Archive of Our Own ^beta

Госпожа Яньли шагала по темным половицам крытых переходов стремительно — только успевай, как будто хорошо знала, куда идти. Сюаньюй не успел даже додумать это как следует, и тут же отчитал себя за глупую мысль: само собой, госпожа ведь училась когда-то здесь, в Облачных Глубинах, — ещё до того, как сам он родился, — и в гостях бывала не раз. Конечно же, она знала дорогу.

Сюаньюй, глубоко вздохнув и стараясь не отставать, сам постарался как следует представить в голове путь: даже хорошую память и ясный ум следовало тренировать так часто, как это возможно. Так говорил второй старший брат, и его следовало слушать очень внимательно: бесполезного Ляньфан-цзунь не говорил никогда.

Прошли еще одну галерею. Сам Сюаньюй не отказался бы вот хотя бы сейчас посмотреть по сторонам — это помогло бы и с мысленным упражнением; но госпожа Яньли двигалась сосредоточенно, аккуратно подхватив длинный подол изящными пальцами — чтобы не мешался, — и глядела исключительно прямо; красоты Облачных Глубин ее явно не занимали.

Так что повода оглядеться не предоставлялось никак.

Сделалось досадно. Не на госпожу, нет — на самого себя: он ведь сам упустил возможность. Вначале, когда его только забрали из дому в орден Цзинь, пришлось бы только позориться из-за собственной слабости, а потом Сюаньюй был уже старше, чем приезжают учиться. И у него появились обязанности при госпоже.

Правда, второй старший брат говорил, что слишком переживать не стоит. На Облачных Глубинах свет не сошёлся клином; да это больше и не обучение даже, на самом деле, а повод укрепить и завести связи между отпрысками кланов великих и малых. Настоящие знания можно получить и другими способами. (И улыбнулся он при этом Сюаньюю так, что не поверить не получалось.)

Но всё равно Сюаньюй сейчас не удержался от вздоха.

За следующим поворотом Цзян Яньли выбрала нужную дверь и коротко постучала. Дверь скользнула в сторону, открываясь изнутри, и они вошли.

Госпожа Яньли шагнула — почти вплыла — вперед, едва кивнув адепту в одежде ученика клана Лань, который закрыл за ними дверь так же, как открыл — осторожно, с едва слышным шорохом.

Комната была украшена и обставлена настолько просто, как это только возможно: в Башне Кои таких скромных помещений, пожалуй, что и не было вовсе. Ровный темный пол, длинный низкий стол, подушки для сидения — вот и вся обстановка, как нарочно, чтобы ничто не отвлекало собравшихся от благочинных раздумий.

— Верховный заклинатель, — коротко поклонилась госпожа Цзинь, остановившись в нескольких шагах от стола. — Ляньфан-цзунь. Цин-цзе.

Она обвела комнату взглядом, как будто пытаясь найти ещё нескольких человек, которых здесь не было.

— Глава клана Вэй прибудет позже, — пояснила госпожа Цзян, ловя её взгляд. — Муж решил, что останется и продолжит поиски.

Она указала на место подле себя, и что-то царапнуло внутри из-за этого почти собственнического жеста ладони, украшенной точеным коралловым кольцом, показавшейся из-под пурпурно-вишневого рукава.

Во-первых, госпожа Яньли сама вольна была выбрать место в соответствии со своим положением, а во-вторых — рукав этот был из лучшего юньмэнского узорчатого шелка, хотя, вроде бы, госпоже Цзян сегодня утром должно было быть не до того, чтобы так придирчиво выбирать одежду.

Но Цзян Яньли послушно опустилась на указанное ей место, а сам Сюаньюй попытался было встать с другой стороны двери от адепта Лань — так удобнее было бы видеть в комнате всех. Она покачала головой:

— Садись здесь, А-Юй, — сказала она, и он, послушно кивнув, занял место позади нее — на шаг дальше от стола.

Вслед за тем она вопросительно оглядела собравшихся, и Ляньфан-цзунь отозвался тут же, предварив слова мимолетной ободряющей полуулыбкой:

— Второй брат как раз предположил, что мы могли бы поискать налобную ленту клана Лань, раз ни одна из версий, которыми мы пока что располагаем, не поддается проверке.

Лань Сичэнь на этих словах кивнул на расстеленную во весь стол карту обитаемых и исследованных земель, поверх которой лежал, поблескивая, точно капля воды, полупрозрачный самоцвет-кабошон, и вслед за тем сразу же сумрачно покачал головой:

— Увы, мы ничего не добились: поисковый кристалл бесцельно блуждает. По-видимому, ленту сняли и скрыли талисманом. Или она находится в каком-то месте, защищенном от поиска.

— Перед тем, как ты пришла, я как раз успела спросить: кто мог знать, что любую налобную ленту можно найти, — уточнила госпожа Цзян, Вэй Цин. — Правда, господин верховный заклинатель не успел ответить. — Тут она вновь перевела на главу Лань пристальный, острый взгляд из-под чуть сведенных бровей. Тот не уклонился; даже не подал вида, что ему неприятна мелькнувшая в этом взгляде тень подозрения.

— От возможности вовремя найти любую из наших лент зависит безопасность адептов. А потому это мог знать любой, кто имеет дело с наставничеством, — ответил Лань Сичэнь ровно. — Или любой, кто был однажды сам найден таким образом. Пожалуйста, поймите. — Тут он помолчал, подбирая слова. — Мы не сообщаем об этом свойстве наших артефактов всем и каждому, но и не сказать, что скрываем его. Любой адепт или даже приглашенный ученик мог услышать необходимое и сделать выводы.

Не успела улечься тишина после этих слов, как заговорил второй старший брат:

— Что ж, пока мы ждём главу Вэй, почему бы не прерваться ненадолго и не выпить чая? — Вопрос прозвучал деликатно, но так, что возможности отказаться словно не было вовсе. В общем вроде бы утвердительном молчании Ляньфан-цзунь бережно свернул карту и передал ее верховному заклинателю вместе с каменной бусиной контрольного кристалла. Показалось — или нет, но Сюаньюй мог бы поклясться: Лань Сичэнь, принимая то и другое, поймал кончики пальцев второго старшего брата и на пару мгновений задержал в своих.

