Work Text:
Охота в местечке Шаньши закончилась чуть после полуночи. Добычи оказалось мало — простейшие демоны да пара гулей. Ничего, что заставило бы его вмешаться, опасаясь за сохранность учеников, но молодые порезвились. И то ладно.
Ещё затемно он разбудил Лань Цзинъи, старшего из учеников, и распорядился вставать вовремя и возвращаться в Облачные Глубины без него, а ещё спросил — хорошее ли здесь вино. Цзинъи, как водится, смутился, потом успокоился и признал, что неплохое.
Лань Ванцзи купил.
Когда под ногами вместо зеленых холмов предгорий замелькала гладь многочисленных озер, проток и речушек Юньмэна, а из-за горизонта впереди выкатилось утреннее солнце, он послал Бичэнь вниз — мимо Пристани Лотоса.
Год за годом ничего здесь не менялось, разве что чуть сгладился могильный холм за низким кольцом гранитной ограды, да чуть осела в землю гранитная же стела с глубоко вырезанными иероглифами.
И сливы за весну ещё немного подросли.
Сливы посадила в тот год по весне молодая госпожа Цзинь и они неожиданно принялись — все четыре.
За могилой следили: небольшой овальной поляне и до того не давали зарасти, но сейчас на каменном столике для подношений лежала охапка лотосов — цветов и семенных коробочек на длинных стеблях. Свежих и ещё ароматных, даже капли воды не высохли. Словно только что сорваны.
Лань Ванцзи оглянулся, отыскивая кого-то, кто мог бы их оставить, но лес только успокаивающе шелестел листвой, отбрасывая под низким солнцем синевато-лиловые тени. Никого.
Должно быть, просто выпала роса.
Когда вино впиталось в землю, а благовонный дым поплыл ввысь, рассеиваясь в прозрачном воздухе, Лань Ванцзи обошел стелу и, присев на каменное кольцо ограды, положил руки на округлый бок холма и молча закрыл глаза. Прохладная муравчатая трава, ласкаясь, обняла пальцы.
Все слова, которые могли быть им сказаны здесь — в душе или вслух — были сказаны и выкрикнуты уже давно. Осталось только молчание. Он просто освободил восприятие, чтобы ощутить всё, что окружало его здесь.
Солнечный свет и шелест листьев, лёгкий шёпот травы, птичья разноголосица и приглушенное воркование охранных чар там, под землей. И тишина под их раскинутой сетью.
А ещё — чужое внимание, взгляд, направленный наискось, сбоку-спереди, ему в плечо. Не враждебный, иначе он бы заметил ещё давно. Внимательный, заинтересованный и, вместе с тем, кажется, несущий нотку легкого раздражения.
Он несколько раз внимательно оглядел поляну от края до края, не задерживаясь на интересующей его части, только поднимаясь взглядом всё выше. Отмечая: там свесилась с ветки старого клена, протянутой над землей, лиловая лента. А ещё чуть дальше к стволу — вдруг соскользнул, повиснув в воздухе, уголок полы чуть более светлого верхнего халата; должно быть, его обладатель слегка вздрогнул, заметив взгляд.
— Я тебя вижу, — сказал Лань Ванцзи, наконец, глядя прямо на него… неё.
Острый подбородок. Очень тёмные, внимательные глаза под кудрявой челкой. Высокие мэйшаньские скулы.
Он подошел ближе.
— Я первая сюда пришла, — сказала она, чуть свесившись с ветки, придерживаясь локтем и коленом, и продолжая как ни в чем не бывало его рассматривать.
В лесу послышался крик.
Кричали, правда, не от боли или страха — как будто кого-то звали.
Незнакомка тоже прислушалась — и вдруг, пробормотав что-то похожее на “вот же нелегкая принесла”, выдернула из-за пазухи и мгновенно засветила какой-то талисман, сделала большие глаза, и быстро прижала к губам осыпанные бумажным пеплом пальцы.
Лань Ванцзи замер, просто на всякий случай придвигаясь ближе к стволу клена.
Голоса приближались. Теперь было понятно, что зовущих — двое.
— Лян-эр, девочка! — кричал первый голос, женский.
— Цзян Минчжу! Дева Цзян! — звал голос теперь уже мужской.
— А-Чжу! — прокричала женщина ещё раз.
Двое — пожилая женщина в сиреневом платье служанки Юньмэн Цзян и молодой мужчина в синем наряде адепта — нерешительно остановились на краю поляны, выглядывая между крайних деревьев.
— И здесь никого нет, — пробормотала женщина, понизив голос, перехватывая своего спутника за рукав повыше локтя. — Ну что ты будешь делать, в Пристани гости, а молодая госпожа снова позорит родителей.
Они стояли ровно напротив и если их молодая госпожа, одетая в фиолетовое, почти затерялась в глубокой тени, то не заметить его собственный белый наряд у них не было никакой возможности. И всё же они смотрели прямо на него — и не замечали. Как и он сам совсем недавно.
…— А слышал ли ты, что в Илине задумали?
— Нет, расскажи.
Лань Ванцзи остановился. Его могли легко заметить, но от разговаривающих его отгораживали густые кусты, да и ночь выдалась темной, а собеседники, скорее всего, смотрели в огонь.
— А вот слушай. В том городке, который к Луаньцзан ближе, спохватились, что как-то им накладно каждый раз платить всяким разным чужим заклинателям и надо бы завести своих. Ну и к кому бы, ты думал, обратились?
— Вэй.
— Вот-вот. Раз уж вы, дескать, как орден возникли тут, то возвращайтесь, дорогой наш клан Илин Вэй, мы вам даже поместье от щедрот отвалим, хозяев-то дрянь с Луаньцзан просочилась и сожрала, а простым людям там жить страшновато...
