Chapter Text
На большом плоском камне посреди древнего кромлеха раскинулся человек. Робин Локсли, Сын Хэрна. Казалось, он спал, положив под голову свою накидку. Легкий ветерок играл с его волосами, закидывая на лицо темные пряди. Но это ничуть не тревожило его сон — причина пробуждения была другой. Внезапно он вздрогнул всем телом, широко открыл глаза, глотая ртом воздух. Сел, положил руку на грудь, словно пытаясь успокоить сердце, бьющееся о ребра, как птица в клетке. Вытер рукавом покрывшееся испариной лицо и, все еще тяжело дыша, снова распластался на камне.
Он лежал там почти без движения довольно долго, прикрыв глаза и слушая ветер в кронах деревьев. Ждал, когда восстановятся силы, и думал, какой любопытный ему привиделся сон. Или нет?
Робин уже начал потихоньку привыкать, что как сын бога и король леса может видеть и чувствовать разные вещи, недоступные другим, но сегодняшнее видение его слегка... удивило. Если не сказать потрясло. Хотя бы тем, что в него каким-то загадочным образом пролез враг. Однако ничего такого враждебного тот во сне не делал, просто стоял на поляне рядом с большим дубом, каких много тут в Шервуде, а недалеко его конь пасся — та еще зверюга!
Единственную поездку на этом чудовище Робин запомнил на всю жизнь, и это были далеко не приятные впечатления. И если бы только конь! Странная была поездка, хотя во всей той истории, можно сказать, загадка на ребусе ехала и тайной погоняла. Начиная с Джанетт, которая... Тут Робин понял, что не с нее начинать надо, а с Гизборна.
Он очень хорошо почувствовал и запомнил момент, когда все странности истории начались — как раз спрашивал рыцаря, хотя... Ну себе-то чего врать? Допрос с пристрастием это был, а короче — пытка. Он хотел узнать, какой тот может заплатить за себя выкуп.
— Сколько стоит твоя жизнь, Гизборн?
— Ни-че-го!
Да, он получил ответ, в который не поверил. А не поверил, потому что так быть просто не могло. Как потом оказалось, могло, еще как.
Но именно в тот миг Робина внезапно затошнило, в груди сдавило, в затылке заломило так, что в глазах потемнело, и в висок кольнула мысль, что, если уж кому-то так неймется без выкупа, надо не пялиться исподтишка на полуголого пленника, а ехать к шерифу и с ним об этом самом выкупе договариваться. Да, вот прямо сейчас ехать, если кто не понял. И живо, ноги в руки!
Это явление было уже более-менее знакомым. Не привычным, но знакомым, потому что мысли так приходили уже не в первый раз, и прошлый раз Робин с удовольствием предпочел бы забыть, да не вышло, как ни старался.
Тогда Гизборн сжег мельницу... Робин был очень близок к решению его убить, перед этим позволив Скарлету и паре других своих людей утолить жажду мести. Да, Мачу тоже. Думал, это поможет уменьшить боль брата. Но внезапно возникшее в голове «Ты, что, белены объелся?» с последующими ощущениями заставило живо отказаться от этой затеи. Только вознамерился убить Гизборна в честном поединке, как уже тот отказался с ним драться. И Робин решил расправиться с Лесничим Гаем по-другому. Но сейчас он уже был совсем не уверен, что...
Да, умом он понимал, что Скарлет прав, и лучше было бы, чтобы лошадь привезла труп своего хозяина, но при мысли о таком развитии событий внутренности скрутило от такой дикой боли, что Робин чуть сознание не потерял. Хорошо, хоть не заорал на весь лес. Да и вообще еле в себя пришел.
И тут то же самое. И опять Гизборн.
Дальше — больше. Ведь не он тогда управлял этой лошадью, к чему себя обманывать? Проклятый жеребец словно шел сам или им управляло что-то со стороны. Или кто-то. Робину тогда показалось, он услышал в шелесте листьев под ветром обрывки фраз и слов, а единственное, что удалось разобрать из этого невнятного бормотания: «Туда одного, обратно двоих, скачи прямо, скачи быстро». И слова были обращены точно не к нему.
