Work Text:
Одетта зовёт Водяницу девочкой-помадой – за глаза, по секрету и только потому, что она вся в ней перепачкана.
Но ни в коем случае не буквально: Водяница никогда не оставляет пятен, даже мокрых от своей водяной сути, и всегда так безоговорочно идеальна, что Одетте приходится щуриться — от её непревзойдённого блеска.
Следы — они внутри и зовутся пресловутой любовью.
Одетта старается не смотреть вперёд, иначе рискуете встретиться взглядом с Водяницей — в зеркале. Пальцы находят расчёску, зубчики разглаживают волосы: мягкие, волнистые, так ясно похожие на речные водоросли, поцелованные светом полной луны, и Одетта всякий раз хочет уткнуться в них лицом, чтобы аромат миндального масла пощекотал нос. Но не может. Ей этого нельзя.
Ей нельзя давать себе волю, переступать границы и к ним же прикасаться, иначе Одетта уже не сможет повернуть назад. Времени вспять не воротишь, и куда проще танцевать в крови, возможно, даже своей, с верным клинком или до боли в теле репетировать балетный номер, или не есть сутками напролёт, потому что она позволила себе на одно пирожное больше, ведь увлеклась на чаепитии, которое устроила Водяница для Одетты и Алёши в комнате отдыха после изумительного перформанса; или насколько же до смешного просто становится заполнять пространство сцены чувствами, когда вспоминается, что ей ни в коем случае нельзя к Водянице прикипать своей всезапрещающей душой, которую она отводит на сцене. Ирония и ещё раз ирония: сколько шаблонов сломается внутри, потому что тяжелее первой любви ничего на свете не найти?
Наверное, свергнуть божество тоже будет проще, чем раз и навсегда запретить себе на Водяницу украдкой поглядывать даже из-под опущенных ресниц.
Фатуи – они не любят. Предвестники особенно — и семей у них почти у всех нет.
Балерины – они несут в себе чувства, чтобы ритуально сжечь их в танце, жертвуют ими ради чего-то большего, чем счастье. Прима-балерины особенно — и струны их ровных спин перенесли и горе, и ужас, и благоговение, и одиночество.
Одетта дважды провалилась: и как член Фатуи, и как балерина — просто потому что ей не хватает смелости разрушить свои чувства.
— Нам нужно устроить ночёвку, — нараспев говорит девочка-помада, и глаза её, такие огромные, такие вместительные для всех невообразимых эмоций, весело закрываются. На ресницах у неё блестят тени для век — посыпавшиеся.
— Ты ведь знаешь, у нас нет для этого времени.
Водяница надувает нижнюю губу и трепещет плавниками.
— Значит, мы должны освободить хотя бы один вечерочек на то, чтобы просто отдохнуть, — вопреки тихому «сиди ровно, не дёргайся» она разворачивается. Девочка-помада – очень въедливый альв; и сияющий. — Ты и я, ночные сорочки, подушки и вкуснейшие домашние печенья. Ну не хмурься — иногда можно! Ах, и мы будем сплетничать! Я кое-что для припасла… Тебе понравится.
Очень упрямая – до смеху, до замирающего сердца. Одетта теряет локон и хмурится, потому что ей предстоит переплетать один узелок, но Водяницу это нисколько не волнует. Она хватает подругу за тоненькое, хрупкое запястье, и Одетта испуганно роняет взгляд куда-то в пол. Теряется — вся: полностью и безвозвратно.
— Скоро пройдёт сезон, поэтому у нас появится чуть больше свободного времени. По крайней мере, у меня… Ума не приложу, как ты совмещаешь две работы.
— Развернись, пожалуйста, мне нужно переплести косу.
Девочка-помада хмыкает, оставляет на руках Одетты свои серебристые следы, которые будут гореть и саднить, и всё-таки садится ровно. Улыбается своему отражению, и сияние её глаз рикошетит прямиком в душу Одетте. Растирая запястье, она едва сдерживает желание обнять Водяницу со спины.
Нельзя Водянице её вот так хватать. Это может закончиться жадностью, до конца выскоблившей ей остатки самообладания, и отчаянными объятиями, ведь Одетта тогда будет больше не в силах сдерживать своих чувств. Её не учили, как приносить на алтарь балета любовь — её, в общем-то, вовсе любви не учили никакой. Свою маму она любила ещё маленькой, до вступления в Фатуи и чуть погодя после первой миссии, а потом – разучилась, но обрела привычку. Мама ей дорога, ей памятно дорог погибший отец, ей по-своему важна Рампана и ценен Алёша, но Водяницу она любит из рук вон плохо. Как раз из рук вон — свои собственные руки. Иначе она сорвётся.
Она хочет взять лицо Водяницы в свои ладони и взглянуть ей в глаза; хочет, чтобы зажурчали колокольчики – её, Водяницы, струящимся смехом. И тогда от Одетты не останется ничего — даже пуант, даже ободочка. Вся она будет в пятнах — блеска Водяницы, водного и с губ её, к которым несдержанно прижмётся.
— Ты же согласна? Давай, Одетта, мы весело время проведём!
Она сдаётся. Девочка-помада запятнала её целиком — быть может, это чудеса водяных: делать всех безотказными и страшно в них влюблёнными.
— Думаю, я смогу выкроить в расписании один вечер для нас…