Work Text:
Жил старик со своею старухой у самого синего моря.
Так рассказывают эту сказку детям на ночь — и рассказывают неправду, ибо море никогда не было синим. Синим оно лишь казалось тем, кто не смел вглядываться в его глубины дольше двух ударов сердца.
Тридцать лет и три года закидывал старик в воду невод, и весь берег знал его простым рыбаком. Бедным, безответным, сносящим попрёки жены с покорностью, за которую соседи равно жалели его и презирали. Но того, что знал старик, не знала ни одна живая душа в округе. Не знала даже старуха, делившая с ним нищую землянку эти тридцать три года. Каждую безлунную ночь, когда она засыпала тяжёлым, беспробудным сном, он поднимался с лавки, выходил на пустой берег и опускался на колени перед грудой чёрных, дурно пахнущих камней, сложенных его же руками задолго до того, как он взял себе жену. Шептал слова, которые не были ни родными ему, ни человеческими вовсе. Слова, которым обучил его умирающий в порту матрос давным-давно, одарив на прощание истрёпанной, лишённой обложки книгой. Книгу эту старик после сжёг, запомнив наизусть каждую страницу.
Тридцать лет и три года море молчало в ответ. Старик не роптал. Вера его была терпелива, как сама пучина, и он повторял свои обращения к Спящему в Р’льехе не в надежде на воздаяние, а потому, что иначе просто не умел, — так дышат, так стареют, так живут на свете.
И вот однажды ночью — после старик скажет, что звёзды в тот час стояли иначе, не как всегда, хотя объяснить разницу не сумеет, — море вдруг замолчало по-другому, чем все предыдущие годы. Не притихло, точно перед бурей, а затаило дыхание, которого по известным законам этого мира у воды быть не должно.
— Отродье звёзд, посланник Иных миров, — прошептал старик привычные слова, — склони слух к рабу Твоему.
И мольбам его был дан ответ.
Не голосом, ведь в тесноте человеческого черепа такой голос не уместился бы, а безмерным и ленивым давлением чужого внимания, которое старик ощутил всем существом сразу, как ощущают внезапную темноту или внезапную пустоту под ногами. Нечто огромное, дремлющее на дне дольше, чем существуют людские города, на миг приоткрыло путь в один из своих бесчисленных снов и с прохладным весельем взглянуло на жалкого слугу, тридцать лет и три года ползавшего по берегу лишь ради возможности быть услышанным.
Ты просишь долго и просишь малого. Проси теперь, чего хочешь.
Старик, чьего взгляда не выдержал бы в этот миг ни один смертный, не попросил ничего. Поклонился, коснувшись лбом песка, и пополз обратно в землянку, и всю дорогу губы его растягивались в улыбке.
***
Старуха проснулась, едва он лёг, словно одна только перемена в настроении мужа разбудила её.
— Где был? — спросила она.
Не остыв ещё от пережитого, он ответил ей правду — не всю, но правду: что говорил нынче с Тем, Кто Спит на дне морском, и что ему благоволят.
Старуха не испугалась. Наоборот, устыдила его, вскричала:
— Дурачина ты, простофиля! Стоял перед эдакою силой и не выпросил даже нового корыта! Наше-то совсем раскололось. Ступай назад да проси!
И старик пошёл. Согласиться с ней было проще, чем объяснить, что вовсе не с просьбами приходил он к морю, — а кроме того, он уже знал, чем эта история кончится, и послушно вернулся туда. где чёрные камни ждали его. Так же, как ждали все тридцать три года.
Море лишь тяжело вздохнуло, как вздыхает во сне зверь, потревоженный, но несильно. А наутро у порога стояло новое корыто.
***
Довольство старухи не продержалось и дня.
— Экая корысть — корыто! — взвизгнула она, уперев руки в тощие бока. — Землянка у нас на ладан дышит. Ступай сей же час, проси избу новую!
У самого берега вода была чернее, чем ей полагалось быть под полной луной и звёздами, — чернее, будто в неё пролили смолу, которая не растеклась, а застыла плотными неподвижными языками. Старик произнёс свои слова, и давление вернулось — небрежно, лениво, почти неохотно. Наутро на месте гнилой землянки стояла крепкая изба.
Старик глядел на новую избу без всякой радости. Он знал, что это не последняя прихоть его жены, и в глубине груди, там, где у других людей живёт жалость, у него на миг шевельнулось что-то — но жалостью оно не было.
***
Недели не прошло, как старуха, обжившись в новой избе, поглядела на мужа с тем особенным холодком, с каким смотрят на более не ровню.
— Негоже мне в такой избе сидеть, — сказала она, хотя родилась от простой крови и кроме тяжёлой крестьянской жизни никакой не ведала. — Хочу быть знатной боярыней, с дворней да домом каменным. Ступай, скажи ему!
На третий раз старик шёл к берегу дольше обычного — не потому, что ноги не слушались, а потому, что не было нужды в спешке. У кромки воды стояла тишина. Где прежде был ровный горизонт, теперь смутно, как сквозь толщу слюды или нечистого стекла, проступали очертания стен из неведомого камня, геометрия которых не желала укладываться в голове. Нельзя было сказать, сколько у тех стен углов и есть ли у них верхний предел.
Он позвал, и ему ответили. Вечная скука разбавилась немного интересом — так наблюдают за муравьём, несущим ношу непомерно больше себя самого.
Дай же ей то, о чём она просит.
Наутро старуха проснулась в каменных хоромах, среди слуг, которые двигались чуть-чуть неправильно: слишком свободно гнулись их суставы, слишком долго не моргали глаза. Но старуха этого не замечала, занятая тем, что била холопов по щекам за нерасторопность. Первым из этих холопов сделался её собственный муж, которого она приставила мести двор.
