Work Text:
Ночь окрашена в особые цвета, принадлежащие только ей одной. Багрянец светофоров пропитан опасностью, а бело-голубые фонари лишь усиливают контраст. Вся прежняя жизнь Джоша залита густым оранжевым светом натриевых ламп, и теперь ему этого не хватает. Вокруг него все по-прежнему, только теперь прямо посреди зияет дыра размером с кратер. Вернувшись в два часа ночи со смены, Джош задерживается на крыльце дома, жизнь в котором ему всегда скрашивали терпеливые и ласковые женщины, — и всего-то в пятый или шестой раз за день вспоминает Пита.
Вопреки тьме и потустороннему сиянию в ней светодиодных ламп, наступала весна, наполняя воздух прохладой надежд. Для работы, конечно, было бы полезно хорошенько рассмотреть распростершиеся под резким светом трагедии, беды и раны. А для всего прочего достаточно и более мягкого освещения. Наступала весна — и, как всегда, по-особенному напоминала о том, чего уже нет. Даже спустя годы, — впрочем, Джош и не вел счет, — это по-прежнему злило и делало больно.
Джош вспоминает такую же ночь холодной весны девяностого. Он стоял в переулке за клубом «Лямур» и наблюдал, как Питер рассматривает небо. Небо было чистым — таким же, как вытертые слепые пятна его эмоций. И среди ночных теней они вдвоем были лишь обрамленными оранжевым силуэтами. Пит был одним из тех немногих, которых он мог пересчитать по пальцам одной руки, перед которыми не требовалось оправдываться за молчание.
— А где-то в лесу, — рокотом прозвучал низкий голос, четкий и в то же время совершенно первобытный, — на кого-то сейчас идет охота. — Питер мрачно прикалывался, как всегда. Чертов Марлин Перкинс [1].
— Далеко ходить не надо, — с сухой иронией ответил ему Джош. — Вон в переулке кот с крысой тем же заняты.
— Эй, пиздаболы, вы тут всю ночь будете торчать письки теребить? — позвал Сол, высунувшись из духоты клуба. Оттуда пахну́ло жаром и присутствием многочисленной публики, томящейся в ожидании.
— А что, хочешь потеребить вместо меня, Сол? — съязвил Джош.
— Всё лучше, чем горячку пороть, — добавил Пит, ухмыльнувшись — что делал не каждому.
Джош последний разок затягивается сигаретой, а потом бросает сыпящий искорками бычок во тьму.
— Пора уже бросить это дело, — бурчит он себе под нос, погрузившись в желчные размышления о том, как отреагируют на это друзья и семья. Точно не так негативно, как члены группы Пита, которой уже нет, какой бы обожаемой она ни была. И он вдруг вспоминает, как они с Питом, двенадцатилетние, слушали радио, и как Пит делал погромче, когда начинала играть любимая песня Нетти.
— Мам, твоя песня, — кричал он, и в ответ через весь дом звучал ее голос:
— Спасибо, дорогой![2]
Завеса паутины времени разделяет его и того парня с востока 18й улицы, хоть Джош и сам сомневается, где сейчас находится. Да и Пита нет. Нигде. И уже не будет.
— Весна, — шепчет Джош, потому что уважает право соседей если не на ночную тьму, то хотя бы на тишину. — Тебе пора, рыженькие сами себя не поймают. Там, в лесу. Во тьме.
Джош готов поклясться, что сквозь соседскую возню услышал смешок. Как расслышал бы этот низкий голос в шуме толпы, в грохоте механизмов, и — иногда, по-настоящему, — по радио. Этот баритон, саму соль земли — опасность и тоску, глубокую и темную. Оттенки, видимые лишь немногим, тени, протянутые сквозь пространство и время.
Джош стоит так еще немного, вдыхая холод ночи, и достает ключи. Но то, что он почувствовал — ушло, если бы он, конечно, верил в существование подобного места, а он не был уверен, что верит. Если кто-то и мог обрести столь ясные очертания сквозь смерть...
— И снова здорово, — сказал Пит, когда они вернулись в клуб. — Чё думаешь?
— Соснем хуйца, полагаю, да пох.
— Ну хоть в чем-то мы должны быть хороши, а?
Они ухмыльнулись друг другу, а Джош улыбнулся себе под нос, открыл дверь и вошел в дом, в котором бывали все, кого он любил. И чувство отсутствия не таким уж и незваным гостем проследовало за ним.
Наступала весна, но было холодно. И в этой ночи все незримые ищущие обретали покой.