Work Text:
Поздний зимний вечер был холодным и ветреным. Альбус Дамблдор — застывшая, но живая фигура среди каменных, — стоял, глубоко погруженный в свои мысли, как бывало всегда, когда он навещал кладбище в Годриковой Лощине.
Сказать по правде, за предыдущие десятилетия он появлялся здесь нечасто. Альбусу не требовалось смотреть на могилы, чтобы помнить о них и о тех, кто в них похоронен; он сомневался, что вообще когда-нибудь смог бы забыть о том, что случилось здесь в прошлом, всего-навсего забыв дорогу в Годрикову Лощину.
Он продолжал приходить, хотя визиты его были редкими, и выбирал он для них поздние часы. Альбус понимал, что в это время едва ли найдутся охотники выходить не только на кладбище, но и на улицу, и позволял себе погрузиться в воспоминания. Но каковы бы ни были их глубины, он знал со спокойной уверенностью, что, даже застывшим и отвлеченным, его трудно застать врасплох.
Он узнал бы хлопок аппарации, даже если бы тот донесся издалека, заглушенный зимним ветром.
То, что он услышал сейчас, не было хлопком. Этот звук походил скорее на вспарываемую ткань; нет, кожу — еще живую и обтягивающую мясо, и палочка оказалась в руке Альбуса прежде, чем он смог осознанно решить ее вытащить.
Воздух прямо над надгробием разорвался, выбрасывая на припорошенный снегом камень человеческую фигуру.
***
Когда Геллерт Гриндевальд очнулся, ему было больно, но не это ощущение он заметил первым.
Тупое опустошение, накрывшее все тело, буквально раздавливало его изнутри, словно пять чувств заглохли до едва заметных реакций, а шестое исчезло вовсе.
Геллерт медленно моргнул. Картинка была размытой и нечеткой; веки казались высохшими, мысли — слишком неторопливыми.
Он снова закрыл глаза, с усилием прослеживая собственный разум, отмечая тело, и, мысленно собрав воедино то, до чего мог быстрее всего дотянуться, беззвучно очертил понятие огня.
По правой руке — от шеи до кончиков указательного и среднего пальцев, — прокатилась волна отупелой боли, а потом на исходе ее затеплился скудный лоскуток света.
Геллерт чувствовал его слишком хорошо, но открыл глаза еще раз, чтобы убедиться; да и, к тому же, отказываться от зрения прямо сейчас не стоило.
Сотворенный им бледный лоскут размером с кнат внешне не тянул на огонек или даже на шарик, какую форму всегда стремится принять свет, сотворяемый магией — с палочкой или без нее. Но Геллерт любовался им сквозь полуприкрытые веки, чувствуя слабую пульсацию боли, а потом согнул пальцы и перекатил подобие огонька между ними, вызвав новую волну коротких и мелких, болезненных толчков.
Он растянул губы в слабой торжествующей ухмылке. Снова победа.
— Геллерт.
Он резко сжал пальцы, увлекая огонек в небытие; боль от напряжения истощенных магических сил снова ушла вглубь, заменившись болью физического жеста. Геллерт только сейчас в полной мере осознал, что лежит на чем-то почти мягком — щеку царапала расшитая, гобеленовая обивка; диван? — что вокруг нет ветра, что воздух застоявшийся, но теплый, что огненный лоскут, который он вызвал, совершенно потерялся бы на фоне огня камина, зажженного в нескольких шагах.
Что голос, который произнес его имя, ему слишком хорошо знаком.
Геллерт сел — тоже рывком; левая рука дернулась к поясу, правая взметнулась в воздух; точнее, попыталась это сделать.
Это было не самым удачным решением. Вся боль, покоившаяся в теле, раскатилась по каждому его уголку, как вода в потревоженной чаше, и, Мерлин, этой воды было слишком много.
— У тебя негация, — произнес тот же голос сухо, не без труда пробившись сквозь долгий стон; его собственный стон, с досадой отметил Геллерт, когда снова смог думать. — Будешь сейчас колдовать — сознание потеряешь.
