокралась.
Он защелкал за поворотом. Характерный звук голых костей, трущихся друг о друга в суставе, лишенном хрящей. Шаркающая походка и постукивание ржавого меча о камень, иногда сменявшееся въедливым скрежетом — кончик лезвия волочился по полу, цеплялся за стыки между плитами.
Удивительно, как в руках у поднятых скелетов мечи не стачивались и несли верную смерть.
Рейнальд встал как вкопанный, наизготовку перехватил факел и меч. Подобрался Дисмас, облизнул пересохшие губы с мерзким звуком. Герберга подняла булаву, призывая Гнев Огненный на голову врага.
Скелет рассыпался от силы священного пламени, но вслед за ним из-за поворота уверенным маршем вышли еще трое. Вострубил костяной знаменосец, и в лицо Рейнальда полетела черная жижа из проклятого кубка костяного придворного.
Рейнальд принял ее стоически и лишь еще крепче перехватил свой меч. Смоляная, маслянистая, жижа попала на его лицо сквозь решетку забрала и текла вниз вместе с кожей.
Он никогда не уклонялся от атак, особенно таких, — все, чтобы они не задели соратников. Дисмас и Мирриэль подобным благородством не страдали — Герберга давно привыкла уворачиваться, пропуская то, что предназначалось им, а убить могло — ее.
Потом Рейнальд свое благородство будет отрицать. Он сухо, практично отметит, что способен выдержать любую атаку лучше всех остальных в отряде, а значит, логичнее принять ее, чем рисковать соратниками. Ему, как всегда, никто не поверит.
Но не признаются — удар у Рейнальда слишком тяжел.
Второй скелет, чьи кости светились, откликнувшись на потусторонний призыв знаменосца, налетел на стену по имени Рейнальд и рассыпался кучей костей.
Смертоносный — но не менее, чем хитрый расчетливый Дисмас. Вот в ком говорила лишь чистая выгода. Самые красивые удары его — и самые сокрушительные — всегда подчинялись лишь выгоде. Скользнуть из-за спины Рейнальда к костяному придворному, вогнать кинжал меж шейных позвонков и провернуть, заставив череп в бархатном берете, побитом молью и с облезлым пером, приколотым роскошной брошью, упасть Дисмасу прямо в руки.
— Х-ха! — выкрикнул он, отбросив безжизненный и бесполезный череп. Брошь с берета мелькнула в ловких пальцах и пропала. Команда никогда не видела таких маленьких личных трофеев в общем трофейном мешке.
Они, впрочем, не спрашивали. Когда с ними ходили Мирриэль или малышка Ами, мешки и без того лопались от золота и драгоценных камней.
Герберге же выпало или оглушить трубящего новый сбор знаменосца, или вернуть Рейнальду его лицо. Она, весталка, сестра Священного Света, обрушила мощь Его на ожившую груду костей, заставив скелета споткнуться, и Рейнальд — добил.
— Кажись, малышка Мирри здесь не проходила, — хрипло сказал Дисмас, побродив между костями и попинав самые интересные носками щегольских сапог. — Скелеты-то ладно, а эти, — он еще раз с удовольствием пнул череп костяного придворного, особо следя, чтоб даже случайно не коснуться проклятой чаши, — эти твари чуют нашего брата получше гончих. В чаще бы, может, их обошла, а здесь деться некуда.
Пока Рейнальд мазал мазью остатки лица, а Дисмас выуживал из груды останков золото и прочие трофеи, Герберга осмотрела окна. Все витражи были либо целыми, либо столь грязными, что даже самая тощая могильная воровка не втиснулась бы в дыру, не оставив на пыльных стеклах следов от любимого плаща. Но и дальше костяного придворного она пройти не могла.
— Похоже, красотку Мирри застали врасплох, — заключил Дисмас с ухмылкой. — Какая жалость. Пошли за Эйденом. С ним весело.
— Шутам не место в Руинах. — Рейнальд закрыл банку мази. — Мирриэль не могла далеко уйти, и она не возвращалась к костру.
Правда. Привал в этот раз устроили в такой тесной комнатке, что свет заливал даже стены, отступая лишь перед распахнутыми зевами каменных коридоров. Если бы Мирриэль вернулась с вестями о враге впереди, если бы просто — вернулась, — ни Дисмас, ни Герберга, ни даже Рейнальд в своем религиозном трансе ее бы не пропустили.