Темные клановые цвета говоривших были неразличимы в темноте.
— Вэй на это, скорее всего, не пойдут, — рассудительно вмешался некто третий. — Главе всего девятнадцать, у него под началом — и вовсе старики и дети. Талантливые, конечно, дети, но в полную силу они войдут только лет через пять, а места сложные. Разве что глава Цзян им поможет на первых порах.
— Да проще всё, — фыркнул в темноте ещё кто-то. — Главу Вэй юньмэнская вдовушка от себя не отпустит.
— С чего бы это ей его не отпустить? — сердито откликнулся рассудительный.
— Ну сам подумай, просто же. У неё с главой Цзян сыновей нет, а дочь то ли больная телом, то ли не в своём уме…
— И снова с чего взял?
— А кто её видел? Много раз приезжали, только она то на охоте, то на рыбалке, то лотосы собирает, то просто бродит невесть где. Никто уже в это и не верит.
— Цанцзюэ-сюн прав, — проговорил до того молчавший второй. — Да и, если подумать, и сватались не раз, глава Яо вон троих сыновей и двух племянников предлагал, очень ему хотелось с Юньмэн Цзян породниться…
Раздался смех.
— А Юньмэн Цзян с ним родниться не желал, и тут хоть всех адептов у них во дворе рядами строй, — скептически высказался третий.
— Но наследник-то так и так нужен. А нынешний глава Вэй госпоже Цзян, прости Небо, двоюродный племянник. Оглянуться не успеем, и будет не Юньмэн Цзян, а Юньмэн Вэй, — проговорил тот, кого назвали Цанцзюэ.
— Юньмэн Вэнь, ещё скажи, — фыркнул кто-то.
— Так ведь добились своего. Не мытьём, так катаньем, как говорится...
На поляну те двое так и не вышли — обогнули осторожно краем.
— Спускайся, — сказал Лань Ванцзи, когда голоса стихли вдали.
Она легко спрыгнула с ветки и встала перед ним, как будто ещё на лету склоняясь в приличествующем девушке поклоне.
— Цзян Минчжу рада приветствовать Ханьгуан-цзюня, — сказала она, выпрямляясь. — Ведь это вы, я правильно догадалась?
Он кивнул.
Она едва доставала ему до плеча — и отчего-то показалась сразу удивительно маленькой и хрупкой.
— Почему? — спросил он, провожая взглядом давно скрывшихся за деревьями людей.
Говоря начистоту, это не было его делом. В последние годы его вообще не слишком интересовала Пристань Лотоса, да и в первые — тоже: общая потеря их с главой Цзян скорее разделила ещё сильнее, чем сблизила.
Но загадка манила.
“Не будет отвечать — не стану настаивать”, — решил Лань Ванцзи про себя.
— Почему прячусь, вы хотели спросить?
Цзян Минчжу вскинула подбородок, вдруг становясь разительно похожей на мать — той тоже каким-то образом иногда удавалось смотреть на высоких людей сверху вниз.
— Во-первых, — проговорила она, — я не валун и не картина, чтобы на меня можно было нечаянно наткнуться. Если хотят посмотреть на меня, то пусть так и говорят, а не наводят тень на плетень.
Она слегка развела руками, и Лань Ванцзи почему-то только сейчас заметил за её спиной рукояти не одного, а двух мечей: простого ученического меча ордена Юньмэн Цзян, и…
— Во-вторых? — спросил он, с трудом отводя взгляд.
— А во вторых, когда отец хочет, чтобы я показалась гостям, он просит меня остаться и одеться как подобает. А не говорит: “Завтра к нам с визитом прибудет глава Оуян и с ним какие-то молодые господа, как бы мне их поскорее отсюда отвадить?”
Цзян Минчжу нарочито задумчиво почесала в затылке и фыркнула.
— Тогда зачем ищут?
Она пожала плечами.
— Может быть, управляющий решил услужить отцу. Он у нас новый и не очень опытный.
— Или это потому, что вы унесли чужой меч, — отстраненно предположил Лань Ванцзи.
— Я… — она сердито нахмурилась, сдвинула брови и открыла было рот, чтобы продолжить, но так и застыла, когда он уронил:
— Меч запечатан? Или нет?
Что делать, если меч так явственно препятствует выполнению последней воли его владельца, спрашивал тоже не Цзян Ваньинь. Этот вопрос задала ему Цзян Яньли, в один из тех раз, когда он навещал её в Башне Кои. Так или иначе, вынуть Суйбянь из ножен до сих пор мог только сам глава Цзян, и то — в силу определенных обстоятельств, которые не позволяли считать его настоящим владельцем. Как же тогда этот меч оказался за плечами у его дочери?
— Не совсем, — вдруг сказала Цзян Минчжу, которая, оказывается, уже несколько мгновений смотрела на него пристально и оценивающе.
Она сняла Суйбянь со спины.
— Смотрите. Только никому не рассказывайте.
Она сосредоточенно склонила голову, чуть прикрыв глаза, и Лань Ванцзи увидел вначале, как блеснула светлая сталь у рукояти, а следом уже — как показалась эмалевая полоска, положенная когда-то умельцем из мастерских Юньмэн Цзян по долу, и как чуть заалели от духовной силы грани клинка.
Девушка держала в руке обнаженный меч.
Где-то в глубине души шевельнулась слабая обида, словно Суйбянь каким-то образом оставил его с этим затянувшимся ожиданием одного. Тоже. Как и все прочие.