Чайник закипел, похоже, ещё до их с госпожой прихода, потому что Ляньфан-цзунь, не тратя времени, сразу же взялся за чайный ухват, мягко улыбнувшись главе Лань.

Это было в корне неправильно: наливать чай здесь должен был сам Сюаньюй, как младший по статусу, а в исполнении второго старшего брата это выглядело сейчас так, будто он предлагал Верховному заклинателю временно забыть, что они здесь не только вдвоем — или просто не доверял умениям Сюаньюя. И то, и другое было примерно так же приятно, как заноза в пятке, и он невольно поморщился. Почти одновременно с госпожой Цзян, которой второй старший брат как раз протянул пиалу — даже, кажется, чуть торжественнее и медленнее, чем прочим. Та приняла чай будто нехотя — как если бы ей вообще не хотелось принимать хоть что-то из рук Ляньфан-цзуня. (И… Сюаньюй, конечно, допускал, что второго старшего брата можно не любить — сердца людей прихотливы, — но и право недолюбливать тех, кто не любит второго старшего брата, оставлял за собой тоже.)

— Глава Лань, — сказала вдруг Вэй Цин, решительно поставив пиалу на стол — кажется, она из неё даже и не отхлебнула. — Скажите, вы пробовали сыграть для них Призыв?

Тот коротко вздрогнул.

— Нет.

— Тогда нам следует прибегнуть к нему сейчас. — Проговорила она твёрдо, — Так мы сможем хотя бы удостовериться, что они живы. Или узнать обратное.

Её голос едва заметно дрогнул на последней фразе — без того Сюаньюй, наверное, засомневался бы — человек ли вообще Вэй Цин. Чтобы с таким спокойствием просить играть Призыв исчезнувшей дочери — надо или обладать недюжинной смелостью, или дочь эту вовсе не любить.

Он вновь вгляделся в её лицо

— Конечно. Ваши слова разумны. — Глава Лань поднялся было со своего места, но госпожа Цзян предостерегающе подняла руку.

— Велите, чтобы принесли гуцинь сюда, — сказала она чуть резко. — Я думаю, мы все предпочтем узнать плохие новости из первых рук.

— Я пойду. — Второй старший брат со стремительной плавностью встал и вышел прочь, напоследок бросив в собравшихся ободряюще-обворожительной улыбкой.

Предназначалась она, конечно же, в основном главе Лань, тут и думать не надо было, но Сюаньюю всё равно показалось, что сердце от неё перекувыркнулось и рухнуло прямо в нижний даньтянь.

Он прикусил губу.

Госпожа Яньли скосила на него взгляд и понимающе улыбнулась; от этого сразу стало чуточку легче дышать.

Когда-то госпожа сказала ему: нет ничего плохого в том, чтобы быть влюбленным, особенно пока ещё молод, пусть даже влюблен, при том, безответно. Хотя и досадно, что такие чувства вызвал в нём брат — но они не росли вместе, а потому ни разум, ни тело Сюаньюя не воспринимали Цзинь Гуанъяо как брата. Что тоже досадно — но и не более того: винить следует неразборчивость покойного главы Цзинь и его нежелание за неё отвечать, а не себя самого. Вот и всё.

В глубине души Сюаньюй уже давно был уверен: госпожа Цзян Яньли до сих пор не достигла Просветления только по чистой случайности, и если её вдруг разрешили бы почитать наравне с богиней Гуаньинь как бодхисаттву, он воздвиг бы ей алтарь тотчас же, не раздумывая.

Но второй старший брат, выходит, знал точно, где в покоях главы Лань стоит гуцинь главы Лань, и это было… не самое лучшее чувство в жизни, а если проще, то Мо Сюаньюй только что хлебнул самого забористого уксуса и отчаянно себя жалел.

Ну почему бы ему с самого начала было не влюбиться… да хотя бы и в брата главы Лань, красивого телесно и благородного духом. И вдруг бы даже вышло не безответно: всё-таки шестнадцать лет — достаточный срок для того, чтобы снять траур.

Он остановил себя. Мечты-мечтами, но это ведь именно Ханьгуан-цзюню собирались на всякий случай играть Призыв. Впрочем, несмотря на все более чем разумные и взвешенные соображения, тот был Сюаньюю всё-таки безразличен, а вот племянница госпожи Яньли всегда казалась ему славной девушкой, и очень плохо было бы, если бы она погибла.

Цзян Минчжу пропала позавчера утром — отправилась в гости к троюродному брату в местечко Инсушань, резиденцию ордена Вэй, — но так там и не появилась. Поиски адепты Вэй начали уже после полудня, вскоре к ним присоединился глава Цзян со своими людьми и гостивший в Пристани Лотоса молодой господин Оуян со свитой, а там подтянулись и другие вассальные кланы.

На следующее утро переполох докатился до прочих великих кланов, а заодно выяснилось — примерно тогда же, — что и Ханьгуан-цзюнь не вернулся в Облачные Глубины. Второй господин Лань не был таким человеком, о ком спохватились бы в первую очередь: ему случалось проводить в странствиях по несколько месяцев, только вот перед исчезновением тот купил вина в месте последней ночной охоты.

Вино Ханьгуан-цзюнь мог купить лишь с одной целью, и кому этот погребальный дар предназначен — знали многие.

Так что искали — безуспешно и чуть ли не всей Поднебесной — теперь уже обоих. И снова и снова приходили к одному: ни приметы, ни следа — будто сквозь землю провалились, как бы… неуютно это ни звучало, учитывая место, где эти двое встретились и, судя по следам, некоторое время провели за разговором. Не то чтобы Сюаньюй верил, как иные другие, во вредоносность духа покойного главы Вэй, но ведь не зря же люди — и простые, и заклинатели — до сих пор держались от его могилы на расстоянии...

Вернулся второй старший брат, бережно неся гуцинь, обернутый бело-голубым льняным чехлом. Водрузил инструмент на стол и раскутал с присущей ему скользящей осторожностью, разве что не погладив нежно по верхней деке.

Глава Лань благодарно кивнул ему, почти не глядя, и сосредоточенно опустил руки на струны.

Сюаньюй заметил, как госпожа Яньли судорожно стиснула в пальцах вынутые из рукава драгоценные опаловые четки.