— Трупа здесь нет, — подхватил Дисмас, азартно подавшись вперед, словно гончая Бреттвила. — Сестра Герберга, слышала ли ты в бдении своем звуки боя?
— Нет, — отрубила Герберга. Уж если б слышала — разве смогла бы сидеть?
С Дисмаса бы сталось.
— Вердикт понятный. Красотка Мирри провалилась сквозь землю! — хохотнул Дисмас и окинул коридор алчным ищущим взглядом.
— Возвращаемся, — скомандовал Рейнальд, пока Дисмас не бросился щупать каждый камень. — Нужно найти то, что нашла она. Пайков хватит на три приема, включая дорогу назад. У нас есть это время, чтобы ее отыскать.
— Некромант?.. — полувопросительно напомнила Герберга, пятясь по коридору: слишком опасно было повернуться спиной к неисследованным глубинам.
— Вернемся за ним в следующий раз. — Рейнальд выждал и все же добавил: — С Мирриэль или нет.
***
Провалиться сквозь землю в Руинах можно было лишь одним способом: отыскав тайную комнату.
В дни расцвета и праздности, дни, омытые винами и орошенные золотом, богатствам не было счета. Самые ценные артефакты и камни хозяин, не замечавший пропажи целых мешков монет, прятал в разбросанных тут и там тайниках. У всех имелась одна лишь общая черта: не зная секрета, отпирающий механизм можно было найти лишь случайно. Всегда разные, не подчиненные никакой логике: где-то хватало дернуть за торчащий подсвечник, а где-то — исполнить целый ритуал. Свидетельства гения инженерной мысли, искусный и извращенный памятник архитекторам и скульпторам, которых наняли для стройки и, по слухам, первых запирали внутри без еды и воды, чтоб убедиться — тайная комната останется тайной, и другого выхода, чтоб вынести ценности, из нее нет.
Изнутри открыть дверь — невозможно. И не дозваться никого, кроме Света Всевидящего — только в эти Руины он снисходил лишь по призыву весталок.
Еще говорили, владелец любил развлекаться с гостями. Трактирщик, мусоля стаканы залапанной тряпкой, злорадно рассказывал, как опьяненных вином и разгулом гостей подначивали сыграть в королевские прятки с королевским же призом. Отчаянных храбрецов и глупцов, кто рискнул согласиться на вызов, хозяин собственноручно запирал в тайной комнате по своему выбору и приглашал остальных гостей отыскать. Удача несла жизнь и награду: нашедший и найденный делили все содержимое заветных сундуков. Но чаще — много, много чаще — уставшие и заскучавшие гости, забыв про золото, искали себе других удовольствий. Хозяин поместья охотно им потакал.
О запертом госте, — вещал трактирщик с полубезумной улыбкой, — никто не беспокоился.
Герберга знала, что в глазах мирских и пьяных игра стоила свеч. Малышка Ами зверино чуяла комнаты, полные редких диковин, и всем, кто ходил с ней хоть раз, довелось созерцать богатства, ради которых баловни высшего общества шли на голодную смерть.
Знала Герберга и то, что трактирщик не привирал.
Рядами лежали скелеты, корчась среди сундуков несметных сокровищ.
Мысль о том, что среди этих скелетов однажды кто-то найдет тонкокостный, птичьи легкий девичий скелет и, сняв с него артефактный зеленый плащ, небрежно разворошит кости, как Дисмас делал после каждого боя с нежитью, вселяла в Гербергу уныние.
Малышка Ами, в свои тридцать три — лучший вор-антиквар во всем Городе — в Руинах разведку не жаловала. Над ней все смеялись: малышка Ами, трусишка Ами, соплюшка Ами — как будто в Руинах жила с вечным психозом больной паранойи. И ведь ходила, упорно ходила, когда Дисмас звал. Но на разведку — никогда. Жалась к костру, словно кто-то ее выгонял, за круг его света — ни шагу, ни вздоху. С истовой верой Пророка клялась, что в одиночестве каждый неверный шаг может стать в Руинах последним. Это не Заповедник, где быстрее задохнешься, случайно попав в закрытую комнату, чем сойдешь с ума от сосущего голода; не Чаща, где из тайника можно выбраться и самому; не Бухта, где утонешь с первым же приливом. Руины — смерть тихая и мучительно, неизмеримо долгая.