— Когда мне было пять лет, — сказала, между тем, Цзян Минчжу, — я проснулась от кошмара. Не помню, что мне снилось. И родителей почему-то не было в спальне, должно быть, ночная охота. Тогда я зачем-то стащила с подставки этот меч и уснула с ним в обнимку прямо на отцовской кровати. И потом иногда уносила его к себе, а ещё позже — иногда приходила с ним разговаривать. — Она чуточку смущенно улыбнулась. — Мне почему-то казалось, что ему должно быть одиноко там, внутри. Не люблю, когда кто-то горюет один. — Тут она прямо и открыто взглянула Лань Ванцзи в лицо. — Даже если он меч. А потом он как-то… приручился. И я иногда выношу его прогуляться.
— Сюда?
Она кивнула.
— Он не очень хорошо слушается. Не так хорошо, как мой ученический. Но я же ему и не хозяйка.
— Существуют обряды. Мастера проводят передачу духовного оружия новому владельцу. Если старый не передаёт его сам, — проговорил Лань Ванцзи медленно.
— Ещё полгода, и я смогу участвовать в испытаниях на право получить собственный меч. — Цзян Минчжу улыбнулась — вновь смущенно, но и вместе с тем как-то весело. — И тогда я попрошу себе Суйбянь. — Тут она неуверенно моргнула. — Если он не будет против, конечно. А до этого… лучше помолчу. Отец не очень любит, когда я его беру, и может сильно расстроиться, если окажется, что я его вынимаю. Ноги, конечно, не переломает, как иногда обещает, но мало ли.
“Ей четырнадцать”, — вспомнил Лань Ванцзи отчего-то только сейчас.
— Что ж. — Она подняла меч и провела открытой ладонью по плоскости, мимолетной лаской погладив красную эмаль. — Мы собирались немного потанцевать. Вы ведь уже поклонились здесь, м?
— Вы упражняетесь с мечом? Здесь?
Она моргнула.
Пожала плечами.
— Тут спокойно. Местные не очень любят сюда ходить. Вы же видели, как Цзян Синьян и А-Ли обошли нас стороной?
Должно быть, ему не удалось не нахмуриться.
— И… я не прыгаю прямо по могиле, если вы вдруг это подозревали, — уточнила она, слегка сердито сдвинув брови, тенью теперь уже отцовского выражения.
Но если суровая складка между бровей не покидала Цзян Ваньиня даже, должно быть, во сне, то лицо его дочери неуловимо менялось каждое мгновение — становясь то сердитым, то озадаченным, то смущенным. Вот и сейчас она вскинула глаза на Лань Ванцзи с легким подозрением.
— Вы думаете, дядя Вэй против?
Он собрался было молча покачать головой, но потом всё-таки ответил:
— Не думаю.
— Ну вот и хорошо, — с готовностью отозвалась Цзян Минчжу.
— Обычно я играю здесь на гуцине, — сообщил Лань Ванцзи зачем-то прямо в узкую спину, скрытую узорчатой фиолетовой тканью.
— Ладно, играйте, — легко разрешила она, как будто ему вообще требовалось её разрешение, и отсалютовала ему мечом, с разбегу устремившись к дальнему краю поляны.
Он действительно сел — на сей раз прямо на землю — и устроил Ванцзи на коленях. И замер, перебирая струны.
Думалось — он мог бы повернуться спиной к деве Цзян, скрыть себя и могильный холм Завесой Тишины и играть без помех то же, что и всегда. Но он продолжал смотреть на неё, почти бездумно составляя из мотивов Гусу непротиворечивую последовательность, не предназначенную для того, чтобы в неё когда-нибудь вложили духовную силу.
Глядел, как Суйбянь послушно танцует в узкой маленькой руке, одеваясь слабым, но отчетливым золотисто-пламенным всполохом.
Она была хороша для своих лет.
Она должна будет стать ещё лучше, если не станет тешить себя ложной гордостью, забывая о совершенствовании.
Цвет этой энергии, её сущность…
Он с усилием отвел глаза.
Молодая госпожа Цзинь принимает его в беседке, так густо увитой луноцветом, что даже почти непроницаемой теперь для любых взглядов. Но, вместе с тем, оставшейся вполне приличным местом для встречи женщины и мужчины, не связанных в глазах общества никакими узами.
— Вы очень удачно объявили этот год гостевым в Облачных Глубинах. Меня это радует. Цзинь Жулань — как раз в таком возрасте, чтобы ваше обучение пошло ему на пользу.
Она мягко, признательно улыбается, хотя благодарить и не за что.
Возможно, выбирая год для приема приглашенных учеников, брат учел не только гороскоп, но и подходящий возраст наследника ордена Цзинь, хотя Цзинь Цзысюань и был старше, когда проходил обучение сам.
Но вероятнее всего — это совпадение, ведь Лань Сичэня трудно заподозрить в подобной пристрастности.
— Жаль, что А-Чжу в этом году ещё не сможет учиться у вас вместе с двоюродным братом. — Цзян Яньли слегка качает головой.
Ни её старший сын, ни её племянница Лань Ванцзи не интересуют, но он отвечает с вежливым интересом — полу-утверждением, полу-вопросом:
— Я слышал, глава ордена Цзян подавал прошение: чтобы его дочь училась вместе с мальчиками.
Цзян Яньли, плавно кивнув, отпивает чай. Лань Ванцзи тоже поднимает чашку к губам, смакуя аромат.
Чай хорош, как и почти все чаи в Башне Кои — тонкий букет, легкий привкус розы и жасмина. Ветерок доносит тяжелый, знойный и приторный запах пионов.
— Вы и раньше делали исключение для приглашенных учениц, — говорит она и улыбается. Улыбка — не из тех, что вежливо носят на публике: искренняя и немного мечтательная.