Как играют Призыв, он знал. Слышал раньше, и уже немного умел читать записи для гуциня. Призыв и Расспрос были, конечно, изобретены в ордене Лань, но с тех пор, как и талисманы призыва зла, утекли из Облачных Глубин в мир и игрались уже на всём, что имело струны. Только вот накрыть своим зовом все обитаемые земли Поднебесной надо было уметь, и могли это — до сих пор — только адепты Лань, да и то не все.

Отзвучал основной мотив, и все в комнате замерли, отсчитывая: дух издалека отзывается за тридцать-шестьдесят ударов сердца или не отзывается вовсе.

Было тихо; так тихо, что снаружи доносилось смутное бряканье обеденного колокола.

Наконец Лань Сичэнь кивнул и, накрыв струны ладонью, повторил мотив вызова.

И снова в ответ звучала только тишина, лишь мимо окон, приглушенно переговариваясь, прошли двое адептов Лань.

— Иногда, — резюмировал верховный заклинатель, — мы можем слышать ложный бессвязный отзыв, если искомый без сознания или бредит, но сейчас нет и этого. Они оба живы.

Коротко стукнули в дверь, и стерегущий у входа адепт Лань отодвинул створку, слегка улыбнувшись и кивнув входящему. Тот коротко и открыто улыбнулся в ответ.

Вэй Синьшэна Сюаньюй почти не знал — так, видел пару раз на крупных охотах, где участвовал клан Цзян и его юньмэнские вассалы.

Был он невысок и очень молод, и носил почти всегда обычные, без отличительных украшений, одежды — его и принимали чаще всего не за главу клана, хотя и маленького, а за рядового адепта. И сейчас он был одет всего-то в тёмно-серое ханьфу с красными шнурками на плечах и красным поясом, а дорогого на нём была, разве что, красивая гранатовая заколка да поясная подвеска из красной яшмы.

Когда-то Сюаньюй ему завидовал. Потом перестал.

Слишком уж много всякого говорили про этих Вэй — и редко хорошего.

Орден Вэй в умах обывателей то ли приносил в жертву детей, то ли весь до последнего адепта использовал темные техники, а то и вовсе поклонялся чуждому убитому богу, о котором рассказывали редкие проповедники с шелковой дороги. Всё это, по словам госпожи Яньли, было враньём на девять из десяти, а остальное — только и разницы, что переврали слегка, а не вовсе целиком.

Вот и сейчас, наверняка, найдутся те, кто скажет: Цзян Минчжу исчезла в клане Вэй, и по всему ясно: именно клан Вэй в этом виноват.

Вэй Синьшэн, между тем, коротко улыбнулся и поклонился всем собравшимся так же коротко, по деловому.

— Есть что-нибудь новое? Садись, говори, — нетерпеливо велела племяннику госпожа Цзян.

И опять она распоряжалась здесь, будто у себя дома; но никто — снова — не обратил на это никакого внимания; правда, место вновь прибывшему указал, как и положено, глава Лань.

Вэй Синьшэн сел — неожиданно вдруг тяжело, устало. Встряхнул головой, точно отгоняя сон. Может быть, так оно и было, поиски ведь не прекращались и ночью.

— Патрули продолжают останавливать заклинателей, перемещающихся по воздуху, и осматривать повозки. Цинхэ Не поручились, что будут пристально следить за перемещениями в своих пределах. Глава Не просил передать вам своё сочувствие. — Вэй Синьшэн посмотрел прямо на неё, потом — оглядел собравшихся. — Есть и новое: несколько часов назад к нам присоединился Сяо Синчэнь со своим другом. Ученик Баошань-саньжень, шишу покойного главы Вэй, — пояснил он, скользнув коротким взглядом по Ляньфан-цзуню и главе Лань.

Ляньфан-цзунь кивнул; на долю мгновения остановился цепким, сосредоточенным взглядом на лице Вэй Синьшэна, а следом — глядел в том же направлении, что и он.

— Мы попросили его осмотреть место, и он не сказал ничего нового, кроме одной вещи. — Вэй Синьшэн внимательно посмотрел на главу Лань. — Рядом с могилой использовалась какая-то техника ордена Гусу Лань. Господин Сяо сказал, что больше всего это напоминает Расспрос, но измененный… скорее даже, искаженный — так он сказал. Глава Лань может это объяснить?

Лань Сичэнь замер, сосредоточенно глядя куда-то в пространство.

— Не могу сказать. Лань Цзинъи, — обратился он к адепту у двери, — пожалуйста, отыщи наставника Лань и попроси его вспомнить любые предписания для использования модификаций Расспроса. Он наверняка сделает это лучше, чем я. Скажи ему — это очень важно. Пусть прервет занятия.

Адепт коротко поклонился и вышел, бережно прикрыв за собой створку двери.

— Что ж. — Второй старший брат обвел всех непроницаемым взглядом, как будто прикидывал что-то про себя. — Выходит, мы можем только повторять всё, что у нас имеется, до бесконечности, надеясь, что кого-то осенит?

— Это не может быть всё же связано с могилой? — глава Лань потер лоб. Жест оказался до странного неловким, слегка отсутствующим, и налобная лента как-то чересчур резко сдвинулась под ладонью.

— Насколько я помню, глава Лань сам провел все необходимые ритуалы и пришел к выводу, что Старейшина Илина упокоился праведно и похороны тела возможны, — мягко напомнила Цзян Яньли, лишь слегка щелкнули друг об друга зерна в четках.

— Дух не потревожен? — всё же уточнил Лань Сичэнь, и Вэй Синьшэн молча покачал головой:

— Это мы проверили в первую очередь.

— Прекрасно. Что-то скрутило Ханьгуан-цзюня, словно ребенка, утащило его и мою дочь неизвестно куда, и выглядит оно никак, но играло Расспрос, — подытожила госпожа Цзян, и яростно хлопнула ладонью по столу — так, что чайные пиалы задребезжали.

— Похоже, я понял, что именно мы упускаем, — вдруг сказал второй старший брат, и Сюаньюй внутренне возликовал: если кто-то здесь и мог найти упущенное, так это Цзинь Гуанъяо. — Это покажется странной идеей, почти бредовой... — Он обозначил уголками губ деликатную улыбку, точно уже заранее извиняясь за не прозвучавшие пока что слова. — Но это всё объясняет. Не мог ли сам Ханьгуан-цзюнь её похитить?

— А-Яо, ты серьёзно? — ошеломленно спросил верховный заклинатель, глядя на него широко открытыми глазами.

