Work Text:
Я бы мог найти ещё тысячу слов
Для того чтобы не отправить их вам.
От письма - строку, корабля остов,
Выгнутые рёбра, опустевший храм.
Ещё тысяча слов, чтобы быть немым,
Судорогой разума их пережечь,
Пепелище черное, жирный дым,
Граница которую нельзя пересечь.
Я бы мог писать, если б мог писать,
Чтоб вы поняли тяжесть моего сна...
то немногое, что вам стоит узнать,
То что в Монтичелло пришла весна.
(с) Гест
Дорогой Джон, милый мой друг.
Не вздумайте слишком удивляться столь сердечному приветствию, поскольку обстоятельства такой внезапной чуткости у меня известны вам очень хорошо. Я снова ощущаю себя заячьей ногой в петле, лежу на дне прозрачного озера под толщами неподвижной воды, и грызут меня придонные хищники с человеческими глазами.
Да, вы угадали, я снова страдаю мигренью. Что может быть хуже боли, которая не проходит? Боли, которая, подобно осточертевшему гостю, слоняется по твоему дому, пока окончательно не изведет. Остается лежать и безгласно стенать, не зная, когда стихнут его шаги, не дающие ни уснуть, ни умереть безмятежно.
Мне кажется, Джон, мигрень – это когда сама душа кричит о невозможности жить и дышать. Всякий раз думаю, что моя песенка спета, пока не наступает облегчение. Набожная моя кухарка (и не спрашивайте, откуда я черпаю ее афоризмы) говорит, что эти тоскливые боли – терновый венец, доставшийся мне за какие-то грехи от самого Христа. Верите ли, в жизни не встречал определения точнее, хотя и готов возразить, что за какие-то грехи мне досталась эта кухарка, которая как-то раз запекла мне дубовую щепку в пироге, и жив я остался чудом. Не отстраняю ее от кухни исключительно за мудрость. Опасаюсь, что будучи лишен сего, обязательно попаду впросак на Страшном Суде. Одна надежда – что мы с вами там будем вместе, и вы мне чуть-чуть поможете, как всегда помогали.
Знаете, любопытное и забавное наблюдение (только не вздумайте пересказать кому-то, разве только с желанием уязвить) – ни разу мне не довелось наблюдать, чтобы мигрени терзали невежд, мерзавцев и федералистов. Прихожу к выводу, что боль эта дьявольская питается лишь нежными и мятущимися головами, склонными нырять в меланхолию. Какая ослепительная мука, какой чудовищной парализующей силы проклятие. Нет никаких слов и красок, чтобы все это воплотить, да и нужно ли? Не следует потакать назойливому желанию всем и каждому описать свои корчи. Некому даже пожелать их без угрызений совести. Удивлены? Просто попробуйте осознать.
Веки мои слишком коротки, и я даже не могу сомкнуть их. Глаза мои высохли, язык запал от бессилия, каждое движение лица вонзает шипы еще глубже, даже с каким-то сладострастием. Не секунды облегчения, ни одного проблеска. Для чего такой разум дан человеку в дребезжащем сосуде, чтобы оазисы его вмиг выгорали до раскаленной пустыни, где ничего не живет?
И не сочувствуйте мне, друг, не нужно сочувствовать. Я знаю, вы, бедная моя простая душа, никогда не желали мне зла, даже когда слова ваши бывали далеки от любезных.
И я, поверьте, не всегда был вам верен, но всегда был предан. Вам одному и скажу, будучи уверенным, что вы поймете.
Жизнь, Джон, все больше убеждаюсь – лишь цепочка шагов, по петлям и искривлениям коих можно догадаться, в какой из моментов ты был пьян, безумен и слаб.
Я многажды был тем, другим, третьим, но никогда не бывал так слаб, как в эти минуты, когда боль заполняет собой комнаты через окна, захлестывает мое каменное ложе, и рядом кто-то все же есть, а все не те…
Слабость такова, что руки не поднять, боль предупреждает, грозя поднажать, вздумай я шевельнуть хоть одним пальцем. Когда она в настроении, моя терновая госпожа, я могу даже ходить и сидеть, и казаться живым, но не сейчас, не сейчас.
Есть некая ирония и в том, что эдакое положение рук не позволяет создать это письмо в настоящем мире, и суждено ему затеряться здесь, кое-как запечатанным в бутылке, среди океана невыносимой боли. И когда воды эти отхлынут, то навеки его унесут, мой дорогой, незаменимый мой друг.
А я напишу вам о чем-нибудь еще.
О том, например, как безумствуют нынче азалии в моих бесконечных весенних садах.
Вы бы приехали, увидели сами.
Хотя бы разок.