Chapter Text
Четыреста пятый год третьей эпохи был довольно беден на значимые события и не оставил в истории Тамриэля сколько-нибудь заметный след. Позже о нём будут вспоминать разве что ценители полусладких вин — благодаря отменному урожаю топальского красного. Что же касается священного города Вивека, то жизнь в нём текла своим чередом: ординаторы хранили порядок на улицах, Баар Дау немым предостережением высилась в небесах, а жители... жители уже не первый год жаловались на невиданный наплыв чужеземцев.
Было достаточно символично, что именно чужеземец втравил сэру Ратиса Дареса в эту историю.
Жители Вивека не слишком тепло относились к приезжим, и если данмеров с материка ещё можно было терпеть, то год от года просачивающиеся в город н’вахи вызывали всеобщее недовольство. Все понимали: не сегодня, не завтра, но уже очень скоро король и его проимперские друзья снимут запрет на строительство новых поселений на Вварденфелле…* и вот тогда чужеземцы хлынут в Вивек безудержной волной! Уже звучали робкие предложения построить для них отдельный кантон — согнать, словно скот, в единый загон, — но дальше слов дело пока не заходило.
Спроси кто у Ратиса, свойственно ли его народу высокомерие, он бы всегда был готов возразить, что Смирение входит в число Семи великих добродетелей Храма, а благородство, явленное лордом Вивеком на полях Кумму, служит примером всем данмерам. «Как и Воин-Поэт сбросил в тот день свои изящные одежды, чтобы в поте лица трудиться на мусковом поле, — мог бы заметить Ратис, — так и мы всегда должны быть готовы сбросить ложную гордость, чтобы в поте лица трудиться во благо Морровинда». О том, что в реальности мало кто проявляет сравнимое с лордом Вивеком величие духа, Ратис благополучно бы умолчал.
По правде сказать, задай ему в самом деле кто-то подобный вопрос, вместо ответа Ратис скорее всего просто бы покачал головой — особой болтливостью он никогда не отличался. Не отличался он и смирением: сэра Дарес был истинным сыном своего города, а жители Вивека превосходили других во всём, даже в надменности. Право слово, поводов для гордости у них было предостаточно. Здесь, под сенью прекраснейшего из городов Тамриэля, имперское иго казалось лишь страшным сном, а дрязги Великих домов — печальным уделом тех данмеров, которым судьба не подарила возможности жить и родиться в Вивеке. Только боги стояли над его жителями, и только богам они позволяли над собой властвовать.
Ратис был истинным сыном своего города и по рождению, и по воспитанию. Впрочем, самообман был ему столь же несвойственен, как и болтливость, и он со всей ясностью осознавал, что порою гордость, проклятая гордость пригибает его к земле. Когда Ратис закончил первые пять классов храмовой школы, отец спросил у него: с каким ремеслом старший сын хотел бы связать свою жизнь? Иные родители никогда не стали бы задавать своим детям подобных вопросов, не подвергая сомнению то, что тяга к семейному делу струится у отпрысков в жилах. Однако мутсэра Альвос Дарес отличался свободолюбием и, даже будучи потомственным целителем в девятом поколении, верил, что детям нужно предоставлять право выбора.
То, что детей у мутсэры Дареса было четверо, позволяло надеяться, что даже подобные вольности воспитания не положат конец этой весьма примечательной вивекской династии.
А между тем, вопрос отца поставил тогда Ратиса в тупик. Он не чувствовал своего призвания — призвания, сравнимого с тем, что вело по жизни его родителей и подчиняло себе каждый их день. «Ничего страшного, — верно истолковал молчание Ратиса отец, — судьба не обязана откликаться по нашему первому зову. Ты ещё молод и можешь позволить себе обождать». И жизнь, подобно тёмной и тихой воде городских каналов, продолжала струиться дальше. Ратис присматривал за пятёркой вечных детей, — причём родители зачастую были куда как несноснее, чем младшие братья или сестра! — помогал в отцовской лечебнице, упражнялся на мечах с матерью и её учениками...