— Что-то не замечала за Лань Ванцзи обыкновения похищать людей, — ядовито проговорила Вэй Цин. — И что, по вашему мнению, могло заставить его совершить такое безрассудство?

И тут Сюаньюй с каким-то испугом заметил, как госпожа Яньли опустила пиалу с остывшим уже чаем на стол — так осторожно и медленно, как будто иначе та тотчас бы рассыпалась на кусочки от недостаточно бережного обхождения.

— Цзэу-цзюнь, — сказала она тихо, и голос её сделал попытку дрогнуть, но она перехватила эту дрожь на лету и зачем-то повторила: — Цзэу-цзюнь.

Их взгляды встретились, и Сюаньюй увидел, как на лице верховного заклинателя постепенно сменяют друг друга недоверчивость, удивление и… испуг?

— Мне казалось, мы говорим о ребенке женского пола, — как-то нехарактерно резко для себя и одновременно недоуменно сказал он. — Ванцзи не мог перепутать. Тем более, деве Цзян не десять лет, и в ней должны были… хотя бы немного сформироваться присущие ее полу черты.

Глава Вэй удивленно нахмурился на этих словах и с безмолвным вопросом повернулся к госпоже Цзян, но та лишь коротко мотнула головой и, сама сведя брови, таким же вопросительным — даже слегка требовательным — взглядом остановилась на госпоже Яньли.

— Боюсь, не все здесь присутствующие вас поняли, второй брат, сестра Яньли, — проговорил Ляньфан-цзунь с улыбкой в голосе: будто беззлобно досадуя на собственную недогадливость. — Мне, например, не совсем ясно, какую роль в данном деле играет пол.

— У Ванцзи... — Лань Сичэнь нервным жестом вновь опустил ладонь на струны гуциня, все еще лежавшего перед ним. — У моего брата, похоже, по вине Вэй Усяня возникло нечто вроде уверенности, что тот вернётся, переродившись. По видимости, Вэй Усянь пообещал ему это. Брат искал это новое воплощение с самой его смерти...

Госпожа Цзян на миг стиснула зубы; очертания челюсти сделались твёрже, обозначились яснее.

— Цзэу-цзюнь, — произнесла она резко. — Вэй Усянь перед смертью был не в состоянии даже ясно думать, не то чтобы что-то обещать. О чём вы?

— Не берусь судить, правы вы или нет, но так или иначе: брат искал мальчика, подходящего под условия прямого перерождения. — Лань Сичэнь посмотрел прямо на неё и слегка сжал губы: как будто ему физически неприятно было говорить, но иного выбора не оставалось. — И он не мог не знать, что пол наследовался во всех известных случаях, когда такое перерождение было явно подтверждено. Ваша дочь должна была очень серьёзно ошибиться, чтобы он счел это возможным.

— Вы... пытаетесь в чем-то обвинить Минчжу? — Вэй Цин выпрямилась, расправив плечи, и взглянула на главу Лань словно бы сверху вниз, хотя рост ей такого очевидно не позволял.

— У неё был Суйбянь, хотя он ей и не подчинялся, — неожиданно, слишком резким для нее тоном, проговорила госпожа Яньли. — Среди прочих, на кого пало подозрение брата, были случайные мародеры, которых просто заинтересовал меч Старейшины Илина. Но я и подумать не могла…

Вэй Синьшэн вдруг вскинул голову, точно что-то кольнуло его в спину.

— Что такое, Вэй Синьшэн? — тут же спросила госпожа Цзян у племянника.

— Она могла вынимать его из ножен. Пыталась тренироваться с ним, — признался тот.

— Почему мы об этом не знали?

Вэй Синьшэн твердо встретил холодный, как железо, взгляд госпожи Цзян.

— Со всем уважением, тетушка, но я посчитал, что это её дело — когда и как сообщить вам об этом. А-Лян не хотела говорить, пока не настанет время, и просила не говорить меня.

Вэй Цин коротко выдохнула.

— Да. Понимаю. Прости.

— Быть может, меч здесь и не при чем, — примирительно проговорил Ляньфан-цзунь. — Речь без того об особе непоседливой и любопытной, как кошка. По моему личному впечатлению, как-то удержать её в рамках приличий мог разве что глава Цзян, но он, похоже, не слишком был в этом заинтересован. — Он обращался ко всем, но смотрел отчего-то прямо на Вэй Цин, что совершенно не мешало ей подчеркнуто игнорировать этот внимательный взгляд. — Помню, когда А-Лину было тринадцать, она подбила его выстричь в пионах надпись для главы Цзинь в честь его дня рождения, а ещё через год — почти успешно увела деву Цзинь в город через калитку для слуг, чтобы поесть каких-то особенно вкусных маньтоу у одного уличного разносчика. И это только в Ланьлине, не у себя дома. Не очень подходящая манера поведения для юной госпожи, если мне будет позволено судить… да и для юного господина тоже, — закончил он, а следом добавил: — Впрочем, хорошо помню похожую.

Лань Сичэнь опустил руки ладонями на стол.

— Полагаю, что для Ванцзи всё же имел бы основное значение не характер, а серьезное сходство в духовной силе. И хотя все мы знаем, что клановые техники совершенствования и местность, в которой они применяются, накладывают… свой отпечаток, но рисунок сил всегда уникален для каждого, идущего по пути самосовершенствования.

Госпожа Цзян нахмурилась и нервно переплела пальцы. Сюаньюй заметил, как между них блеснула лекарская игла, которую она небрежно крутила в руках.

— Простите, — коротко, быстро сказал Сюаньюй, набрав воздуха в грудь. Он не хотел вмешиваться в разговор, но ему действительно сейчас было, что сказать. — Мастер-оружейник говорил мне, наоборот...

Все смотрели теперь исключительно на него, и ему почти захотелось провалиться сквозь пол просто от такого пристального внимания — интересно, была ли там под полом какая-нибудь пещера…

Наверное, зря он все же заговорил.

Второй старший брат слегка улыбнулся.

— Продолжай, А-Юй. — И следующие слова вдруг слетели с губ такой легкостью, что Сюаньюй сам себе удивился:

— Мастер-оружейник Ду, когда я сопровождал к нему юную госпожу Цзинь, сказал мне, что уже получил от главы Цзян заказ на меч для Цзян Минчжу.