Вспоминая испуганный, сбивчивый шепот Ами, Герберга думала, что больше не станет молчать и насмехаться. Обнимет. Утешит. Как хотела бы, чтоб кто-то утешил ее.
Время на три приема пищи. Меньше двух суток, из них лишь часа три-четыре при свете, если растягивать остаток факелов. Дальше — кромешная тьма, и в ней нужно сыскать то, что даже у опытной, ловкой могильной воровки вышло случайно.
Они попытаются. Герберга не знала, что же сподвигло их крестоносца на милость. Он почитал своим долгом бороться с нечистыми силами, своей помехой — всех, кто слишком слаб, чтобы в этом помочь. Мирриэль, попавшись в ловушку, должна была стать презренной букашкой для Рейнальда. Что ему богатства пред шансом искоренить тьму? Смерть Некроманта — событие, кое готовили. Шли по Руинам, ломая нечистые алтари и освящая забытые святыни. Снискали милость Священного Огня и силу Его. Без подготовки, без всех их усилий не смог бы Дисмас первым ударом прикончить костяного придворного, и Рейнальд, как ни был хорош, скелеты за раз не ломал. Герберга — тем более. Сегодня им всем везло, и Свет направлял их удары.
Поэтому, может, Рейнальд и хотел отыскать Мирриэль. Чтоб снова снискать благосклонность Священного Огня, им снова придется заслать две подряд экспедиции в недра Руин. Лишь третья удостоится чести сойтись с Некромантом, и Рейнальда в ней может не быть.
Ему, возможно, сейчас Мирриэль нужна была больше, чем даже Герберге.
Эта мысль успокоила. Рейнальд упорный. Он не отступит.
Внимательный и неусыпный, он стоял с факелом, освещая Герберге и Дисмасу коридор. Шли заново, от комнаты, как должна была идти Мирриэль, только тщательнее: по шажочку, осторожно, ос-то-рож-но, бормоча, словно безумцы: проговаривали, кто куда наступил и кто к чему прикоснулся. Рейнальд внимал. Если найдут и, как Мирриэль, сами провалятся — он сумеет открыть им и вызволит.
А если и нет — может быть, Герберга была бы не против уйти, обнимая тростиночку-Мирриэль.
Только сначала — найти, а у них все не получалось.
Пальцы немели, скользя по холодному камню. Такой неестественной гладкий, какого в Городе можно найти лишь на полу молитвенных келий, отполированном сотнями тех, кто пытался снискать отпущенье грехов. Без света Герберга бы враз потерялась: как тут не заблудишься, когда нет ни трещинки, ни бугорка, чтоб запомнить — здесь десять раз проводили ладонью, и на одиннадцатый вряд ли откроется дверь. А факелы скоро закончатся, и коридор поглотит неотступная, жадная тьма.
Тьма…
Но ведь, подумала вдруг Герберга, Мирриэль шла здесь без факела. Может, попробовать стоит и им?
Глянув на Дисмаса — брови в одну хмурую линию, соколиный нос уткнут в камни, словно он им ощупывал, а не руками, словно стена была ему самой строптивейшей шлюхой, которой мало платить — попробуй-ка уговори! — Герберга решилась.
— Погаси факел, Рейнальд, — оторвавшись от стены, сказала она. — Погаси — и попробуем заново.
— Никак, ты рехнулась, сестра? — со злым весельем окликнул Дисмас.
Герберга ему не ответила. Она взывала к Рейнальду и к Свету, чтобы Рейнальд услышал ее и согласился. Глаза закрыть при горящем факеле — толку не будет. За веками не наступит извечной, всепоглощающей тьмы, сквозь которую шла Мирриэль.
Формально в их вылазках не было главного. Но одиночки в Город не возвращались, а самые гнусные порождения под силу были лишь сплоченным командам. В команде должен быть лидер; у них эту роль нес Рейнальд.
Дисмас не мог, Мирриэль и не хотела, Герберга…
Ей никогда это не было нужно.
До сих пор.
За вечно закрытым забралом не разобрать, что подумал о просьбе Рейнальд. Что подумал о тоне — твердом, почти приказном. Не стала ли теперь и Герберга в ряд помех на его крестоносном пути.
