Work Text:
Осень прекрасна. Она так прекрасна на самом своем неустойчивом пике, когда только-только спадает жара, а ледяные ливни едва зарождаются на дальних краях небес, уже полинявших слегка, как детский голубой ситец. Небо становится легким, парусится, и облака по нему болтаются как клочья пены по супу, и это совсем не то уже летнее небо, могучее, синее, жирное, масляными мазками изляпанное.
Дышится ранней осенью легко, сусальные закаты растекаются ежевечерне во все ослепительные дали, и даже когда в душе твоей в силу возраста сплошной, кромешный ноябрь – в него капает и капает красной, желтой, голубоватой акварелью. В этом возрасте, когда ты слышишь, как древесина твоя внутри превращается в шуршащую труху, мысли бывают самые необыкновенные, самые странные, все в беспорядочных кляксах осенней палитры, будто кто-то о твою душу бездумно вытирал свои кисти.
Джон, сидя над кипой листов, придавленных с угла чернильницей, чтобы не уносил прощелыга-ветер, давно остановил бег пера и замер, позабыв близорукий свой взгляд на лиловеющей полосе горизонта, куда обрывалось, обрушивалось водопадом море трав.
Мысли его, когда-то, годы назад, полноцветные, накаленные, рьяные, текли теперь сквозь прозрачные сумерки, растворяясь в них по пути бесследно.
Сколько, думалось ему с досадной неспешностью, сколько всего невысказанного так и не осядет на бумагу, не заплывет в чернильные сети. Пишешь, и пишешь, круглый день пачкаешь страницы, а в сущности, письма – это укрощенная выглаженная плоскость, поверхность, по которой можно пустить суда, и они будут плыть, крадучись, меж самыми верхушками исполинских подводных гор, над затонувшими королевствами и континентами, и плавучими замками, и чудищами, неподвластными уму, над всеми проклятыми кладами, которых со дна не достать.
Все эти письма - утлые посудины, груженые побрякушками, провиантом и барахлом, всем, что они способны вынести на себе и не затонуть по дороге.
Он думает о том, для кого снаряжает чуть не ежедневно свои корабли. О том, как золотит его в этот же самый час низко повисшее набрякшее солнце, пока он, задумавшись о чем-то, замирает и колеблется длинной тенью в дымке нежного увядания, вместе со своими садами.
А корабли все скользят и скользят, все летят, доставляя пустячные дары, что совсем ничего не весят.
И чтобы не потопить всю флотилию к чертовой матери, так и не бросишь туда этот сундук, впридачу обмотанный цепями. Откроешь – а там вроде бы ничего.
Вроде бы только слова.
Но этим словам уже никакого моря не пересечь.
Тут зиму хотя бы. Зиму бы пережить.