Госпожа Цзян кивнула, подтверждая: такое было, и Сюаньюй снова набрал в грудь воздуха, и даже подаренный госпожой Яньли перстень покрутил на пальце — чтобы суметь выговорить, наконец, главное:

— Он, пожалуй, был озадачен, и спросил меня тогда, не думаю ли я, что и правда... — Тут Сюаньюй умолк, понимая, что всё-таки сам себя загнал в ловушку. Повторять слова мастера Ду разом расхотелось.

— Правда ли что? — сухо спросила госпожа Цзян, глядя на него так, словно была не против прямо сейчас воткнуть иглу ему между глаз.

— Как… по моему, правда ли то, что глава Цзян и юная госпожа близки не… не только как отец и дочь, — выпалил Сюаньюй (отчаянно надеясь, что на щеках не появилось румянца) и добавил: — Мастер Ду сказал, что высчитывал формулу её духовных сил, и их с главой Цзян энергии очень похожи. Так бывает, если золотое ядро ребенка формируется при частой передаче духовной силы от взрослого прямо по каналам, без… преобразования, а такое бывает, чаще всего, при… телесной близости во время совместного совершенствования. Или как-то так, — окончательно выдохся он. Даже взгляд сообразил опустить не сразу.

— Что за беспардонная наглая сплетня! — глава Вэй даже чуть привстал, теряя все свое внешнее спокойствие и рассудительность, показавшись вдруг чуть ли не ребенком, вместо того, чтобы выглядеть угрожающе, как подобало бы главе клана с такой мрачной славой — у него даже голос, вроде бы давно переломавшийся, сорвался на высокий резкий фальцет.

— Так, — сказала Вэй Цин с такими нотами в голосе, что ее племянник почти упал на своё место. — Кто он там, этот мастер Ду? Оружейник?

Сюаньюй кивнул зачем-то на этот бессмысленный, вроде бы, вопрос — жест тоже показался излишним, как будто госпожа Цзян вообще его не видела. Она раздумчиво чуть кивнула сама:

— Хорошо. Значит, в его ремесле язык без надобности, и он неплохо справится и немым.

— А-Юй, ты зря назвал имя своего информатора урожденной Вэнь, — нежно проговорил второй старший брат. — Приличные шпионы такого себе не позволяют.

— Ещё одно слово, и вы тоже больше ничего не скажете, — пообещала та любезно, держа иглу двумя пальцами. — В ближайшие три часа — точно.

— Полегче, драгоценная супруга Цзян. — Он широко улыбнулся и отчего-то бережно одернул бежевые в золоте широкие рукава, словно они вдруг стали ему коротки. — Разве мы все не одна семья?

Сюаньюй беспомощно взглянул сначала на нее, затем на него. По всему судя, они, конечно, говорили всё это в шутку, но вдруг — нет?

Краем глаза он заметил выражение досады на лице главы Лань.

— Пожалуйста, нельзя ли нам прекратить ненужные ссоры? Госпожа Цзян, вы можете объяснить, почему так вышло?

Госпожа Цзян продолжила крутить в пальцах лекарскую иглу — или даже несколько, так быстро кончики их то появлялись в пальцах, то скрывались в ладони.

Молчание затянулось, а налетевший порыв ветра со звоном качнул бронзовый колокольчик в проёме открытого по летнему времени окна.

Наконец, Вэй Цин быстро выдохнула.

— Цзян Чэн практиковал с А-Лян мэйшаньское Звездное Касание, — сказала она почти без выражения. — С её шести лет и трех месяцев. Это обусловило… довольно серьёзное сходство их золотых ядер.

Цзинь Гуаньяо вскинул брови.

— Он использовал на ребенке прямую передачу энергии от золотого ядра одного человека в даньтянь второго по каналу, образованному нематериальной формой духовного оружия? — проговорил он чётко, но быстро, как если бы читал на память (а так оно скорее всего и было).

Вэй Цин кивнула, как будто бы даже позабыв свою недавнюю враждебность.

— Простите, госпожа Цзян, возможно, я перехожу допустимую границу, но разве была прямая необходимость прибегнуть к таким сомнительным приемам? К тому же, они ведь… по большей части болезненны, если верить тому, как описывается это в книгах, — вмешался Лань Сичэнь, нахмурившись. — А в вашем случае — тем более...

— Муж опасался, что его родная дочь не сможет стать достаточно сильной заклинательницей, — произнесла Вэй Цин спокойно. — Не будет под стать ему. Он говорил, что его мать использовала этот способ на нем самом, и это не причинило ему никакого вреда. Поэтому я согласилась, что он может попробовать.

Когда ответа на ее слова не последовало, Вэй Цин добавила, не опуская головы:

— Разве вы думаете, что я не вмешалась бы, если бы увидела, что это приносит дочери какой угодно ущерб — душевный или телесный?

Глава Лань по-прежнему смотрел на неё, и что-то не так было с этим затянувшимся, долгим взглядом. Наконец, Сюаньюй вдруг понял: сколько бы раз он ни видел верховного заклинателя в Башне Кои, на лице у того ни разу не появлялось такого выражения — обескураженного, смятенного и даже, пожалуй, испуганного.

— Ванцзи не мог знать об этом, — сказал он, почти воскликнул. — Это… подлог!

Сюаньюй заметил, как второй старший брат поймал и успокаивающе стиснул под столом его пальцы.

— Подлог? — приподняв брови, почти что с яростью переспросила госпожа Цзян.

— Давайте не будем никого обвинять, пожалуйста. — Лянфан-цзунь предупреждающе поднял руки ладонями вперед. — Порой нам всем недостает сведений, способных стронуть чашу весов в правильную сторону. Но важнее другое: что именно Ханьгуан-цзюнь собирается теперь делать с девой Цзян?

Глава Лань, к которому все же вернулось самообладание, на минуту опустил веки, и лицо его стало неподвижно-спокойным, словно в медитации.

— Нужно кое-что проверить прямо сейчас, — проговорив это, он повёл плечами, должно быть, собравшись с мыслями, и легко встал с места. — Прошу, идемте со мной. Не будем терять времени.

Это было не простое сходство сил. Такое не могло оказаться лишь ничего не значащим совпадением, а оттого он не мог просто отступиться, когда вдруг самый кончик нити, протянутой в кромешную тьму всё-таки оказался у него в руках, несмотря на все его ошибки — произволением Небес.

