Work Text:
Что за чудо была лавка господина Мори! Что за волшебное место, таинственное, по-настоящему магическое, что каждый бродяга стремил заглянуть, прильнув к начищенным, прозрачным стеклам витрин.
Как умелы были руки его, как проникновенны слова, слушать бы их да целую вечность, глаза закрыв, растворившись в ровных чарующих звуках – и ведь Осаму слушал, слушал послушно, безропотно, качаясь из стороны в сторону, будто маятник в старинных часах, висящих аккурат над прилавком. Слушал, ощущая, как медленно сокращаются мышцы, как движется лицо, непривычно живое, податливое, словно тесто под руками пекаря – лепи все, что пожелаешь.
Осаму же пока что не знал, каким станет после, как только закончит свое действие чужая магия. Лишь подчинялся покорной марионеткой, делая так, как хотелось хозяину ли, создателю ли – о, как же сложно понять!
– Ну вот, – сказали ему, прежде чем отстраниться, позволяя открыть глаза и вновь увидеть мир, пусть даже пока что для Осаму этот мир был не больше картонной коробки, дивной лавки часовщика и волшебника, – так же лучше намного, не правда ли? Потрогай, Осаму. Потрогай и запомни. Это – улыбка.
И Осаму не решился перечить: послушно обвел пальцами собственный рот, его приподнятые уголки, припухшие мягкие губы, чуть разомкнутые, совсем немного, так, как наверняка понравилось бы учтивым покупателям и их спутницам, слишком впечатлительным и эмоциональным – достаточно лишь зацепить их внимание, показать фокус, крошечный клочочек магии, владеть которой Осаму пока еще только учится, и они навсегда запомнят дорогу сюда. И придут еще, еще и еще, пока карманы Осаму не станут полны звоном монет, золотисто-ярких, как будто раскрашенных солнечными зайчиками.
Осаму запомнил улыбку, как запоминал многие правила в лавке хозяина – так не хотелось вновь возвращаться в пыльный чулан, вновь со скуки забываться сном, покрываться пылью, как многие другие, запущенные и заброшенные, недоделанные вещи. Ненужные больше никому, раз господин Мори отказался от их доделки.
Осаму не хотелось быть ненужным.
Осаму хотелось стоять за прилавком, приветливо встречая гостей. Показывать им товары, оборачивать те в приятно шелестящую бумагу. И улыбаться.
Улыбаться!
Что за чудное слово! Что за странные порядки!
Но, наверное, это даже нормально? Нормально для людей, обычных и настоящих, а, значит, Осаму нужно постараться, чтобы однажды стать таким же.
Стать полноценным человеком.
С Накахарой Чуей он познакомился далеко после – его привела Озаки Кое, опасная женщина, ужасная, во всех смыслах отвратительная, как характеризовал ее господин Мори за несколько дней до непосредственной встречи, случайно, интуитивно, видимо, ощутив ее приближение. Бурчал себе под нос, бесконечно перебирая склянки на самых верхних полках, будто бы на них еще осталась хоть одна крупица пыли. И смущенно запинался на каждом новом нелицеприятном слове, как мальчишка, не более, но кто такой Осаму, чтобы осуждать его?
Ему самому было страшно столкнуться с Озаки Кое лично.
Ему было страшно интересно наконец увидеть человека, вводящего хозяина в настоящий трепет. Ведь до этого – были лишь простые люди, такие далекие от их мира, такие простые, хоть и богатые, уважаемые, сплошь закутанные в меха, бархат и почтенные морщины.
О, да, Осаму немало повидал их.
Но таких, как Озаки Кое, таких, как Накахара Чуя, еще никогда не видел.
Они были особенными, догадался Осаму сразу же, едва взглянув в их сияющие глаза, не успев даже дрогнуть губами, чтобы привычно, выученно улыбнуться.
Они были людьми, и то – было величайшим преимуществом их существования.
И настоящей пропастью, мгновенно лишив Осаму надежды и возможности пригреться в их тени.
На подобных ему обычно смотрели сквозь пальцы. Не замечая. Или даже – не видя.
Но, тем не менее, несмотря на все многочисленные «но», Накахара Чуя оказался первым, кто увидел Осаму. И кто захотел, по-настоящему захотел быть с ним рядом.
Поверить в это до сих пор было так сложно.
Однако это было так. До самой последней минуты, проведенной рядом, до каждой улыбки, уже не машинальной, но искренней, настоящей и человеческой – ее не узнал бы хозяин, не поверил, что когда-то сам научил ей Осаму, такого равнодушного, такого пустого внутри, как идеально заведенный механизм сплошь из железа и холода.
Но Чуя был опасен – ровно в той же мере, насколько была опасна его наставница. Теперь-то Осаму и в самом деле смог понять, что же именно тогда имел хозяин за всеми теми словами.
