Chapter Text
Всё началось…
Если верить учёным, то с Большого Взрыва, если переводить на личное, то с рождения, когда впервые закричала, а если именно про эту историю, то когда Федя познакомился с Костей.
То была любовь с первого взгляда, как в романах, и совершенно не важно, что в этих романах писали о парочках другого полового состава. Лена видела, Лена понимала, Лена кожей ощущала федино восхищение, вдохновение и, что уж там, вожделение.
Такое бывает чаще, чем принято говорить, и обычно остаётся где-то в узких рамочках «очень хорошей дружбы». Осталось бы и сейчас, обязательно осталось, но тогда Лена как раз попала в интернет и открыла для себя очень много разного. Нехорошо, конечно, тратить ценные байты не на работу, но коллеги, Лена точно знала, тоже припали к новому источнику, кто-то спорил на форуме про хоббитов, кто-то искал книжки, а кто-то просто травил байки. В больнице всего хватает, может, и хоббиты заходили полечиться…
Вот руководствуясь прочитанным, Лена с Федей и поговорила. Она очень ясно осознавала, что ничего плохого ей эта любовь не делает, Костя хороший, сынок у него славный — отчего бы не прибрать к семье? Самой ей Костя не нравился так, чтоб пылать и гореть, но понять, отчего горит Федя, Лена вполне могла.
Вся эта дипломатия тянулась очень долго, пока не привела наконец-то к тому, что мужики оказались в одной кровати и сделались исключительно по-дурацки счастливыми. В отсветах этого счастья и Лене было распрекрасно, потому что о ней не забыли, а напротив, словно бы разместили на некоторый пьедестал, а то и Олимп. Опять же, дитё… в педиатрию она пошла когда-то именно из-за любви к маленьким и скопом обожала их всех, трудных, запущенных, кусачих и колючих, ноющих, орущих, бубнящих, но искренних и чистых.
К тому же два мужика в семье лучше одного, особенно когда пора картошку копать.
Лене нравилось, как она всё устроила, к чужой страсти она была снисходительна — у самой так никогда не получалось, то, что было с Федей, росло из дружбы и понимания, а не буйства гормонов.
Ходить беременной ей тоже нравилось очень, хотя закон подлости работал на полную. Врачи всегда носят тяжело, словно природа издевается — мол, стоишь на пути естественного отбора, так попробуй его на себе. Сонечку она едва не потеряла, Федя с Костей хором рехнулись от страха, перевернули Питер вверх дном и выловили-таки банду, из-за разборок которой случился тот взрыв. Говорили, дельце было гнилое и поганое, подробностей не рассказывали, но Костя месяц пролежал в больнице с простреленной ногой, а ещё…
А ещё потом они привели домой Юру.
Юра был кошмарный.
Неприкаянный, злой, гордый, недолюбленное дитя, сортовой сорняк, человек-оксюморон и человек-приключение. Попыткам приручить себя он яростно сопротивлялся, но всё равно приручался. Смотрел своими синими глазищами, таскал картошку и сахар с рынка, ловко укачивал Сонечку и сонно извинялся: теперь бежать пора, ещё своих двое.
Со своими у него было неладно. Брак, устроенный по классическому залёту, развалился ещё до того, как родились близнецы, но Юра жил в понятиях не бандитских, как бы ни хорохорился, а самых старомодных, с честью и достоинством. От этого у Лены в сердце что-то тянуло и приливало к груди молоко — тяжело, жарко, болезненно.
Заметил это, конечно, Костя, а разговаривать заставил Федя — помнил, небось, как она сама изводила его беседами. Лена признавала, что пропала и попала, но не собиралась ни словечка об этом говорить. Это бы сделало всё сложнее и хуже. Ей и без того хватало сложностей.
Так бы оно и шло — жизнь неумолима, — и забылось бы однажды, затянулось тиной, утонуло… но через год юрину жену пригласили в Гарвард. Женечка вообще была один сплошной интеллект в оболочке тонкой-звонкой девушки, с семейной жизнью её, как она выражалась, «бес попутал», и глаза у неё загорались только от космической физики. Американцы, кажется, тоже оценили.
Лена не знала точно, как и что они обсуждали. Ей остались только факты: Юра с Женей развелись, она улетела в Штаты, а дети остались с Юрой, ушедшим в декрет. Генеральша Хмурова относилась к таким вещам с энтомологическим интересом — она и сама была тот ещё экспонат, единственная женщина в генеральском звании, — и благосклонно отпустила.
— Ну теперь-то хватай за яйца, Ленка, — дразнил Костя. — Вот разобрало-то тебя от Юрки, как по мне, мужик он хороший, а смотреть некуда, то ли дело Фёдор!
За этими словами обычно следовало хватание Феди за что-нибудь выступающее.
— Я насчёт тебя то же самоё Фёдору сказала, — высокомерно отвечала Лена. — И не буду я никого хватать, ему и без меня проблем хватает!