— Знаю, — хрипло ответил он после паузы; и, словно приняв непростое решение, тяжело откинулся на спинку дивана. — Ожидаемо. Аппарация была... интересной.
Негация, магическое истощение после перенапряжения сил. Некоторые суеверные люди боятся ее, опасаясь лишиться магии навечно; однако наука не встречала таких случаев даже в теории. Маги всегда остаются магами, он всегда остается собой — по крайней мере, в тех краях, куда Геллерт успел зайти, потому что всякий раз он ступает немного дальше.
Вот и сегодня — только боль и ничего необратимого, кроме нескольких досадных часов полной беспомощности в компании полудохлого подобия огонька.
Ничего особенного, будь он наедине с собой и в надежном убежище.
Кровяной стук в ушах наконец потеснился, пропуская, кроме слов, и другие звуки. Начинающая закипать вода. Шорох мантии. Железный стук ножа о деревянную доску.
-Ты можешь убить меня, — скорее предложил, чем подытожил Геллерт после паузы, все еще сидя спиной к звукам и щурясь на огонь. Зрение неторопливо восстанавливалось, и внутреннее убранство дома, которое он помнил, снова появлялось перед глазами. — Имею в виду, прямо сейчас.
Он не смог бы сотворить ничего в свою защиту, не говоря уже о том, чтобы по-настоящему защититься от того, кем был его собеседник.
Некоторое время в ответ ему молчали.
— Значит, аппарация, — раздумчиво, но ровно произнес наконец человек, словно не услышав предыдущей реплики; или услышав ее очень хорошо, в чем был уверен Геллерт. — Я думал, испорченный или созданный на скорую руку портключ. Стало быть, слухи неверны. Ты не был в Америке.
— Почему? Был, — Геллерта мутило, огонь казался раздражающе ярким; он бездумно, привычно попытался коснуться его беспалочковой магией, чтобы притушить, и едва успел себя одернуть. — Ужасная страна с глупой пародией на тюрьмы. Не советую — сплошное разочарование.
Вода забулькала, закипая, а после этот звук притих, подчиняясь, должно быть, уменьшенному огню под посудой.
— Межконтинентальная аппарация? — ровная сухость в голосе заметно боролась теперь с чем-то еще. Особым родом недоверчивости. Интересом, не смешанным с алчностью или страхом. Интересом исследователя, способного без промедления и боязни следовать теми же лей-линиями, что вели его самого.
Сколько лет Геллерт не слышал этот тон и этот голос?
— Трансатлантическая, — скромно поправил он. — Из-под антиаппарационных щитов.
Боль идеальными контурами очерчивала кровоток, стучала в голове и шее, мешая держать нужный тон. Его голос невольно дрогнул на последнем слове, сбиваясь сжавшимся горлом. "А ты как поживаешь, Альбус", — планировал он закончить беззаботно, но, увы, не получилось.
Раздался короткий звук быстро приближающихся шагов. Секунду спустя на макушку Геллерту опустилась ладонь, и под ее покалывающим, сияющим, почти поющим теплом боль стала утихать.
Не просто теплом, конечно — магией, парившей сейчас возле пальцев, касавшейся его собственных нервов и точек баланса; мощной, могущественной магией, самой тканью своей знакомой не меньше, чем голос.
Геллерт издал совершенно недостойный звук, похожий на низкий полустон, и опустил голову, пытаясь подставить под магию как можно большую ее часть.
— Особо не поможет — это не целительство. Да и в целом из меня посредственный целитель, сам знаешь, — сказал Альбус Дамблдор с заметной в голосе кривой улыбкой.
— Из тебя никто не посредственный, — глухо пробормотал Геллерт, опершись лбом на собственные руки и с удовольствием закрыв глаза. Чужие пальцы, зарывшись в волосы, медленно двигались и касались кожи через раз, обернутые магией как тонкой, текучей тканью.
— Благодарю. Не хочешь поделиться с миром опытом первой трансатлантической?
— "Моя тюрьма: как сбежать из-под антиаппарационных щитов в подвале американского конгресса одним заклинанием". Боюсь, мир пока не готов.