Он попятился к арке из комнаты, дождался их с Дисмасом и резким движением сбил с навершия факела жидкий огонь.
Тьма радостно хлынула к ним и обвила со всех сторон.
— Мы что, должны красться в потемках, как эти твари? — недовольно сказал слева Дисмас.
Герберга не видела его лица, и она все еще была жива, и это было прекрасно.
— Мы будем красться в потемках, как Мирриэль, — непреклонно сказала она и сделала первый глубокий вдох.
Солнце покинуло эти Руины, и звезды с луной трусливо сбежали за ним вослед. Кроме Священного Пламени, что приходило к весталкам, и храбрых огрызков огня, что кратко вспыхивали на оголовьях их факелов, света в Руинах не было и не могло быть. Глаза не способны привыкнуть к мраку, который ничто не нарушало, как некогда слышавший звуки человек не привыкал к глухоте. Какой смысл в том, чтобы вертеть головой, пытаясь найти то, чего нет?
Мирриэль шла. Шла вперед, уверенно и осторожно, мягко ступая ногами в поношенных, но еще крепких ботфортах. Шла, должно быть, держась рукой за гладкий камень стены, чтобы не врезаться и не пропустить поворот. Правой рукой — она ведь левша, и в левой лежал бы кинжал. А раз света нет, то Мирриэль, плясунья Мирриэль, в летящем платье подобная языку пламени на ветру музыки, стала бы слушать.
Наверное.
И почему Герберга боялась спросить, как же ходит она в темноте? Что за суеверное предубеждение останавливало ее до сих пор? Как будто если спросить, как тень сливается с тьмой, это разрушит ту тайну, что позволяет тени остаться непойманной…
Герберга сделала шаг в коридор. На месте остались плиты, и под ногами не разверзлась яма ловушки-комнаты. Лишь в тишине шумно дышал Дисмас.
Шаг.
Шаг.
Шаг.
После каждого она замирала и вслушивалась, стараясь разобрать что-то, кроме бешено бившегося сердца и еле заметного скрипа доспехов, когда наплечники терлись о нагрудник. Что-то, что уловила бы Мирриэль, как слышала каждую ноту мелодии, чтоб повторить в своей пляске.
Щелк-щелк, сказала ей одна из плит на пятом шаге. Не сразу, а лишь когда был почти сделан ее шестой шаг.
Герберга замерла — оно! Нашлось!
Щелчки были тихие. Стой Дисмас, как Рейнальд, недвижно, когда искали вход при свете факела, Герберге и треска огня бы хватило, чтобы пропустить.
— Пятая плита на полу, первый ряд от стены, — спокойно сказала она куда-то назад, где ее должны были ждать. Герберга не видела Рейнальда с Дисмасом, а они — ее, но если б она вдруг пропала — то знали б точнее, где же искать. — Слышу щелчки под ногой. Какой-то механизм.
Мирриэль… что сделала Мирриэль, чтоб провалиться? Опытная могильная воровка, склонная к риску тогда лишь, когда он был просчитан и выверен? Она не стала бы искушать судьбу, когда есть безопасный и верный способ исследовать комнату. Она бы вернулась о ней рассказать и заручилась поддержкой.
Вернулась.
— Делаю шаг назад. Четвертая плита, второй ряд от стены.
Человек, шедший только вперед, не попал бы. Рейнальд и Дисмас — не попали бы. Их вели цели, а Мирриэль — воронье любопытство.
Под весом Герберги четвертая плита во втором ряду от стены повернулась.
Упав, она переломала все кости — или так ощущалось, когда кто-то коснулся прохладными пальцами лба.
— Вставай, дорогая. Наверное, утро, — с иронией позвала Мирриэль.
Лицо щекотали ее жесткие, вечно на солому похожие волосы. Во Тьме Герберга не видела, но у нее и желчью выродков, и жижей костяных придворных не вытравить было из памяти, как золотятся выбившиеся из-под широкополой шляпы пряди — богатое украшение, богаче золота пряжек, броско прилепленных Мирриэль на тулью.
Герберга простонала что-то радостное.
— А я говорю — в жопу Свиного Бога твой свет, раз вне боя ты даже себя полечить не можешь.