Ему нужно было… понять. Найти истину.

А дух — неважно, непокорный или беспамятный, — не мог не покориться и не обрести память, если попробовать ещё раз — тщательно подготовившись, а не проводя ритуал с наскока.

И потому Лань Ванцзи несся сейчас на север, напрягая силы и придавая Бичэню всё большую скорость. Он должен был хотя бы попытаться выяснить всё до конца. Не медля; иное было бы невыносимо.

Потом… потом уже пришлось бы извиняться — вернуться так, чтобы слишком длительное отсутствие девы Цзян не стало заметным, уже не удавалось. И пусть — главное было успеть до поздней ночи.

Он давно приготовил место, где мог бы без помех возвращать Вэй Ину память — сколь угодно долго, когда наконец найдет его: старое заброшенное поместье на границе с Цишанью. За прошедшее с войны время в главном доме рухнула крыша, а опорные столбы густо обвили растения, но для его целей хватало одного более или менее сохранившегося павильона с тремя комнатами. Он починил дом, насколько сумел, — и продолжал ухаживать за ним сам. Теперь это место могло стать жилищем для непритязательного человека или для двоих. Во всяком случае, оно представлялось Лань Ванцзи более уютным, чем прежний дом Вэй Ина на Луаньцзан.

Порой он удалялся сюда в поисках уединения, когда тоска становилась почти вовсе невыносимой, но теперь, наконец-то, он был здесь не один.

Лань Ванцзи уложил свою ношу на кровать и устроил удобнее, внимательно вглядываясь в лицо той, кто звалась сейчас девой Цзян.

И чем дольше он смотрел, тем явственней звучало в его мыслях одно.

Цзян Ваньинь знал.

Не точно, нет — орден Юньмэн Цзян не обладал знаниями, с помощью которых можно было бы подтвердить или опровергнуть факт нового рождения.

Но подозревал — наверняка — достаточно, чтобы отказаться от возможности раннего договорного брака; достаточно, чтобы воспитывать дочь свободно, словно мальчика; достаточно, чтобы ревниво скрывать её от посторонних глаз.

Или — именно от глаз Лань Ванцзи?

Он поймал себя на том, что стискивает зубы.

Но Цзян Ваньинь отказался от своего шисюна. Отрекся от него и больше не имел прав на его любовь.

Было бы смешно думать, что это можно исправить. Что второй шанс хоть что-то даст ему, а не Ванцзи.

Ведь именно к Ванцзи Вэй Ин обещал вернуться — разве нет?

Он встал — нехотя, но стоило, в таком случае, подумать о защите, и обошел комнаты, закрывая ставни засовами и накладывая поверх них талисманы.

А потом — прошел вокруг павильона, активируя уложенные в фундамент накопители энергии и обновляя защитные знаки.

Кто бы ни захотел войти и помешать ему доискаться правды — ничего не сможет сделать.

Никто ничего не сможет. Никто.

Он вынул из висящего на стене мешка шкатулку с загодя приготовленной смесью для курильницы, вытряхнул оттуда остатки старых благовоний и разжег курильницу заново.

С сомнением посмотрел на девушку: действие этого состава большинство людей переносило не слишком легко, но он — признано — был лучшим в том, чтобы погасить сознание, оставив при том для лекарей возможность влиять на душу.

Лань Ванцзи сложил печать и позволил своей духовной силе течь в чужое тело: он поделится с ней… с ним энергией и потом, во время работы артефактов — столько раз, сколько понадобится, но сейчас вместе с ответным, принимающим движением ци он ощутил такую огромную сияющую нежность, что в горле вновь всколыхнулась знакомая сладость — и горечь. Как он мог — тогда — не увидеть даже за завесой темной энергии, не почувствовать, что этой силы не стало? Если бы тогда он вовремя понял всё, если бы задал верный вопрос, Вэй Ину не пришлось бы пройти через всё это. Не пришлось бы вновь рождаться и вновь взрослеть.

Благовонный терпкий дым заструился по комнате, и Лань Ванцзи с усилием заставил свою ци течь так, чтобы на нём не сказывалось действие наркотика. Ещё многое предстояло сделать сегодня.

После душной комнаты снаружи оказалось гораздо легче дышать, да и погода за утренние часы успела перемениться: душная влажность слегка рассеялась, и с горных вершин долетали порывы легкого прохладного ветра. Второй старший брат и верховный заклинатель шли сейчас впереди — бок о бок. За ними на галерею ступили госпожа Цзян и глава Вэй.

— Ханьгуан-цзюнь много раз беседовал с найденышами в клане Вэй, — сказал Вэй Синьшэн, нарушая молчание и легко предлагая тетушке руку — опереться, но она только слегка коснулась его пальцев, и дальше они просто шли рядом, не касаясь друг друга. — От него никогда не исходило никакой опасности. Только… печаль. Может быть, он решил просто поговорить с сестренкой Минчжу без лишних глаз?

— Только для этого ему не нужно было бы забирать её, тем более так, тайно, не известив никого. — Госпожа Цзян повернула к нему голову на ходу, и в профиль Сюаньюй разглядел: на виске у неё пульсировала-подрагивала синеватая жилка.

— Я продолжаю… опасаться, — госпожа Яньли произнесла это настолько мягко, как только могла, вот только её рука на локте у Сюаньюя дрогнула. — Не так сильно, как если бы речь шла о чужих, желающих семье Цзян несомненного зла. Но, Цзэу-цзюнь, когда ваш брат заговорил о своей... навязчивой идее в присутствии моего младшего сына, признаюсь честно: мне стало страшно. Словно бы А-Си, пусть даже и сын тех, кто считал Ханьгуан-цзюня своим другом, не имел для него сам по себе никакого значения. Словно бы он… просто не видел его, — добавила госпожа Яньли уже почти совсем тихо.

— Ванцзи никогда не сделает ничего недопустимого. И никогда не причинит вашей племяннице вреда умышленно. Я уверен в этом, — твёрдо проговорил Лань Сичэнь, замедлив шаг и оглянувшись на них.

Госпожа Цзян коротко дернула плечами и чуть вскинула голову — массивная золотая заколка с кораллами, которой ее волосы были схвачены у концов прядей, ударила по спине.

