Work Text:
Они еще спрашивают, за что он ненавидит Париж.
Есть ли за что его любить? Есть ли противоядие от этой грызучей ненависти, когда вспоминается кислый смрад городских проулков и дневная духота комнат, плаксивое парижское небо по утрам, расхлябанная порочность двора, убийственная жеманная бессмыслица, изрыгаемая накрашенными ртами, светские скабрезности и лицемерные улыбки, белые лица и желтые зубы, лживые глаза и голоса. Весь Париж был пропитан потом, мочой, пудрой и ложью, и Джон ненавидел его.
Есть ли успокоительное средство? Утешаясь памятью, он скучал. Скучал по волнам воздуха, накатывающим с полей, по запаху влажной почвы, по шерстяному и пшеничному духу своей молодой страны, даже по американской картошке он скучал, даже по грубоватым насмешкам диких недоучек в париках набекрень.
К черту Париж, изъязвленный упадком и вырождением! Рассадник заразы, праздности и блуда, гниющий Вавилон, сифилитичная клоака…
Почему он так зол? Почему так кипят и шипят слова, которых он знает без счету и владеет ими как искусный убийца – отравленными клинками.
В Париже он чувствует себя грязным, липким, ходит, беспрестанно глядя под ноги из опасения поскользнуться на собачьих фекалиях, садится на диваны с оглядкой, боясь подцепить блох от плешивых кошек с закисшими глазами. Содрогается при мысли о том, как манерные развратники целуют своих визгливых размалеванных женщин. Это он-то, трудяга, руками перемешивающий навоз у себя на ферме.
Да он бы тут ел этот навоз, не то что мешал, чище ничего не нашел бы один черт.
Ничего хорошего нет в Париже, нечего вспомнить, кроме злобы и бессилия, и скуки, и тоски.
Нечего, нечего… Город мертвецов и паяцев. Город, в котором он был смешным и нелюбимым чужаком, еще больше, чем дома, чем где бы то ни было.
Город, при одном упоминании которого голос его предает, и слова, его неутомимые послушные рабы, вдруг обретают волю, и выходят, выползают, сдавленные, из темноты пересохшей глотки:
- Зови меня просто Джон. Как в Париже.