— В таком случае, даже полезно, если она будет немного старше, чем другие ученики. Так ее скорее воспримут всерьёз, даже если ей недостанет таланта или настойчивости.
— О нет, точно не настойчивости, — вдруг усмехается Цзян Яньли. — Скорее, усидчивости или интереса. Но вы правы. Так действительно будет лучше. Простите, если я занимаю ваше внимание неинтересными вам вещами.
Их встречи становятся всё реже. Но он всё же старается бывать у неё хотя бы раз в полгода.
Цзян Яньли вновь ставит чайник на огонь на небольшой жаровне.
— Думаю, стоило бы спрашивать у вашего брата, но я спрошу и у вас тоже: что именно хотелось бы Облачным Глубинам получить от наших учеников в дар? Хотя мой муж и Лянфан-цзунь, преимущественно обыскивают сокровищницу, я попросила наших старейшин отобрать из собрания Башни Кои несколько редких свитков...
Цзян Яньли вынимает из рукава сложенный листок тонкой бумаги, и Лань Ванцзи принимает его, вежливо склонив голову.
Заготовленные слова учтивого прощания уже дрожат на языке — когда в беседку вдруг вбегает мальчишка в кремово-желтом коротком халате, волоча за собой по песку длинный бумажный хвост.
Хвост принадлежит большому воздушному змею, раскрашенному в алое и желтое, и змей этот торжественно-возмущенно водружается прямо поверх чайных чашек.
— Мама, он сломался! И старший брат отказался исправить!
— Ох. — Цзян Яньли смущенно улыбается, в одно мгновение становясь вдруг похожей на чуть более молодую себя. — Простите, Ханьгуан-цзюнь. А-Си, поприветствуй нашего гостя, как подобает.
— Я вовсе не против, — говорит Лань Ванцзи, внимательно рассматривая младшего сына Цзян Яньли: сначала пока тот торопливо кланяется, а следом — когда мать терпеливо показывает ему, как заменить змею сломанное ребро и так же терпеливо расправляет помятый о песок хвост.
— Неси его вот так, А-Си. — Она пристраивает свернутый хвост сыну в другую руку. — Не надо таскать его по земле, ладно? Иди.
Как ни странно, мальчик не убегает далеко. Кремовое и желтое мелькает между кустами жимолости и жасмина то там, то там. Цзян Яньли чуть усмехается краем губ, скосив туда взгляд.
— Я заварю ещё чая, — говорит она с улыбкой. — В качестве извинения за А-Си.
Лань Ванцзи внимательно смотрит теперь уже на неё, пока она заменяет чашки, выбирает из шкатулки щипчиками лучшие чайные листья и наливает в чайник кипяток.
Переводит взгляд, заметив едва уловимое движение.
— Вам вовсе не нужно за него извиняться, госпожа Цзинь, — говорит Лань Ванцзи, бережно принимая протянутую ему чашку кончиками пальцев. На поверхности напитка пляшут рыжеватые блики от пробившегося сквозь луноцветы солнечного луча.
Ребенок выглядывает из-за самого ближнего куста, ныряя обратно, стоит только чуть заметнее повернуть голову.
— Вы были бы Вэй Ину лучшей матерью из возможных. Если бы он решил вернуться именно так, — произносит, наконец, Лань Ванцзи то, что и собирался, останавливая на ней спокойный взгляд.
Цзян Яньли держит чашку будто бы спокойно, но с пальцев одна за другой срываются на рукава несколько прозрачных капель: словно один маленький глоток только что выплеснулся ей на руку.
— А-Си, — спокойно окликает она, чуть повернув голову к сыну, высунувшемуся из-за куста чуть дальше, чем до этого. — Где твой воздушный змей? Если ты взял его у брата, то отнеси ему, а не оставляй висеть на кусте. Скажи — я велела убрать на место. И позови ко мне сестру.
— Сейчас, матушка, — откликается тот неохотно, но ослушаться не решается.
Лань Ванцзи провожает мальчика взглядом. Долго — до тех пор, пока тот не скрывается из виду за чуть более пышными жасминовыми кустами у поворота дорожки, и только потом вновь находит глазами лицо своей собеседницы.
Цзян Яньли опускает веки, словно чтобы скрыть от него мысли.
— Вы… действительно верите в это? — наконец неуверенно спрашивает она.
— Он обещал.
Странно, что ей самой подобное не приходило в голову, но, возможно, ей просто страшно было задуматься о последствиях. Вернуться в семью, стать родным по крови, а не только на словах — должно быть, это именно то, чего Вэй Ин хотел бы, и это почти очевидно.
Цзян Яньли делает глубокий вдох.
— Ханьгуан-цзюнь, — говорит она. — А-Сянь действительно мог обещать подобное, хотя я и сомневаюсь сейчас, что… он понимал тогда, что именно обещает. И я безусловно почитаю его память и последнюю волю. Но…
— Госпожа Цзинь! — Кажется, в этот раз она всё же вздрагивает в действительности — и решительно ставит чашку на стол, потому что адепт ордена Цзинь возникает на пороге беседки внезапно даже для Лань Ванцзи с его тренированной реакцией.
— Что такое, А-Юй? Что-то случилось? — встревоженно спрашивает Цзян Яньли.
— Отвечаю госпоже. — Тот с готовностью кланяется, даже ниже, чем это полагалось бы. — Примерно палочку благовоний назад какой-то человек, не заклинатель, пришел сюда и привел троих детей. Он утверждает… — адепт чуть медлит, — будто бы старший мальчик сказал ему, что они — дети заклинателей, погибших на ночной охоте. А здесь за них заплатят больше денег, чем если бы тот решил продать их кому-нибудь ещё.