— Значит, с причинением неумышленного вреда вы готовы мириться, глава Лань? — спросила она прямо ему в спину, не стараясь даже понижать голос. — До тех пор, пока это будет ваш брат?

Если бы кто-то так смотрел в спину самому Сюаньюю, он непременно споткнулся бы, и даже верховный заклинатель, кажется, на миг сбился с шага — и оставил оскорбительный вопрос без ответа.

(Показалось — или нет, но второй старший брат и глава Лань, похоже, после этого опять соприкоснулись не только рукавами, но кончиками пальцев.)

Галерея, между тем, кончилась, и по широкой, усыпанной каменной крошкой тропе все они пошли, невольно обступив главу Лань теснее.

— Я думаю, все здесь знают, — заговорил тот спустя несколько мгновений, не отвлекаясь снабдить эту речь хоть каким-то вступлением: — Тех, кто достиг бессмертия в эфирном теле, как правило, перестают волновать дела и стремления живых, по-прежнему пребывающих в этом суетном мире. Бессмертных, о которых что простые люди, что даже мы, заклинатели, слышали хотя бы что-то, можно пересчитать по пальцам.

— Баошань-саньжэнь, — тут же сказала Цзян Яньли.

— Учитель Чэнлинь, — добавила следом за ней Вэй Цин.

— Лань Синь и её супруг, — кивнул в ответ глава Лань. — Впрочем, хоть мы и знаем о них, но и только. За последние шестьсот лет никто из ордена Лань с ними не встречался. Словом, быть бессмертным — и быть деятельным и полезным своему ордену — разные вещи. Неудивительно, что те, кто задумывался об этом противоречии, приходили порой к другой мысли, как к естественному продолжению.

— Нельзя ли как-то этого избежать, — неожиданно ясно произнесла госпожа Цзян; в ее словах не звучало вопроса.

Глава Лань кивнул, словно бы слегка рассеянно.

— Именно так. А если точнее, то использовать для этой цели управляемое и контролируемое переселение душ.

— В книгах ордена Вэнь сохранились сведения о таком, — согласно кивнула госпожа Цзян. — Но лекари Вэнь в конечном счёте сочли, что доступные нам умения и знания не позволят осуществить зачатие вне человеческого тела, а внутри оного — оно происходит непредсказуемо, и потому своевременное вселение сохраненной души следует признать маловероятным. Необходимого уровня знаний и мастерства, к сожалению, не достигнуто и по сей день.

Глава Лань набрал в грудь воздуха, как будто собирался добавить что-то ещё, но в последний момент оборвал себя. Госпожа Цзян метнула в него ещё один острый взгляд, точно иглу, но и сама, в свою очередь, не стала говорить ничего.

Тропа снова свернула, но вместо того, чтобы последовать за ней, Лань Сичэнь двинулся напрямик, приминая муравчатые побеги спорыша: прямо к склону, образующему чашу долины.

Какой-то миг глава Лань постоял, глядя чуть вниз и в сторону, а затем вздохнул, вынимая Лебин из бездонного рукава, и заиграл — слишком будто бы весёлую, похожую на плясовую, мелодию.

Сюаньюй, смутившись, бросил быстрый взгляд по сторонам. Остальные, по всему судя, тоже не знали, чего ждать — но всё-таки ждали вежливо, доверяя действиям главы Лань.

Но, наверное, никто — кроме, может, второго старшего брата (по меньшей мере, он единственный хотя бы не показал вида) — не ожидал, что в скале как-то легко и внезапно вдруг возникнет дыра. Как будто всегда была здесь, без всякой легкомысленной мелодии, — просто разглядеть не получалось.

Против воли закралась мысль: не позабыли ли о нем попросту?

Зрелище это наверняка предназначалась не для посторонних глаз, так что незначительного младшего адепта желательно было оставить где-нибудь по дороге.

Да что там — Сюаньюй готов был к тому, что его вот прямо сейчас и попросят подождать снаружи. Даже подумать успел, что торчать у отвесной стены, будто… собрался заняться чем-то не совсем пристойным, будет глупо, а значит — нужно отойти обратно на тропинку и найти там, в паре шагов вправо или влево, что-то хотя бы малость интересное.

— Идёмте, — глава Лань коротким жестом поманил их за собой.

И Сюаньюй, конечно же, пошел тоже.

Их встретил прохладный пещерный полумрак. Коридор, выточенный прямо в бело-сероватой скальной породе, помалу обретал более правильные очертания, а стены делались ровнее и глаже. За лунным порталом, которым заканчивался путь, оказалась круглая же в сечении комната, совсем не похожая на простую пещеру. Свод в ней поддерживали резные столбы темного дерева, а с потолочных балок свисали фонари. Несколько их горело и так, ещё часть зажглась по щелчку пальцев Лань Сичэня.

Ничего интересного в этом зале, на первый взгляд, не было — и только потом становилось понятно: все три высоких, в человеческий рост, яруса опоясывающих зал полок битком набиты множеством ларцов и шкатулок, из-за которых вся внутренняя поверхность стен казалась похожей на широкое лоскутное одеяло всех цветов древесины и металла, обшитое темными лентами лестниц и ярусов.

А в центре — на столе — лежала самая точная и подробная карта, которую Сюаньюю вообще когда-либо приходилось видеть. Нет — понял он спустя несколько мгновений: столешница и была картой — тончайшей фарфоровой мозаикой, воссоздающей даже вроде бы незначительные детали.

Человек в ханьфу из переливчато-синего шелка — немолодой, но крепкий — стоял, опираясь о стол одной ладонью, словно бы в глубокой задумчивости, однако на звук шагов обернулся резко и смерил вошедших темным, почти сердитым взглядом из под густых бровей.

— Дядя. — Лань Сичэнь поклонился — первым, хотя по статусу превосходил всех здесь, в Облачных Глубинах, и наставник Лань быстро вернул ему поклон.

— Пробуждение Почивших, — сказал он, отвечая, по всей видимости, на заданный ему через адепта Лань Цзинъи вопрос. — Или техника Лань Линъюй.

— Вероятнее, второе. Могила не потревожена. Я проверю, — коротко отозвался Лань Сичэнь уже у лестницы, ведущей на третий ярус.

— Приветствую наставника Лань. — почтительно поклонился меж тем второй старший брат. — Обстоятельства нашей встречи, увы, далеки от приятных, однако я рад видеть вас в добром здравии.