Загвоздка таилась в том, что Ратис прекрасно знал, к чему у него лежала душа. Он так и не услышал зова призвания, но магия пела в его крови и наполняла вкрадчивым шёпотом грёзы. Законы природы, по-ординаторски строгие с остальными, лукаво подмигивали и призывали Ратиса изменить этот скучный срединный мир, подчинить его своей воле — или же просто залить его дикой, безудержной силой стихий. Магия манила его, но гордость не позволяла сделать их страстный роман чем-то большим, чем простая интрижка. Ратису негде было всерьёз обучаться магии. Храм? Истово преданный Трибуналу, он всё же не ощущал, что готов посвятить такому служению все свои помыслы и всю свою жизнь — а лицемерие и полумеры ему претили. Телванни? Нет, у безбожных лордов-волшебников не было чести, и становиться одним из них Ратис совсем не желал. Гильдия магов? Поездка на материк? Подстелиться под чужеземцев и их чужеземные организации казалось ему слишком унизительным.
Вот почему сын гордого семейства Дарес перебивался тем, что почерпнул из книг и полуслучайных уроков. Впрочем, такой заурядный для большей части Тамриэля четыреста пятый год несколько раз исхитрился перевернуть жизнь Ратиса с ног на голову. Уже в первых числах Утренней звезды он познакомился с Савилом Одавелем, и в отношениях сэры Дареса и госпожи Магии внезапно наметился прорыв.
Семейная клиника недаром располагалась в квартале Арены: в том, что касалось лечения боевых ран, Альвосу Даресу не было равных. Но не чурался он и другой работы и, превосходно владея алхимией, варил на заказ целительные (и не только) зелья. Ратис же, знавший каналы и улочки Города-Бога лучше, чем самого себя, нередко разносил платёжеспособным страждущим заключённые в пузырьки и бутыли дары — избавление от похмелья, мужскую силу и многое-многое другое. Именно так он и встретил Савила Одавеля: вольный чародей, открывший в Святом Делине лавку зачарователя, заказал отцу Ратиса несколько зелий, восстанавливающих и увеличивающих магическую мощь.
Возможно, сэра Одавель и казался Ратису не в меру болтливым, — и это по вивекским меркам, где каждый второй считал своим святым долгом при всякой встрече делиться мнением о погоде, политике и вопросах веры! — но обаяние и живой ум скрашивали этот недостаток.
«Скажу откровенно, дела у меня пока идут неблестяще, — доверительно понижая голос, признавался ему Одавель. — Так что если кому-то из ваших знакомых захочется брать уроки Зачарования, Мистицизма или Изменения…»
Тогда Ратис был уверен, что с этим мером его свели не иначе как всеблагие АльмСиВи — настолько удачным казался ему расклад. Конечно, лицензия от Гильдии магов у Одавеля всё же имелась, но на такое незначительное прегрешение Ратис готов был закрыть глаза.
Как оказалось, он умудрился закрыть глаза слишком на многое…
Но до поры до времени всё шло просто прекрасно: кена* Одавель получал свои деньги, Ратис — уроки школы Изменения, и оба были более чем довольны эти соглашением. Впрочем, закончилось всё ровно так же, как и началось — доставкой зелий.
Сполна оценить иронию Ратис сумел лишь намного, намного позже. Всё было так символично, что катастрофы стоило ожидать заранее: морозным вечером двадцать пятого Утренней звезды Ратис, справивший накануне свой двадцать пятый день рождения, оказался в кантоне Святой Серин.*
Не успевшим освоиться в Вивеке чужеземцам — даже тем, кто неплохо знал данмерский — часто казалось, что местные говорят на совершенно другом языке. Например, намерение «потолковать с Серин» подразумевало отнюдь не духовное общение со святой. На верхних ярусах кантона, названного в честь покровительницы пивоваров и винокуров, долго оставаться трезвым уже само по себе было духовным подвигом. Нижние же ярусы занимали такие жильцы, что только Милосердная Серин могла бы стерпеть их под своей крышей.