Пальцы перешли на стриженый затылок и ниже, осторожно нащупывая границы шейных позвонков и начиная надавливать ощутимее. Геллерт чувствовал теперь собственный загривок, очерченный не болью, а этими прикосновениями; вместе с болью понемногу съеживалось и тупое, стягивавшее голову ощущение. Мысли прояснялись, тошнота почти стихла, но с истощающей усталостью даже эта сила ничего не могла поделать.
— Серьезно, Геллерт — как? Антиаппарационный щит перекрывает базовые точки, на что там опираться, на эфир?
— Нормальный щит — да. Но земля там старая, а вот страна младше даже этого дома. С местной магией они не сошлись, наша еще не вросла... мм-м. Это хороший позвонок, не надо с ним так. Я просто... нырнул под щит поглубже и с запасом расстояния взял внизу промежуточную, чтобы опереться.
— Мнимую промежуточную?
— Я же быстренько.
Пальцы на мгновение застыли. Геллерт недовольно поворчал, и они снова пришли в движение.
— Не боишься мне об этом рассказывать?
Геллерт знал, что иногда информация стоит жизни; он сам уже отнимал когда-то то и другое, если не получал добровольно. Знал он и о том, насколько Альбус искусен в легилименции; и что прямо сейчас он вряд ли сможет закрыться.
Он удобнее переместил голову, не сочтя нужным сдержать удовлетворенный вздох — с основания шеи словно скручивали железные тиски.
— А смысл? Во-первых, ты и сам бы додумался, а во-вторых, в старых землях все равно нет таких убогих щитов. Тут я попаду под настоящий, если попаду.
— Попадешь, — согласился Альбус.
— Приятно предвидеть что-то наперед. Трансатлантика... тут по факту просто, даже от мнимой — наиболее значимая точка по ту сторону и максимум сил в рывок. Ощущение, правда, такое, будто тебя через всю Землю насквозь швыряют... хотя, если посмотреть...
— И даже без расщепления, — Геллерт не видел Альбуса, но понял, что помнит — всегда помнил — достаточно, чтобы предсказывать обыденные движения. Покачивание головы; легкая усмешка, обычно не скрывающая уважения за ней. Было ли оно там сейчас? Будет ли?
— Наиболее значимая точка, значит, — продолжал Альбус себе под нос. — Годрикова Лощина как аллегория Даров. Надгробие со знаком? Недурно. Прицельная точность.
Кипение воды дальше, у той стены за спиной, стало более глухим, словно сама вода превратилась в нечто более вязкое, выцеживая соки из того, что было в нее брошено.
— Чт... а, — Геллерт, сбитый с толку, переваривал слова, как кипяток — успевшие угодить в него ингредиенты, отыскав связь не сразу; потом плечи его затряслись от беззвучного смеха. — Альбус. Мерлин мой. Мне так не хватало твоего академизма.
Он отнял руки от лица, выдохнув почти с облегчением и потерев напоследок глаза ладонью — ухмылка еще не сошла с его лица.
— Блестящая теория насчет метаморфии, кстати. Читал про твою статью. Тебя можно поздравить.
— Благодарю, — пальцы на шее исчезли, забирая с собой магию. Шаги, судя по звуку, направились к стене. — Читал про твой поезд. Не могу сказать того же.
Геллерт повернулся, оглядываясь — кожу на шее покалывало, магические контуры тянулись за ушедшим теплом, но само по себе это движение почти не принесло боли.
Альбус Дамблдор, стоявший с палочкой в руке, был на удивление не похож на то, каким его показывали редкие фото в материалах конференций или газетах; в его нынешней позе куда больше было от того, каким Геллерт видел его в последний раз вживую.
Время — прихотливая материя; более прихотливая, чем пространство, но точно так же подчиняющаяся тем, кто имеет достаточно сил, чтобы рискнуть.
— Альбус.
Геллерт проследил взглядом за движением чужой палочки — над подобием то ли кастрюли, то ли котелка, кипевшей все это время прямо над прирученным огнем на столешнице, очистилась от обертки прямоугольная темно-коричневая плитка. Она начала крошиться в воздухе, и крошево это падало в котелок.