Во рту булькала кровь. Герберге думалось, что ее ручейки нарисовали на щеках почти шутовскую улыбку.
Жаль, некому оценить.
Конечно, она не умела падать. Даже ожидая, даже готовая, Герберга расшиблась едва ли не насмерть. Вот Мирриэль падение застигло врасплох — и гляди-ка (если сможешь), она живехонька. Должно быть, как кошка, припала на лапы и распрямилась.
— Держи-ка. Тебе сейчас нужно.
Губ коснулось мягкое, холодное, съедобное.
В сундуках и мешках, тут и там попадавшихся в комнатах и коридорах Руин, находилась порой и еда. Остатки от менее везучих героев, реже — припасы от тех счастливчиков или жадин, кто предпочел пайкам звонкое золото.
Откуда еда в сундуке тайной комнаты?
— Не переживай, — насмешливо сказала Мирриэль и провела тонкими пальцами по скуле, задев кровавую струйку изо рта и размазав ее до самой шеи. — Дисмас таскает блестяшки, а я — еду. Моя заначка. — Она дождалась, пока Гербрега проглотит, и шаловливо добавила: — Сундук я не трогала! Хоть света и нет, какой был бы толк мне одной?
Еще одно их верование — не лично команды, а общегеройское. Считалось у них, что добыча из сундука или ящика, открытого в чистой тьме, щедрей и обильнее. Как будто тьма вознаграждает за дерзость — или платит, надеясь дарами усыпить чью-то бдительность. Ведь пока счастливчики перебирают трофеи, из тьмы может подкрасться удачливый монстр…
Ничто, конечно, не мешало зажечь факел сразу после того, как сундук или ящик был вскрыт. Рейнальд именно так и поступал — Герберга просто не спорила.
Кто говорил — суеверие. Она считала — традиция.
Ей стало немного, совсем чуть-чуть, лучше. Еда лечила — жаль только, за раз не получится съесть столько, чтобы обратно срослись сразу руки и ноги.
Вверху заскрипело, плита повернулась с знакомым звуком, и Дисмас залихватски крикнул:
— Эй, там, низ далеко?!
— Высунь свой длинный язык — нам как раз хватит, чтоб вылезти! — задорно отозвалась Мирриэль.
— Ага! — обрадовался Дисмас. — Ты как там, нормально? Сундук откроешь?
— Скинь мне мешок и две веревки. Поднимешь Берри, потом меня.
Герберга смолчала. Лишь Мирриэль позволялось вот так ее звать.
Сверху прилетела веревка — Дисмас постарался, — и Мирриэль принялась заботливо обвязывать Гербергу: скользнула ладонью от лица к плечам, помогла приподняться, чтоб пропустить конец веревки подмышками, накрепко затянула узел. Еда придала Герберге немного сил — можно было бы самой справиться. Но забота была приятна, и Герберга позволяла над собой хлопотать. Вверху ждал Рейнальд — как самый надежный из них он носил все припасы, — и там она сможет нормально поесть, чтобы зажили хотя бы ноги. Уж ребра и все остальное Герберга залечит в ближайшем бою.
Что делать — не отвечал ей Священный Огонь, пока жизнь его слуг не стояла на грани. Лечили весталки только лицом к лицу с врагом.
Герберге не терпелось с ним встретиться.
Тем временем Мирриэль подергала за веревку, и Гербергу рывками потянули наверх. Дыхание разом пропало — нагрудник спас ребра и спину от переломов, но не от обширных ушибов. Однако Дисмас все в этой жизни делал быстро — и убивал, и бежал, и спасал. Два или три рывка спустя Гербергу схватили за шиворот, выволокли из провала и откатили к другой стене коридора, где уже поджидал Рейнальд с полным пайком.
Мирриэль запросто спорила с Дисмасом в скорости. Пока Герберга восполняла здоровье, Мирриэль обшарила все сундуки и уже поднималась с добычей.
Ее триумфальное возвращение встретили светом последнего факела.
— Что, ребятки, соскучились? — хрипло рассмеялась она, ловко перемахнув через край входа-ловушки. Полы зеленого плаща раскрылись в прыжке хищным цветком и сложились в бутон вокруг ее худощавой фигуры, стоило только ей встать.
— Показывай уже!