Ординаторы нечасто сюда заглядывали, зато чужеземцев, желающих отведать морровиндской экзотики, в Святой Серин всегда было с избытком. А если имперские чинуши или Хлаалу кого-то из своих не досчитывались, то горожан это не слишком заботило. Пока чужеземцы исправно платили и вели себя смирно, их терпели, но не более того.
Тёмные воды вивекских каналов хранили немало тайн — и немало трупов.
А между тем, на этот раз Ратис рассчитывал потолковать с Серин исключительно по делам. Он зашёл в заведение госпожи Альвесы, передал хозяйке свёрток со склянками (по большей части — сопротивление недугам, лечение дурных болезней и «Пустая луна»,* столь необходимые для меров её ремесла) и, с успехом уклонившись от расставленных на него сетей, твёрдо вознамерился вернуться домой.
После терпкого, сладковатого духа дома терпимости выстуженный зимним морозом воздух пьянил сильнее любого вина. Ратис не опасался бандитов или грабителей и уверенным, широким шагом направился к северному мосту, надеясь срезать дорогу по нижнему ярусу Святого Ллотиса.
Он обогнул практически весь кантон, когда вдруг услышал голос — знакомый голос, пусть даже слов было не разобрать: кена Одавель тоже решил в этот вечер почтить Святую Серин своим присутствием.
Спроси кто у Ратиса, зачем он в тайне последовал за своим учителем, он мог бы разве что покаяться в безудержном любопытстве. Его совершенно не касалось, с кем, как и когда проводит свой досуг этот мер. Но Савил Одавель, любивший поговорить о себе и делившийся почти всем, от созвездия-покровителя (Маг) до любимого праздника (Молитва северному ветру), о собственной личной жизни так ни разу и не обмолвился. Однако, к несчастью Ратиса, некому было справиться о его мотивах или воззвать к его благоразумию. Скрываясь в густых тенях, он незаметно шёл за своим учителем… и недвусмысленно обнимавшим того за талию человеком. Ратис довёл их до самых дверей — к одной из тех полукомнаток-получуланов, которые в изобилии водились на нижних ярусах вивекских кантонов. Когда парочка скрылась из виду, Ратис ещё долго не мог собраться с мыслями. Он даже не знал, что его больше удивило: то, что Одавель польстился на н’ваха? на мужчину? то, что он снимал комнату на нижнем ярусе Святой Серин?
Оглушённый своими беспорядочными мыслями, Ратис привалился к прохладной серой стене и прикрыл глаза. Но не прошло, наверное, и пяти минут, как загадочная дверь вновь исторгла из себя Савила Одавеля. Он торопливо зашагал прочь — к счастью, в противоположную от «шпиона» сторону, — а Ратис… дальнейшие свои действия он мог бы списать не иначе как на приступ внезапного слабоумия. Вместо того чтобы выбросить эту встречу из памяти, он не придумал ничего лучше, чем попытаться пробраться в таинственную комнату и лично узнать, что там на самом деле произошло. Ратис не верил, что у него возникнут какие-то сложности: в этом районе хороших замков никогда не водилось, а он неплохо овладел Открыванием Ондузи.
Где-то на десятой попытке он всё-таки догадался, что Одавель предусмотрительно заменил замки, но теперь отступиться не позволяла гордость. И Ратис всё-таки справился: у него пошла носом кровь, он пережёг себе весь запас магической силы и заработал ужасную головную боль, но он справился!