— Ты не проблема, а решение, — говорил Костя, глядя ласково. Любовь между ними была самая нежная, просто совсем-совсем бестелесная, этакая сонастройка душ на высшем уровне. — Советы твои хорошие, вот себе и посоветуй.
Лена бы молчала всё равно. Вдруг заговорит — а Юре это не понравится, ну куда ему… ну зачем… и приходить больше не станет? Будет приветы передавать, как шапочным знакомым.
Да, Лена бы молчала, но в тот вечер Юра достал откуда-то билеты на «Травиату» и решил вывести её в свет. Феде с Костей тот свет и даром не был нужен, поэтому они забрали всех малышей, Игоря с дружком Игнатиком — да и махнули на дачу. Дома стало так тихо и так пусто, что Лена испугалась стука собственных каблуков.
— Ну, Юра, красиво? — тихо спросила она.
Вряд ли было. Живот после Сонечки остался мягким, старое, немодное уже бархатное платье совсем невыгодно его обтягивало и затёрто лоснилось на бёдрах…
А Юра встал на одно колено, как в кино, и поцеловал руку, едва коснувшись горячими губами.
Что с нею сделалось, Лена не знала сама, полыхнула спичкой, сразу — и в пепел, дрожь от пальцев разбежалась по всему телу, защекотала позвоночник. Она дёрнула Юру за руку, вынуждая встать, потянула к себе, вцепилась не поцелуем, а укусом — и ни в какую оперу они не пошли. Да и платье порвалось.
После, узнав сразу, негодники Федя с Костей гоготали гусями, поздравляли и твердили: ну наконец-то. И двух лет не прошло.
Жизнь устроилась дурацкая, суматошная, на три дома, на четверых детей, но всем нравилось.
«Потому что мы живы», — говорил Костя, вывесившись курить в окно.
Что-то той проклятой и благословенной зимой, когда родилась Сонечка, его перевернуло, переломало, но склеило потом лучше прежнего. Кинцуги, — вспоминала Лена, — искусство делать трещины и разломы красотой.
***
Время шло, а люди, которым пригодился бы совет — неприличный, идущий вразрез со старой, отсыревшей и одрябшей моралью — не заканчивались.
В тот вечер они с коллегами праздновали смену главврача — прежний был редкая сволочь, закономерно ушёл на повышение, но теперь хотя бы напрямую не мог полоскать мозги. Лену слегка развезло уже с первой стопки, поэтому, увидев, как за соседним столиком напивается горюющий мальчишка, она не смогла не подсесть к нему.
Как же этому щеночку не хватало… всего. В первую очередь кого-нибудь, на кого он мог опереться, кто признал бы его чувства и протянул бы руку; Лена не была уверена, что мальчик хоть что-то запомнит, слишком много выпил, но говорила с ним, потом вызвала такси до его общежития, надеясь, что мальчик верно помнит адрес, довела до двери и оставила записку, наспех нацарапанную по пути.
***
Дети росли и становились уже не детьми. Игорёк, отцова копия, пошёл в полицию, потом и Дима, вечный его хвостик, за ним. Вера, с детства готовая перевязать лапку каждой встречной собаке, закончила ветеринарную академию, Сонечка бросила филфак на втором курсе и подалась в бармены. Лена не очень понимала, отчего смешивание маргарит и отвёрток приносит дочке столько денег, славы и радости, но удивлённо-счастливо наблюдала, как Сонечка летает то в Милан, то в Мадрид, проводит семинары и курсы. Чудеса! Но раз ей хорошо — значит, так и надо.
***
— Олег сегодня приедет! — сообщил Дима примерно в сто пятнадцатый раз.
— Мы все в курсе, — буркнул Игорь. — Настучу ему по башке.
— Вы варвары, — сказал Серёжа с большим умилением. — Драчливые питекантропы.
Лене было очень интересно, что за волшебный парень смог завоевать сердце колючего, недоверчивого, такого же вечно одинокого, как отец, Димы. Юра добавлял, что лично пожмёт этому человеку его мужественную руку. Дима, разумеется, дулся, стратегически прятался у Игоря за спиной и оттуда говорил, что не все тут такие любвеобильные, как неопределённое число родительских фигур.
Заурчал во дворе мотор, Серёжа выскочил встречать. Лена прикрыла полотенцем пирог и пошла за ним.
Некоторые мальчики меняются очень сильно, «был волчонок — станет волк», изменился и этот. Только глаза остались прежние, прозрачно-серые, грустные, как у хорошей собаки. Зато он научился улыбаться. И улыбнулся:
— Это вы!
— У судьбы странное чувство юмора, — согласилась Лена.
— Просто некоторые семьи создаются на небесах заранее, — предположил Игорь. — И наше дело — не продолбаться по пути.
— Мы продолбались, — фыркнул Олег. — Но всё вышло как надо.