Дисмас дрожал от нетерпения, и Герберге тоже было интересно до ужаса — она поднялась на едва заживленные ноги и доковыляла туда, где Мирриэль жестом шута, широким и дерзким, вытряхнула на пол то, что было в мешке.
Огромные камни, сверкавшие гранями ярче алмазов, особо ценились в постройке монастырей за пределами Города. Погонщик дилижанса отменно платил за такие — наверняка получал раз в пять больше навара, продав во внешний мир. Безделушки: подвески, колечки, корона, что обручем покатилась к краю и упала бы обратно, не придержи ее невозмутимый Рейнальд ногой. Он единственный остался бесстрастен, разглядывая все трофеи, что подняла Мирриэль.
Среди блестящих в факельном свете камней и артефактов истекала кровью отрубленная голова.
— Так и знала, что вытащу что-нибудь странное, — хладнокровно высказалась Мирриэль и растянула губы в кровожадной улыбке. — Мне нравится.
Дисмас присел перед грудой трофеев, взял голову в руки и взглянул ей в лицо.
Это была голова разбойника — с глубокими тенями под росчерками расчетливых глаз, с темными стрелками коротких прядей, высокими скулами, с треугольным подбородком, словно вычерченным рукой педантичного архитектора, и складкой сосредоточенности между угольно-черных бровей.
Не просто разбойника. Герберга переводила взгляд с мертвой головы на живую, пыталась найти отличия в чертах лица… и не находила.
— Кажется, это моя голова, — попялившись в свое мертвое лицо, первым сказал Дисмас. — Не гниет, надо же. Свежая.
Все промолчали.
— У кого есть тряпица? — деловито спросил Дисмас.
Герберга размотала белый кушак, которым подпоясывала любимый нагрудник, и молча протянула ему. Дисмас ловко обернул голову, затянул концы в узел и перекинул его наискось через грудь — одновременно рюкзак и перевязь. Чистая ткань вмиг пропиталась кровью, тягучие капли застучали об пол, изумительным образом минуя любимую куртку Дисмаса.
— Ну-ка…
Он сделал выпад с кинжалом, танцующе развернулся, взмахнул. Потом выхватил пистолет и вслепую пристрелил паука, все это время просидевшего в щели под потолком в ожидании, когда кто-то из них отвлечется. Хитиновая туша с сочным чавком брякнулась на пол, судорожно дернула всеми ногами и застыла.
— Ха-ха! — Дисмас растянул губы в маниакальной улыбке. — Теперь-то тварям не поздоровится! — И с удовольствием, с ревнивым каким-то собственничеством и мрачным удовлетворением, повторил: — Да, это моя голова.
Никто не рискнул отбирать.
— Перепроверьте трофеи, — распорядился Рейнальд после паузы. — Замените, если здесь есть что-то лучше, чем ваше. Остальное в мешок.
Довольно ухмылявшегося Дисмаса оттеснили от кучи. Ничего столь же впечатляющего там не нашлось, и мешок с драгоценностями торжественно перекочевал к Рейнальду до конца их похода.
— Ну что? — Мирриэль кошачьи потянулась, покачалась на носочках и лукаво выглянула из-под широких полей своей шляпы. — Идем побеждать Некроманта во имя света и той склянки, про которую все уши прожужжала наша доктор Венуа?
По ее лицу бродили тени, как та, из которой она пришла в мир за руку с удачей. Другой бы суеверно повернул в Город: припасы подъели, факелы сожгли, тайник отыскали, и даже не умер никто, несмотря на все обстоятельства. Зачем испытывать судьбу? Но Мирриэль судьба хранила, чтобы было за кем с интересом следить, и верная могильная воровка никогда не разочаровывала свою покровительницу.
Рейнальд обвел их всех взглядом, пользуясь последними искрами факела. Шагни вперед — он затухнет, но пока они стоят, крохи света еще позволяют разглядеть их команду.
Ублюдочно лыбился Дисмас, поглаживая свою голову. Пошатывалась от боли Герберга, стараясь не двигать все еще сломанной правой рукой. Соблазнительно улыбалась, кокетливо отставив тонкую ногу, чертовка Мирриэль.
Рейнальд поднял повыше бессмысленный уже факел, сказал:
— Идем.
И шагнул во тьму.