Дверь распахнулась с протяжным гнусавым скрипом, и Ратис шагнул внутрь. Увиденное немного разочаровывало: стол с непотушенной масляной лампой, раскупоренная бутылка шейна, два полупустых бокала, два стула, а в дальнем углу — накрытая простынёй… стойка с доспехами? Ратис не сразу заметил ещё одну дверь, но, рассудив, что терять ему особо нечего, в три шага пересёк комнатёнку и ухватился за круглую ручку…
Многие принимали неразговорчивость Ратиса за знак ограниченного ума, но дураком он не был. Ему хватило одного-единственного взгляда на содержимое второй комнаты — бессознательный мужчина, привязанный к наклонному алтарю, заставленные иссиня-чёрными камнями душ полки, — чтобы понять: его учитель практиковал некромантию.
Да, лучше бы Одавель и правда был падок до человеческих любовников.
Ратис с трудом нашёл в себе силы переступить порог. Достав из ножен кинжал, он разрезал верёвки, удерживавшие пленника, и тот бессильно сполз вниз, как свёрток с тряпьём. Оставайся у Ратиса хоть немного магии, он бы попытался привести его в чувство при помощи заклинаний. Но данмер был пуст, как пересохший колодец, поэтому он просто потряс человека за плечи и отхлестал его по щекам. Как ни странно, но это сработало: тот резко распахнул глаза и молча уставился Ратису в переносицу.
— Ты, конечно, очень хорошенький, пышечка, — медленно проговорил человек пару мгновений спустя, — но я могу поклясться, что из «Весёлых гуаров» я уходил с совсем другим данмером. Что произошло?
Его губы улыбались, но глаза были ясными, строгими и ожидаемо настороженными. Ратис невольно почувствовал уважение. Без лишних слов он помог человеку (имперцу, кажется?) подняться на ноги и развернул его к полкам с камнями душ. Тот вздрогнул, неверяще тряхнул головой и витиевато выругался.
— Нужно скорей убираться отсюда, дружок. Местные декорации наводят на меня тоску, — отрезал имперец, и серьёзность его тона до странности не вязалась с самими словами.
Ратис согласно кивнул и первым вышел из комнаты; человек шагал за ним следом. Но далеко уйти им было не суждено: входная дверь, распахнувшись с протяжным гнусавым скрипом, впустила в себя Савила Одавеля.
— Ратис, какая встреча! — первым справился с оцепенением некромант. — Тебя-то я точно не ожидал здесь увидеть. Вижу, ты уже познакомился с моим гостем?
Одавель аккуратно прикрыл за собой дверь и выжидающе уставился на своего ученика. Ратис прекрасно знал, что последует дальше — раз Одавель не попытался сразу его убить, то попробует заморочить голову. Ратис и сам мог навскидку придумать десяток доводов в защиту бывшего учителя: «жизни и души н’вахов не стоят и ломаного септима», «свобода научного поиска стоит превыше замшелой храмовой морали», «магия не терпит никаких ограничений»… Даже в его голове эти слова звучали мерзко и жалко.
— То, чем ты занимаешься, отвратительно, Одавель, — сказал он, не желая участвовать в этом спектакле. — Позволь нам уйти, покайся… Возможно, тогда ты ещё сумеешь спасти свою душу.
— Как жаль. Ты казался мне таким многообещающим молодым мером!
И Одавель лениво взмахнул рукой, выпуская на волю магию, заключённую в зачарованном кольце. Комната была слишком тесной, чтобы Ратис сумел до конца увернуться, и сгусток жидкого льда ударил его в плечо и грудь, зацепив и правую щёку.
Он упал, на мгновение ослепнув и оглохнув от боли.
— Сил нет на это смотреть! — услышал он будто сквозь толщу воды. — Хорошо, что Антоний всегда готов прийти мне на выручку…
Когда Ратис сумел совладать со зрением, в комнате кроме него не было ни души. Впрочем, и в одиночестве он не остался. Как оказалось, серая простынь, что валялась сейчас на полу, скрывала вовсе не стойку с доспехами: навстречу Ратису медленно двигался оживший скелет.