Геллерт терпеливо, долго выдохнул, как выпускающий пар дракон.
— Я никого не собирался убивать. Просто... пустил под откос поезд.
Альбус неверяще поглядел на него.
— Это была случайность, — Геллерт оперся локтем на спинку дивана, разворачиваясь к собеседнику. — Альб... Ал. Он должен был быть товарным. С — ох-х, ладно, — с углем и маггловским оружием. Собирался помочь союзнику и устроить громкое и внушительное зрелище. Видишь? — он развел руками, почти недоуменно улыбнувшись. — Случайность. Так вышло.
Избегая смотреть на Альбуса, он скользнул взглядом по пыльным стенам, зашторенным окнам, чехлу от дивана, валявшемуся на полу рядом, словно сдернутым слишком поспешно.
— Ты переехал? Давно?
Плитка шоколада громко треснула по всей длине и смялась, превращаясь в комок шоколадной пыли.
— Порядочно. Живу в Хогвартсе — просыпаться можно попозже. Эйб тоже отсюда перебрался. Может, из-за сквозняков — точно не знаю, в конце концов, мы с ним двадцать семь лет не разговариваем. Диалога как-то не выходит.
Геллерт сжал зубы, глядя в сторону. Некоторое время никто не произносил ни слова.
— Ты не виноват, — сказал наконец Геллерт глуховато. — Я не виноват. Никто не виноват. Это был просто несчастный случай.
— Как с поездом?
Подчиняясь палочке, поток жидкости, консистенцией похожей на горячий шоколад, тонкой лентой взмыл в воздух, спиралью ложась в парящую в воздухе белую кружку.
Геллерт не ответил. Потом он опустил голову, укладываясь щекой на диванную спинку, и попытался закрыть глаза. Он устал больше, чем когда-либо в жизни.
— Выпей.
Полную кружку ему протянули рукой, а не магией. Геллерт втянул носом воздух -
— "Медленная смерть"?
— и выдавил короткую ухмылку, быстро исчезнувшую, как исчезают все бесполезные и утомительные вещи.
Он представлял себе, что в кружке — запах не обманывал, вкус тем более. Простейшее общеукрепляющее — почти бессмысленный, но традиционный способ сгладить проявления истощения. Как и шоколад. Напрямую их, конечно, мало кто смешивает, но если еда у Альбуса могла быть сладкой, она была сладкой.
Конечно, это, возможно, ловушка. Это все еще могла быть ловушка; почему нет.
Геллерт отпил большой глоток. Жидкость была горячей, но не обжигающей.
— Как ты правильно заметил, — неторопливо сказал Альбус, садясь рядом. — В этих краях антиаппарационные щиты солидны и достойны уважения. Особенно в Азкабане.
— У-гум. — Кружка опустела на две трети. — И английские авроры всегда казались мне очень милыми людьми; после Америки я назову их даже способными.
— Лег бы ты, — посоветовал Альбус, не шевелясь. Если бы не слова, он был бы похож на каменную статую.
— Негация, да, — Геллерт сжал кружку обеими руками, глядя в камин и пытаясь не заснуть.
Несколько секунд спустя он сдался — сполз вниз и вытянулся на диване боком, осторожно опустив кружку на пол и упершись Альбусу лбом в бедро. Огонь потрескивал в камине.
— И она пройдет, — мирно прибавил Геллерт, закрывая глаза. — Хочешь со мной разобраться — разберись сейчас. Хочешь отвести к аврорам — отведи до того, как она закончится.
— Нет, не хочу. Утром это обсудим.
Головы Геллерта снова коснулась чужая рука, осторожно, почти рассеянно пробегаясь пальцами. Теперь на них не было магии, но это трудно было заметить.
— Где же твой альтруизм, — пробормотал он полуразборчиво. — Разве милые и способные люди не заслуживают шанса в этом деле?
— Безусловно, — и засыпающий Геллерт услышал старую усмешку. — Только это дело, так уж вышло, не имеет к ним никакого отношения.