Может, Хэрн как бог всего живого так явил свою волю? Другого объяснения у Робина не было. От него требовалось просто в седле удержаться. К слову сказать, уже одно это осуществить было очень нелегко — иметь дело с шерифом оказалось гораздо проще, хотя и тут без странностей не обошлось. И еще Робин не понимал странную реакцию на него аббата Хьюго, словно тот не его видел, а по крайней мере черта.
Тогда в замке Робин очень плохо соображал и мало помнил, что именно вытворял и говорил — оно изнутри перло вместе с абсолютной уверенностью в правильности действий. Вот так надо! И ни контролировать, ни помешать этому Робин не мог.
Но ведь сработало!
А потом был обратный путь на той же лошади, да чтоб он еще раз с ней связался! И тут странное — уж больно быстро доехали, даже слишком. Причем что туда, что обратно. Или просто так показалось? Но как они с тем вилланом оба не грохнулись с гизборновского жеребца и не свернули себе шеи, тоже осталось загадкой. А ведь могли, и легко — дьявольская скотина неслась во весь опор, не разбирая дороги, чуть ли не напролом, но в подозрительно правильном направлении.
А самое странное из всего произошло именно по возвращении.
Робин не помнил тот момент напрочь, но Марион потом рассказала ему, что, когда они целовались под деревом, он вдруг как окаменел и несколько минут стоял неподвижно и ни на что не реагировал, сколько бы она его ни тормошила и ни пыталась докричаться. Точь-в-точь второе дерево. Она была почти в панике и хотела позвать на помощь, но Робин пришел в себя так же внезапно, как и замер. И еще она сказала, что после того окаменения вид у него был... В общем, нормальное состояние вернулось к нему только спустя несколько часов. Как раз до Элсдона почти добрались. Жене своей Робин тогда поверил на слово.
Кроме того, очень необычное начало твориться, не успел он «отмереть». А именно — прибежал Мач и сказал, что Тук едва успел вытащить Гизборна и спасти его жалкую жизнь и шкуру. А сейчас монах с Маленьким Джоном пытаются привести рыцаря в чувство, хотя утопленником тому пошло бы быть больше. И при этих словах Робин почувствовал, как в висок опять больно кольнула очень неприятная мысль, что монах-то спасает сейчас жизнь и шкуру не столько Гизборна, сколько всех остальных причастных, и собственную в том числе. Им всем просто повезло, что рыцарь оказался сильнее и выносливее, чем каждый из них, окажись они на его месте. Случись обратное, не расплатились бы. Ни по отдельности, ни скопом.
С этой мыслью в голове Робин тогда подошел к озеру и увидел, как его люди уже отнесли Гизборна на берег, положили рядом с горящим костром и накрыли его плащом. Выглядел рыцарь, конечно, не лучшим образом. Его трясло, как в лихорадке, и тошнило вдобавок. Но Робин не сомневался, что Гизборн быстро придет в себя, нужно только как можно скорее оставить его в покое и тепле. Это знание шло опять откуда-то изнутри, с абсолютной уверенностью, что после всего случившегося такое решение будет не просто самым разумным, а единственно правильным.
Сам же он чувствовал себя настолько обессиленным, что едва держался на ногах, но списывал это на поездку за мужем... Как ее?.. В общем, этой... Джанетт из Элсдона.
Она, кстати, тоже там была и ругалась, как сапожник, но при виде Робина вдруг замолкла на полуслове, будто брань и проклятия в горле застряли, а ее лицо прямо перекосило от ужаса. Она вцепилась в своего Томаса, кажется, и потащила его прочь, только у нее ничего не вышло — тот как в землю ногами врос. Так и стоял, раскрыв рот, как рыба, выброшенная на берег.
Не удостоив эту парочку дальнейшим вниманием, Робин сделал знак рукой, и стоящий недалеко Назир тут же подошел к нему и помог снять доспехи. А затем сарацин положил их рядом с бесчувственным Гизборном.