— Где они? — спрашивает она быстро.
— В вашем кабинете, госпожа. Тот человек отказывается отпускать детей раньше, чем получит деньги, а мальчик… загнал двух своих сестер себе за спину, в угол, и не дал мне к ним даже подойти. Вообще никому не дал, если честно. — Адепт, совсем юноша, чуть смущенно моргает. — Не драться же с ребенком, хоть он и ведет себя как звереныш.
Цзян Яньли поднимается с места, переплетая пальцы, приседает перед Лань Ванцзи в деликатном женском поклоне. Кажется, даже в чем-то преувеличенно-церемонном.
— Ханьгуан-цзюнь, я сожалею, но нашу встречу придется прервать: дело срочное, и я не могу даже предполагать, когда удастся его закончить. А-Юй. — Она легко прикасается к плечу адепта. — Пожалуйста, проводи второго господина Лань.
Просить позволения остаться или посмотреть… было бы неуместно, поэтому Лань Ванцзи следует за проводником, данным почти исключительно ради приличий — дорогу он давно знает и выход может найти сам.
Поэтому некоторое время они просто молча идут бок о бок, рядом. Его спутник чем-то похож на Цзинь Цзысюаня — тот же лоб и почти прямые брови вразлет, возможно, такой же разрез глаз и посадка головы. Да и о том, что перед ним — не рядовой адепт, хоть и без киноварной точки, говорит — почти кричит — слишком многое. Два кольца на левой руке — простой золотой ободок и опаловый перстень. Не боевые, бархатные и слишком густо расшитые наручи. Пояс с позолоченными бляшками и золотые филигранные бусины в волосах.
— Дальше я пойду сам, — говорит Лань Ванцзи на верхнем ярусе лестницы. — Благодарю.
— Госпожа благодарит вас за визит, Ханьгуан-цзюнь, — отвечает юноша. Глаза у него умело подведены и, кажется, даже скулы чуть тронуты румянами.
В душе у Лань Ванцзи, хоть это и не его дело, шевелится смутное неодобрение.
Но, возможно, хотя бы прерванный разговор получится продолжить в другой раз. И нужно будет узнать потом, как сложилось с приведенным сегодня мальчиком.
— Вы смотрели, — удивленно проговорила Цзян Минчжу — не тоном вопроса.
Лань Ванцзи не то, чтобы смотрел — просто задумался, но и увидел достаточно, чтобы сейчас ответить.
— Вы сделали несколько ошибок, — произнес он. — Не потому, что недостаточно хорошо знаете последовательность движений. Просто этот меч длиннее, чем вам нужно, дева Цзян.
— А, — откликнулась она вдруг беспечно. — Это нестрашно. Я ведь ещё подрасту.
И вдруг бросила навстречу Лань Ванцзи улыбку, почти способную переломить ему каждое ребро над сердцем надвое: улыбнулась, как будто, всей своей сущностью — губами и блестящими после танца глазами, и бровями, и растрепанной челкой, и разворотом плеч под фиолетовой тканью и, кажется даже тонкими щиколотками в вышитых по голенищу лотосами сапожках.
Так — безгранично, бесконечно ярко и доверчиво — в его жизни ему улыбался только один человек.
Лань Ванцзи стоял, словно оглушенный, и этого не могло быть.
Все эти годы он искал кого-то, в кого могла бы воплотиться та единственная душа, рожденного от дня смерти до истечения двенадцатилетнего цикла, зная, что это наверняка должен быть мальчик, потому что все знания клана говорили именно об этом.
Но не мог ли Вэй Ин, так полно испытавший на себе воздействие иньской ци, выбрать для нового воплощения тело, которое от природы ближе к этой силе, а не к другой?
Цзян Минчжу встряхнула головой, отбрасывая за спину упавшие на плечо волосы.
Лань Ванцзи заставил себя пошевелиться. Не улыбнуться ей в ответ. Нащупать в рукаве небольшой мешочек красного шелка.
Он знал, что там внутри.
Три тонких пластины полупрозрачного обсидиана, созданного духовной силой, с заключенными в них знаками талисманов.
Небольшой серебряный футляр и в нём — бережно свернутый лоскут, пропитанный старой кровью.
Ванцзи и так всё время был при нём.
Он должен был узнать.
Не когда-нибудь потом. Здесь и сейчас.
— Существуют приемы, подходящие для тех, кто волей судьбы оказался владельцем наследственного меча раньше срока, — проговорил он с усилием. — Бичэнь когда-то тоже был длинным для меня.
— О? — выдохнула Цзян Минчжу, глядя на него, и нетерпеливо переступила с ноги на ногу. — Ханьгуан-цзюнь, покажите же мне. Покажите мне их сейчас.
Лань Ванцзи шагнул ближе, медленно складывая из пальцев печать и наполняя духовной силой, и обошел девушку со спины.
Осторожно взял её за запястье, обернутое поверх рукава шелковой лентой, отводя руку с мечом чуть дальше, чтобы она не поранилась, падая. Всего лишь небольшое заклинание — и она будет без сознания, и даже не вспомнит, что произошло. Обряд не оставит никаких следов.
На ощупь это запястье оказалось таким же тонким и хрупким, как и на вид; в его пальцах свободно поместились бы оба. И вместе с тем, в ладони бился отзвук живой крови, живой духовной силы, подобной несущейся с гор воде и огню, текущему вверх, и Лань Ванцзи, невесть почему, ощутил себя почти пьяным — так, как описывалось это состояние в книгах.
Он изготовился уже осторожно, почти бережно послать заклинание сквозь густые волосы ей в тонкую шею, точно в основание черепа. И, ужаснувшись вдруг сам себе, опустил руку.