Старик мёл и молчал. Ему ведомо было, что и это не конец.
***
Прошёл месяц, и старуха, невзлюбившая уже и боярский чин, послала за мужем, чтобы объявил: желает она быть царицей.
Берег изменился так, что старик едва узнавал место, где пролежали его чёрные камни тридцать лет и три года. Рыбацких лодок на отмели давно не было — все ушли к дальним берегам ещё с прошлой луны, и никто в деревне не говорил вслух, почему. Звёзды над водой мигали неправильно, будто их заслоняло что-то огромное, непрерывно двигавшееся по небу. Вода не билась о берег, а колыхалась без ритма, вся разом и целиком, до дна.
Старик стоял на берегу без страха: он, верный слуга, давно перестал бояться. Страна снов вновь открылась ему.
Пусть жажда власти растёт вместе с властью, ибо жажда, возросшая до предела, пожирает сама себя.
Старуха стала царицей. У неё были стрельцы у ворот и бояре в передней, а старика она однажды велела высечь на конюшне за то, что осмелился явиться к ней в драной рубахе. Стоя перед конюхом, занёсшим кнут, старик впервые за тридцать три года улыбнулся, и это увидел кто-то, кроме моря. Но конюха улыбка не удивила и не тронула, ведь сотворён он был из праха и чёрного ила не для удивления, а для исполнения приказов.
***
Корона царская не утолила надолго неистовый голод старухи, а лишь показала, сколько ещё можно хотеть.
— Что мне это царство, — бросила она в лицо мужу, приведённому к ней в цепях для потехи, — когда есть тот, кто правит целым морем? Хочу быть Владычицей морскою. И чтобы тот, к кому ты ходишь, служил мне и был у меня на посылках. Ступай да передай. А не передашь — велю утопить тебя у того берега, где вы с ним якшаетесь!
Настал час, который старик предвидел ещё прежде, чем принёс венчальные клятвы в церкви много десятилетий назад, неизбежность которого понимал лучше, чем кто-либо из живших когда-либо — ибо всю свою долгую жизнь учился понимать меру людей и вещей.
Небо не потемнело — оно как будто раскрылось, обнажив такое, что не полагается видеть простому смертному: звёзды вновь сместились, и провалы черноты между ними стали математически выверенными, словно искусственными. Вода у берега поднималась и опускалась, дышала — медленно, глубоко, всей своей необъятной толщей. Там, где горизонт должен был разделять небо и море, возвышались стены, шпили и башни циклопического города архитектуры настолько старой и неправильной, что смотревший на эти стены, шпили и башни дольше двух ударов сердца рисковал никогда уже не увидеть мир прежними глазами.
Старик произнёс просьбу жены слово в слово — без утайки, без страха, почти с удовольствием выговаривая вслух то безумие, что она вложила в его уста.
Ни в одном из бесчисленных снов Великого Древнего не было гнева, он по-прежнему изучал своего преданного слугу с любопытством. Так исполинская нога заносится над муравейником — не по злобе, а просто потому, что иначе не бывает в природе: великое изничтожает малое и продолжает движение.
Она готова. Путь открыт. Море не спрашивает, кто идёт ко дну, оно принимает всех одинаково.
Старик вернулся в царские палаты и передал жене ответ слово в слово, не убавив и не смягчив не звука. А после стоял у окна и смотрел, как она уходит в темноту, простоволосая, в одной ночной сорочке, всё убыстряя шаг, словно кто-то мог бы её остановить.
Наутро палат не было. Не было ни стрельцов, ни бояр, ни цепей, в которые холопы заковывали старика для потехи — всё это больше не имело значения. Сведущий в тайных знаниях может создавать мирские блага, но не нуждается в них, ведь разум его пресыщен. На прежнем месте, там, где тридцать лет и три года стояла землянка, вновь стояла землянка. Та же самая, с гнилой, прохудившейся крышей, скрипучей лестницей и сбитым порогом. У порога лежало треснувшее корыто, в корыте — небывалой красоты чёрная жемчужина, которую старик запер в особой шкатулке.
В землянке старухи не было, но пропала она не бесследно. По песку к воде тянулась борозда: широкая, гладкая, точно нечто грузное волокло себя к морю, не используя ноги — которых у него, быть может, и не было уже вовсе. Дважды у самой землянки борозда изгибалась и делала небольшие петли — так путается в собственном дворе всякий, кто тридцать лет и три года ходил в одну сторону, а теперь должен запомнить, что дом его уже не здесь.
Деревенские, встречая старика в последующие дни, справлялись лишь о его здоровье и ни разу — ни разу! — не спросили о его жене, будто имя, каким её называли, выпало из их языка вместе с нею.
Море было щедро к старику: оно всегда охотно платило тем, кто доставлял груз в целости и сохранности. Море знало, и старик тоже знал: настанет день, и новая женщина войдёт хозяйкой в нищую землянку, чтобы за тридцать лет и три года обратить душу в чёрную жемчужину. У самых верных слуг Спящего в Р’льехе на земле и под небом очень много времени.
В безлунные ночи, когда прилив подступал к самому порогу, в шуме воды можно было расслышать пение — множество голосов сразу, тянущих фразы в отчётливом ритме. Один голос в хоре был тоньше прочих и всё ещё помнил, как браниться по-человечески, но покорно учил новые слова.
Пх’нглуи мглв’нафх Ктулху Р’льех вгах’нагл фхтагн.
Старый колдун слушал этот хор, лёжа на печи, и думал, что поют на редкость слаженно.