Робин обвел глазами своих людей. На их лицах была настороженность и даже тревога, у него создалось впечатление, что они его... Да, они его боялись! Все, кроме Назира. Тот скорее был напряжен, как перед лицом неизвестной опасности, когда не знаешь, чего ждать и как действовать, но при этом очень хочешь понять, с чем столкнулся.
— Всё здесь?
Робин в первый миг даже собственный голос не узнал, ведь такого тона он за собой никогда не замечал. Словно не голос это был, а латная перчатка, обернутая в мягкий мех. И этой «перчаткой» он сейчас... Или не он?
— Ничего больше не забыли?
А ведь как не сам сказал. Или все-таки сам?
Тук, втянув голову в плечи, торопливо засеменил куда-то в сторону, через минуту принес остальную одежду с оружием рыцаря и сложил все рядом с доспехами. Задумавшись на миг, вытащил из своей сумки фляжку с бренди и поместил ее сверху образовавшейся кучи рыцарского тряпья. А потом взял одно из расстеленных на траве одеял и накрыл им Гизборна, стараясь при этом ближе чем на шаг к нему не подходить.
Маленький Джон, не сводя глаз с Робина, пихнул Скарлетта в бок. Тот отцепил от пояса отобранный у Гизборна кошель и кинул на кучу одежды. По лицу было видно, как бывший наемник не хотел этого делать, хоть и вынужден. Но только он раскрыл рот, чтобы высказать все, что думает по этому поводу, как Джон предупредительно отвесил ему хороший подзатыльник со словами:
— Да уймись ты уже! У нас тут и так неприятностей... В общем, хоть жопой ешь!
Наконец Робин справился с собой и со своим голосом и произнес, кажется, уже точно сам и почти привычным для себя тоном:
— А теперь мы уходим.
Но даже эта простая фраза подействовала на его людей словно щелчок кнута на вола. Минуты не прошло, как на берегу озера остались только начинающий приходить в себя Гизборн и его конь.
От этих воспоминаний Робин еще раз поежился и решил про ту поездку и вообще всю историю больше не думать, а сосредоточиться на остальном содержании необычного сна.
В видении он подошел к рыцарю так близко, что можно протянуть руку и дотронуться. Гизборн вдруг резко повернулся и уставился прямо на него, но не злобно, а настороженно, словно вместо него увидел что-то другое и не знал, как ему поступать.
Взгляд был немного испуганным, напряженным, и в тоже время в нем сквозили интерес и любопытство. Но какие у Гизборна, оказывается, живые и яркие глаза, почти синие! А раньше казалось, что они какие-то бесцветные, холодные и пустые. Порыв ветра растрепал пряди светлых, как будто выгоревших на солнце волос. Почему-то нестерпимо захотелось коснуться их. И лица тоже.
Но вот дальнейшие воспоминания как отрезало, а ведь что-то было! И сколько бы Робин ни старался вспомнить, ничего не вышло.
Видение должно было оставить после себя хотя бы толику ненависти, на худой конец неприязни и раздражения — с таким-то персонажем! Но их почему-то не было. Только ощущение внутри, больше похожее на тоску о чем-то очень желанном, но так и не случившемся. О чем?
И вот это послевкусие было куда страннее и загадочнее самого сна, если то видение, конечно, было сном. А такой уверенности как раз не было. Робин уже переживал нечто подобное в последнее время — после кубков Хэрна он видел как наяву многие странные, даже страшные вещи, и что он при этом чувствовал... Сейчас сходство некоторых ощущений, мягко говоря, настораживало. Вот хоть само «пробуждение» — словно не проснулся, а... Ожил.
Сердце вдруг заныло, и стало больно так, что потемнело в глазах, словно в грудь воткнули кол. Но боль быстро прошла, и Робин облегченно вздохнул.
Он полежал на камне еще немного, восстанавливая силы и пытаясь понять, что происходит. Так и не пришел ни к какому мало-мальски определенному выводу. Нехотя поднялся со своего ложа, взял прислоненный к камню лук и обвел глазами кромлех, сожалея, что надо уходить. Уже давно пора было возвращаться в лагерь, где его наверняка заждались, если не потеряли. Он тяжело вздохнул, провел рукой по камню, будто прощаясь, и скрылся в лесу.