— Дева Цзян, — сказал он взамен, — могу ли я просить вас об одолжении?
— Да? — она чуть оглянулась — мелькнуло небольшое, забавно торчащее ухо с небольшой аметистовой серьгой-капелькой в нём.
— Позвольте расспросить вашу душу о её прежнем воплощении.
— А-а? — Лань Ванцзи выпустил её руку, и она повернулась к нему, удивляясь так же, как до этого улыбалась — всей собой. Медленно подняла меч между ними — острием вниз, пряча рукоять в переплетении пальцев перед грудью, и глядя на Лань Ванцзи округлившимися глазами.
— Это… потому что меч? — спросила она неуверенно, после пары мгновений молчания.
— Духовное оружие, — выговорил он, с трудом выталкивая слова изо рта под её удивленным взглядом, — само выбирает хозяина.
Нет. Не только.
— Ладно. — Цзян Минчжу вдруг опустила взгляд. — Как... это делается?
Он вновь нащупал мешочек в рукаве. Вытряхнул на ладонь обсидиановые диски и показал ей.
— Нужно приложить эти три печати к вашим ладоням и лбу. Потом я сыграю для вас один мотив. Вы заснете. Ваша душа будет отвечать мне, как на обычный расспрос.
Она упрямо сдвинула брови:
— Я тоже хочу слышать.
— Это невозможно.
— Но вы же собирались дождаться, пока я проснусь?
Она нахмурилась ещё сильнее, вскинув подбородок и пристально глядя на Лань Ванцзи.
— Ханьгуан-цзюнь? Только не говорите, что вы бы бросили меня здесь совсем-совсем без ответов. Ну пожалуйста. Так нечестно!
— Вы можете проснуться через час, через несколько часов или завтра утром. Это нельзя предугадать, дева Цзян. А будить вас было бы нежелательно.
Она фыркнула.
— То есть, вы собирались все-таки бросить меня, да ещё и зная, что я могу проснуться завтра утром? Отличный план. — Цзян Минчжу насмешливо дернула плечами.
“Вообще никакого плана”, — мысленно нехотя признал Лань Ванцзи. Это попросту застало его врасплох.
— У вас ведь есть сигнальный огонь? — Спокойным вопросом — в ответ на негодование.
— Но не здесь же! — ещё более сердито откликнулась Цзян Минчжу. — Могила дяди Вэй — запретное место. К ней нельзя привлекать внимание! А то… — Она взмахнула рукой.
— А то — что?
— Тут иногда копают. — Цзян Минчжу со значением повела плечом. — Один дурак попался на сигнальных чарах, давно ещё, я не помню. Лет пять назад двоих папиными “шипами дракона” покалечило. А ещё одного совсем недавно — вообще насмерть убило. Какой-то хитровы… хитровыкрученной ланьской дрянью, она там ниже.
— Это не техника моего клана. Не совсем, — уточнил Лань Ванцзи и признался: — Я не знал.
— Ой. — Глаза у неё распахнулись, и она вгляделась ему в лицо ещё более любопытным взглядом. — Но вы всё равно поняли — никаких тут сигнальных огней и дымов. Хотя у меня есть, конечно.
Цзян Минчжу пошарила за пазухой и предъявила ему на ладони две запечатанные трубочки, отмеченные эмблемами: лотос о девяти лепестках и красный четырехлистный мак Инсушань Вэй.
— А знаете что, — вдруг сказала она. — Если я вдруг не проснусь за… в общем, скоро, вам нужно только отнести меня в Инсушань. Я как раз туда собиралась. И сказать, что вы меня нечаянно оглушили сонным талисманом. Юань-гэ, ну, то есть, глава Вэй, поймет: его как-то папа случайно Цзыдянем огрел с перепугу. А вы тоже ведь воевали.
— Ложь запрещена, — сказал Лань Ванцзи сухо.
Цзян Минчжу прыснула в ладонь. Глаза у неё рассыпали вдруг болезненно-знакомые смешинки.
— Хорошо, — вдруг согласился Лань Ванцзи. — Я отнесу вас туда, если вы не проснётесь сразу, дева Цзян.
— И ответ… мне тоже хочется услышать, — сказала она неуверенно и пояснила: — Иначе я буду маяться, болтаться без дела и вздыхать по углам, меня замучают вопросами, и в конце концов мне придется сказать, что я… Ну, что я кое-кого встретила и влюбилась без надежды на взаимность. — Она вновь вскинула на него смеющийся взгляд без тени смущения. — Как вам такая месть, Ханьгуан-цзюнь?
— Каким образом я должен вас известить?
Она задумалась, покачиваясь с пятки на носок.
— Если бы вы меня оглушили, я могла бы пораниться… значит, вам нужно будет слегка ранить меня и перевязать… — Она дернула бровями. — Нет, глупость, наверняка залечат. Или вы должны забрать у меня что-нибудь, что точно не могло случайно потеряться, но не меч и не одежду… — она озадаченно потерла нос, — О! Придумала!
Цзян Минчжу быстрым движением развязала ленту у пояса, и протянула Лань Ванцзи свой колокольчик, обернув вытряхнутым из рукава платком, пояснив:
— Иначе будет звякать, когда… ну. — Она тревожно посмотрела на него.
— Не бойтесь, — сказал Лань Ванцзи, сбрасывая верхнюю накидку и расстилая её на траве, уже изрядно примятой их ногами и, одновременно, призывая гуцинь. Из свернутых рукавов получилась неплохая подушка.
Ему стоило бы сказать, что он не причинит ей вреда.
Но он не мог.
Ему было бы её жаль, потом — такую, как сейчас… В каком-то смысле. Но и только.