Это было так до нелепого символично, что данмер не смог сдержать хриплого, злого смеха. Он медленно, через силу взмахнул рукой, и скелет по кличке Антоний, словно бы вновь ощутив забытое после смерти чувство страха, резво развернулся и уткнулся головой в стену.
Ратис был как никогда счастлив, что Одавель так любил говорить о себе, но не докучал ученику вопросами. Ритуал всегда казался ему на редкость бесполезным знаком рождения, но сейчас он пришёлся как нельзя кстати. Вздохнув, Ратис воззвал к Дару Альмалексии.* Он въяве почувствовал, как с оледенелой щеки лохмотьями сходит и наново нарастает кожа, но зато боль — схлынула, а тело — вернуло подвижность.
Многие принимали неразговорчивость Ратиса за знак ограниченного ума, но соображал он довольно быстро. Если отправиться за ординаторами, то к тому времени, как он хоть кого-то найдёт, человек будет мёртв, а Одавель сумеет сбежать. Магия, пережжённая неумелыми попытками открыть дверь, всё ещё молчала, но холодная ярость пела у Ратиса в крови, и он не мог отступиться…
И тогда он ворвался во вторую комнату, смахнул с полки самый увесистый камень душ и проломил им Савилу Одавелю череп.
Ратис слабо помнил, что было дальше. Кажется, его тошнило; кажется, они с человеком поменялись ролями, и уже тот тряс данмера за плечи, хлестал по щекам и тащил за собой к выходу.
Кажется, стоило предупредить его об Антонии. Скелет уже успел опомниться от вызванного силой Ритуала испуга и снова вспомнил приказ своего хозяина. «Где мой кинжал? — устало подумал Ратис. — Я помню, когда-то у меня был кинжал…»
Человек оттолкнул его в сторону, и Ратис свалился на пол, чудом не врезавшись головой в стул. Он видел, как сверхъестественно сильные костяные пальцы окрасились кровью, он слышал, как вскрикнул от боли имперец… и вдруг скелет Антоний рванулся в сторону и испуганно вжался в угол.
— Пойдём-ка отсюда, душа моя, — сказал человек, помогая Ратису подняться на ноги. — Меня уже тоже тошнит от этого места.
— Как ты…?
— Я родился под знаком Ритуала, рыбонька. Не думал, что когда-нибудь мне это пригодится, но у судьбы оказалось странное чувство юмора. Пойдём же!
И данмер, не размениваясь на лишние слова, согласно кивнул и поплёлся к выходу. Да, чувство юмора у судьбы и впрямь оказалось довольно паршивым…
Когда они наконец покинули это проклятое место, Ратис почувствовал, что в одночасье состарился лет на двадцать. Часто и тяжело дыша, он привалился к прохладной серой стене и закрыл глаза. Чужая кровь жгла ему руки и отравляла мысли, и Ратис не представлял, как ему с этим жить.
— Думаю, настало время познакомиться, друг мой, — раздался в ночной тиши голос имперца. — Я — Хлаалу Кра…
— Без имён, — перебил его Ратис. — Расходимся. Ничего этого не было. Нас тут не было.
— Может быть, всё-таки передумаешь, пышечка? Ты спас мне жизнь, и поверь, я тебя хорошенько отблагодарю!
«По нашим меркам ты недостаточно красив, чтобы я захотел тобой любоваться, — мог бы сказать ему Ратис, — и недостаточно экзотичен, чтобы вызвать во мне любопытство».
Но, верный себе, данмер промолчал. Вместо ответа и вместо прощания он показал имперцу свой оттопыренный средний палец и, вздрогнув от резкого, злого порыва ветра, стремительно зашагал к дому.
Ратис был бы не прочь забыться в чужих объятиях, но он не мог позволить себе расплатиться с судьбой ещё одной частью своих убеждений.
Сегодня он и без того потерял немалую долю души.