– Что за ерунда, – возмущался Чуя и забирал у Осаму половину тяжелых коробок – драгоценных, новых элементов, книг и записей, о, как же зол будет хозяин, прознав, что Осаму дозволил кому-то касаться их до себя! – Не отправят тебя за это в чулан! И не посмеют наказать!
– Да как так можно! – бурчал Чуя снова, провожая взглядом очередную, отвратительно придирчивую бабку, недовольную неучтивостью владельца лавки – о, как будто господин Мори приветствует каждого своего гостя. – Такое хамство, и ты это терпишь! Чем только забита твоя голова?
– Без перерыва на обед? – удивлялся Чуя, округляя и без того невозможные голубые глаза. – Глупости все это! У каждого человека должен быть отдых. И время на себя. Разве я не прав?
И, даже не дожидаясь ответа Осаму, шагал к двери, чтобы перевернуть табличку с изящно выведенными надписями. Вопреки всем удивленным взглядам снаружи – когда же это чудесная лавка закрывалась средь бела дня!
Но Осаму не смел возразить, не смел сказать, что это-то – людям дозволено! А сам он и вовсе не нуждается в отдыхе, не нуждается в еде, хоть и приятно ощущать на языке ее вкус и тяжесть.
Почти так же, как приятно чувствовать тепло Чуи рядом, присевшего рядом, прямо на пол, все равно Осаму прибрался только пару часов назад. И прижавшегося так тесно, так близко, что начинало казаться, что его тепло – собственное.
А сердце, что бьется быстро-быстро, теперь у них – общее.
Одно на двоих.
Человеческое.
Такое, о каком Осаму мечтал долгие-долгие годы.
А теперь, словно хозяин, собственными руками смог создать такую мечту, что стало невозможным не поверить в нее.
– Люби себя больше, Осаму, – шептал ему Чуя, нежно и доверительно, шептал так, будто хотел вверить свой самый дорогой, самый бесценный секрет. И Осаму слушал, весь обратившись во внимание, весь обмерев, забыв обо всем остальном мире, обо всем, кроме Чуи. – Люби себя. Ведь я же – люблю.
Голос его вплетался в движения, вплетался в пальцы, нежно гладящие пряди завитых волос, мягких, что дорогой шелк, тянущие за тонкие, едва заметные нити нервов – будто умелый кукольник, управляющийся с любимой марионеткой.
И Осаму подчинялся, с волнением ощущая, как что-то движется внутри, шевелится и бьется, работает так, будто руки Чуи, ни на секунду не скользнувшие внутрь, как иногда делали руки хозяина, и в самом деле заставили что-то ожить.
Может быть, это и в самом деле было так – откуда же Осаму знать, откуда!
Но все же, поражаясь собственной смелости, он сам подался навстречу, рукам Чуи, рту Чуи, его теплу и нежности. И улыбался – улыбался, пока их губы не соприкоснулись.
Заводные птицы в его груди пели все громче и громче.
– Видимо, люди и в самом деле оказались правы, – благосклонно улыбнулась Озаки Кое. И позволила гостеприимному хозяину восполнить бокал вина, что уже был практически пуст. – Вы – настоящий волшебник, раз сумели сделать из куклы человека.
Мори Огай лишь усмехнулся. Передернул плечами, легко и неуверенно. А, затем с едва заметным вздохом, заговорчески произнес:
– Вынужден разочаровать вас, моя дорогая Кое. Но дело это – вовсе не моих рук.
Кое приподняла брови. Замерла, удивленно и растерянно поглядывая то на окрашенный алым бокал, то на глаза господина Мори – такие же яркие, такие же пьянящие.
Однако, сделать и глотка души этого человека ей пока что совсем не хотелось.
– Видите ли, госпожа Кое, – как умелый рассказчик продолжил Мори, все ближе и ближе склоняясь в ее сторону, – мои успехи не сдвигались с места уже практически пятьдесят лет. До тех самых пор, пока меня не навестили вы с вашим, не побоюсь этого слова, ужасно перспективным протеже! Именно он, да-да, именно он сдвинул дело с мертвой точки. И, признаться, я до сих пор не понимаю, как это ему удалось!
Он умолк, нервно сцепив на коленях в замок тонкие бледные руки – аккуратные и чистые, и не скажешь, что такими можно что-то да сотворить!
Но Кое-то знала, как обманчива внешность. И как ждал господин Мори ее следующих слов:
– Но ведь у вас наверняка есть хотя бы одна теория. Неужели не хотите поделиться?
Его лицо просияло да так и застыло дружелюбной, приветливой маской.
– О, моя дорогая, разумеется! – сбивчиво произнес он. – Разумеется есть!
И тесно, почти что доверительно прижался плечом к ее плечу.