Лань Ванцзи взял её ладони в свои и мягко заставил ее опуститься на разостланную накидку.
Минчжу поместилась там вся целиком, кроме самых каблуков нарядных сапожек.
Он приложил к ладони одну из печатей, и символ на ней проступил мягко дрожащим синим огоньком пробужденной ци, потек по меридианам девушки, вплетаясь в мелодию её собственных духовных сил, и Лань Ванцзи перевязал ей ладонь вместе с печатью её же рукавной лентой — крест-накрест.
— Щекотно, — пробормотала она, протягивая ему другую руку.
— Не бойтесь, — невесть зачем вновь повторил он.
— А я и не боюсь, — она вновь вскинула на него взгляд и коротко усмехнулась — почти смущенно, но и впрямь не испуганно. — Простите, я всегда смеюсь, когда мне неловко.
Лань Ванцзи осторожно опустил ей на лоб третий диск с сияющим символом, запястьем чувствуя её всё же чуть учащенное дыхание, и закрепил длинными концами её лиловой ленты — той самой, что выдала её, свесившись с ветки в самом начале.
Гуцинь послушно повис в воздухе под руками Лань Ванцзи и опустился к нему на колени мягко, будто чувствуя, что и у него внутри как будто натянуты тревожные струны. В груди стало холодно.
— Ханьгуан-цзюнь, — проговорила вдруг Цзян Минчжу, приоткрыв глаза. Он почти видел сейчас, как пересохли у неё губы. — Вы только не расстраивайтесь очень, если вдруг окажется, что я — какая-нибудь чокнутая белка, а?
Несколько нот, короткая фраза, но руки он поднял с трудом, и пальцы отчего-то отказывались сразу слушаться: Ванцзи словно бы сам собой отпустил на волю этот мотив, весь целиком. У них с гуцинем всё-таки не зря было одно имя на двоих. Они сейчас и были — целое: превратившееся в звук и — одновременно — пытливо обратившееся в слух.
То, как разжались стиснутые поверх печати — будто бы для надежности — пальцы Цзян Минчжу, и как замерли, складываясь в отстраненную бессознательную улыбку, её губы, Лань Ванцзи отметил как будто откуда-то издалека. Над грудью у нее вспыхнуло рассветное для духовного зрения сияние, обняло ей руки и лоб, пламенными искрами запуталось в волосах у висков.
Алая. Она тоже была алая.
Пальцы пробежались по струнам.
“Ты здесь? Ты можешь ответить?”
“Да”.
“Как твоё имя?”
“Цзян Лян”.
Да, верно, та женщина тоже звала её по первому имени.
“До того, как тебе было дано это имя, ты существовал?”
Если ответ на вопрос не получен за пять ударов сердца, на него не существует ответа.
Один.
Два.
Три.
“Да”
“Как тебя звали?”
Пять.
“У тебя было имя?”
Два.
“Не помню”.
“Кем ты был?”
Пять.
Семь.
“Ты был человеком?”
Пять.
Восемь.
“Не помню”.
Это было так, словно дух сопротивлялся Расспросу, отвечая “Не помню” там, где да или нет могли что-то значить.
Но ведь не мог же Вэй Ин сопротивляться ему.
Лань Ванцзи влил больше духовной силы, словно увеличил нажим.
Сияние у висков Цзян Минчжу тревожно задрожало.
“Ты был живым до того, как умер?”
Один.
“Да”.
“Как ты умер?”
Три.
Пять.
“Тебя убили?”
Два.
Шесть.
“Ты погиб по случайности?”
Три.
Шесть.
“Ты умер от болезни?”
Два.
Пять.
Восемь.
Десять.
Лань Ванцзи потянулся прямо над струнами проверить пульс. Сердце Цзян Минчжу частило, но билось ровно. Он мог продолжать. Пока что. Ещё немного.
“Ты покончил с собой?”
Три.
Шесть.
“Не помню”.
Один ответ среди молчания можно было считать путеводной нитью. И он ею не был.
Если это было на самом деле — “да”, то Вэй Ин не совершал самоубийства. Если “нет”, то… почему дух ответил ему именно на этот вопрос среди других таких же?
Помнил ли ты хоть что-нибудь перед смертью? Осталось ли тебе хоть что-нибудь, кроме боли, чтобы унести с собой?
Лань Ванцзи понял, что уже некоторое время сидит, прижав сомкнутые ладони ко лбу, точно пытаясь проникнуть в духовное сознание вызванной сущности без помощи Расспроса.
Так было нельзя. Это истощало Цзян Минчжу — ещё немного, и ему пришлось бы делиться с ней духовной силой.
Но мог ли Вэй Ин считать, что погибает из-за того, что отдал Золотое Ядро? Мог ли он вспоминать тот день? Это был бы ответ — и да, и нет, но и не только, поэтому ответом стало: “Не помню”. Да, это подходило. Туманно, но косвенно это могло бы быть подтверждением.
Оставалось лишь последнее средство.
Лань Ванцзи медленно раскрыл футляр и извлек оттуда лоскут белого шелка, покрытый сухими бурыми пятнами.
Потянулся и скрестил руки Цзян Минчжу на груди, переплетая пальцы, и накрыл их лоскутом ткани. Провел пальцами по правой из печатей, направляя ци из неё — на ткань.
Соединение плоти и крови, носимых духом прежде, и тех, что он носил теперь, всегда давало верный ответ.
“Ты знаешь эту кровь?”
Лань Ванцзи считал долго, почти до двадцати, но так и не услышал ответа. Никакого.
Неужели...
Он запретил себе об этом думать. Он не мог думать об этом сейчас.
Только не сейчас.
“Ты знаешь эту кровь?”
Он вновь протянул руку, но жилка на шее у Цзян Минчжу пульсировала ровно и размеренно, точно в глубоком сне она совсем успокоилась.
Он успел насчитать тридцать ровных ударов, не доверяя уже собственному своему телу.
Вновь опустил руки на струны.
“Ты чувствуешь кровь?”
Один.
Два.
“Нет”.
“Ты чувствуешь сущность?”
Духи не ощущали материальный мир, но почти всегда понимали духовную сущность предметов, тем более — подвергнутых настолько пристальному их вниманию.
Четыре.
“Да”.
“Какую ты чувствуешь сущность?”
Один.
“Смерть”.
Он коротко выдохнул. Сосредоточиться отчего-то становилось всё труднее.
“Кто именно умер?”
Один.
Два.
“Много существ”.
На несколько мгновений Лань Ванцзи застыл, обдумывая этот ответ, почти готовый выяснять, какие именно это были существа, и даже что они делали перед смертью, потому что духи не умели бредить, или заблуждаться, или издеваться над заклинателями, что пытались допросить их.
Но следом он понял, и это понимание почти заставило голову закружиться, пошатнуло мир вокруг него: шелк. Смерть маленьких бестолковых гусениц, и…
Лань Ванцзи занес руки над струнами и с ужасом понял, что они дрожат.
“Ты чувствуешь что-нибудь ещё?”
Два.
"Да"
"Что это?"
Три.
Двенадцать.
“Пыль”.
Лань Ванцзи уронил руку на струны, заставив их замолчать.
Вэй Ин уходил не в гневе и не жаждал мести, и иньская ци не оставила отпечатка. И янская ци… её было так мало, что она просто рассеялась. Исчезла. Расточилась.
И не осталось ничего. Или даже то, что осталось — оказалось меньше, чем гибель гусениц шелкопряда.
Почему только он носил шелк. Почему не оставил больше ничего. Плоть и кость могли бы сохранить больше.
Но Лань Ванцзи ничего не мог — тогда.
... дерево под пальцами гладкое, тяжелое и прочное даже на ощупь, отполированное и чуть скользкое от лака. Почему-то светлое.
— Ханьгуан-цзюнь, пожалуйста, — говорит Цзян Яньли совсем рядом.
Он знает, что нужно отпустить.
Пальцы отказываются разжиматься. Как примерзли. И сам он, словно запертый в собственном теле, может только смотреть, как младшая госпожа Цзинь осторожно берет его руки в свои, и разгибает пальцы. По одному.
Он не запомнил даже, что именно тогда увидел там, внутри, прежде чем закрыли крышку гроба. В голове остались какие-то смутные образы — о белом и толике юньмэнского синего. Не красного, нет.
Несправедливо.
Внезапная боль обожгла вдруг руку сквозь рукав, и он перевел взгляд на гуцинь. Осторожно погладил верхнюю деку. Ванцзи и впрямь хорошо знал хозяина, и струны на нём никогда не лопались просто так. Только когда было нужно.
Лань Ванцзи заменил лопнувшую струну, проверил её и осторожно сыграл мотив, завершающий Расспрос.
Снял и убрал в мешочек печати. Плотнее завернул Цзян Минчжу в свою накидку.
Она спала.
Так нечестно!
Если бы он тогда уже знал, что нужно делать.
Если бы до того успел обратиться к именно этой части знаний клана.
Если бы не носил шелк.
Если бы…
Ванцзи подвел Вэй Ина.
Не справился…
Не знал.
Всё ещё можно было исправить.
Он замер, словно бы чувствуя спиной холод и влажность тяжелого грубого песка там, в глубине могильного холма и ещё ниже. Кость и плоть, и четкий, неповрежденный отпечаток духовной сущности, другая душа, пробудив которую, так легко будет проверить тождество.
Он зажал себе рот ладонью, точно опасался закричать, выдать себя. Не стоило сейчас привлекать ненужное внимание — кого-то, кто мог бы услышать и помешать.
Услышать — что?
Помешать — чему?
Он должен был покинуть это место, сейчас, немедленно, пока не нарушил обещание, данное, когда именно его защитные чары легли последним рубежом. Его намерение не дать никому тревожить прах Старейшины Илина нерушимо, что бы ни случилось.
И вот теперь…
Не должен нарушить обещание...
Он рывком поднялся, уже вынимая из ножен меч, запрокинул голову.
Жара под пологом леса душила его, но он мог взлететь, чтобы ветер остудил лоб, чтобы...
Цзян Минчжу смутно поморщилась во сне, когда он поднялся.
Да, верно, он и ей тоже обещал.
Но выше его сил было разговаривать с кем-то, да ещё и лгать.
Лань Ванцзи осторожно поднял девушку с земли, не разворачивая накидки, почти решившись: просто оставить деву Цзян как можно ближе от поселения клана Вэй и зажечь сигнальный огонь. Тот, что с цветком мака. И уходить. Вернуться домой. Попросить брата сыграть Успокоение Сердца. И только потом вновь придти сюда и попросить у Вэй Ина прощения. Когда перестанет быть так… невыносимо.
Дева Цзян показалась ему одновременно невесомой, словно павлинье перо — и почему-то очень тяжелой. Голова доверчиво запрокинулась к нему на плечо, щекотнув шею соскользнувшими волосами, а щекой он почувствовал легкое дыхание.
И силу. Ту самую силу, юньмэнскую воду и алое, игривое пламя, что, соединяясь, смешивались в переливчатое опаловое сияние. Ту самую силу, что всегда рождала у него на языке странный привкус терпкой сладости, только коснувшись.
Лань Ванцзи бросил Бичэнь на воздух и взмыл вверх.