— Благодарю, Ляньфан-цзунь, — церемонно, но по видимости благожелательно кивнул ему наставник Лань, чуть поглаживая бороду.

— Выходит, средство, долженствующее ускорять движение застоявшейся ци, которое я прислал вам в прошлом месяце, подействовало, как следует? Хорошие известия. Только скажите, и я устрою, чтобы сюда доставили еще. К сожалению, в тот раз в распоряжении моем оказалась только небольшая партия... — Ляньфан-цзунь сокрушенно покачал головой.

Сюаньюй, видя это, опять едва сдержал печальный вздох. О суровости наставника Лань были наслышаны даже те, кому учиться у него не довелось. Кроме занятий в Облачных Глубинах были и собрания кланов, и ночные охоты, и хотя почтенный Лань Цижэнь предпочитал уединенные раздумья, когда не обучал молодых, но был он еще не стар, и в обществе нет да нет, а получали действенное напоминание об его нраве.

Однако с Цзинь Гуанъяо тот говорил... да, почти как с членом семьи.

"Ведь все мы одна семья". Хорошо, конечно, слышать, как такими речами гасят чужой гнев. Но все же...

(Теперь речь зашла, вдобавок, кажется. про некую чудодейственную мазь от болей в спине, добытую через посредство одного из малых союзных кланов с севера...)

Чтобы отвлечься, Сюаньюй еще раз огляделся по сторонам.

И тут же наткнулся взглядом на талисманы на одной из ближних шкатулок — непримечательно-жестяной. Он не поручился бы, что прочитал нанесенный красной киноварью рисунок верно, но похоже, любой, коснувшийся её без должных предосторожностей, потерял бы сознание и силы, если не саму жизнь, раньше, чем успел бы вскрикнуть.

Едва слышно присвистнул глава Вэй (по всей видимости, тоже решивший немного отвлечься): но увидел он ту же самую шкатулку, или какую-то другую, было непонятно.

Должно быть, здесь везде, в каждом футляре и ларце, хранилось что-то невероятно ценное.

Тайны чужого ордена. Копившиеся, наверняка, не одну сотню лет — может, и все тысячу.

В обычных обстоятельствах их бы сюда точно не пропустили; впору было вновь задуматься — а не стоило ли ему самому, даже с учётом так удобно сложившихся обстоятельств, всё же остаться снаружи…

Сюаньюй читал о всяком. Книги о том, как правильно медитировать и очищать сознание от суетных страстей, его привлекали не так уж сильно (хотя он понимал их необходимость и никогда не пренебрегал положенными упражнениями, но... разве и второй старший брат, и госпожа Яньли не доказывали примером, что могущество Золотого Ядра — это еще не все?), а вот труды по истории и воспоминания живших прежде… это было совсем другое дело. И в этих текстах порой рассказывалось о людях, которые пропадали, увидев что-то не то. Не предназначенное для их глаз. Правда, не в отношении ордена Лань — чаще, если на то пошло, упоминались там уничтоженный орден Вэнь (и его собственный орден Цзинь, а еще почему-то орден Не). Но... может, в ордене Лань просто лучше скрывались? А скрывать, как Сюаньюй уже понял, было что.

До края слуха донеслось — и не хотелось бы подслушивать так, но эхо в зале, как назло, было хорошее, — как госпожа Яньли мягким шепотом уговаривает Вэй Цин: еще немного терпения, скоро все прояснится.

Когда глава Лань осторожно спустился обратно к ним, шкатулки в его руках было две: узкий, длинный ореховый футляр, похожий на те, в которых хранят ценные старинные клинки, и небольшой ларец — то ли темного, без жил, эбенового дерева, то ли каменный — по одному только взгляду, не дотронувшись, почему-то не выходило отличить.

Глава Лань поставил на стол обе и разом, одним стремительным движением, снял крышки с обеих.

Внутри была пустота, и только по вмятинам на мягкой шелковой подкладке можно было судить о форме предметов, которые занимали это место долгое время. Небольшие круглые диски — пять маленьких и два побольше. И нечто, должно быть, схожее внешне с глиняной полумаской, прикрывающей лоб, виски и скулы — вроде тех, что продают на ярмарках.

На несколько мгновений глава Лань замер, опустив веки, словно вновь отгораживаясь от любой попытки прочесть мысли по его лицу, опершись руками о столешницу с картой.

— Сичэнь, — властно позвал наставник Лань.

Они на несколько мгновений встретились взглядами. Лань Сичэнь чуть поднял брови и слегка мотнул головой. Наставник Лань, нахмурившись, погладил бороду, перевел опять взгляд на пустые шкатулки и обратно, и, в конце концов, едва заметно кивнул.

— Как только речь зашла о переселении душ, я вспомнил, что измененный Расспрос используется, чтобы получить ответ от души в живом теле, — медленно заговорил Лань Сичэнь. — С помощью Печатей Истины. И они, и Венец Бессмертия, — он указал на вторую из пустых шкатулок, — были созданы пятьсот лет назад старейшиной Лань Линъюй, племянницей тогдашнего главы клана, и ее учениками. Она стремилась сделать процесс перерождения адептов Лань прямым, предсказуемым и управляемым, всегда привязанным к клану. Душу недавно умершего улавливали и помещали в особый мешочек для духов, а после — старались добиться ее переноса во время нового зачатия. Исследований было множество, как множество и упущений... но сейчас нас интересуют не ритуалы привязывания, уловление душ и музыка для зачатия.

Вэй Цин коротко, скупо кивнула.

— Печати Истины предназначались для того, чтобы удостовериться в присутствии именно нужной души, а не какой-то иной, в теле проходящего ритуал, а после — извлечь ее память полностью, без потерь, — продолжал Лань Сичэнь. — Венец Бессмертия, в свой черед, превращал эту память в телесную и вкладывал в разум возродившегося. В общих чертах — это всё. В нашем ордене… не делали из этого тайны, хотя и не стремились раскрывать эту историю другим.

— Хорошо, — проговорила госпожа Цзян так, что это слово могло обозначать что угодно, кроме своего прямого значения. — Я так и думала, что вы не просто так напоминали нам о путях к бессмертию. — Но больше она не добавила ничего.

— Мой брат, — если судить по голосу, глава Лань должен был слегка поморщиться, но в лице у него ничто даже не дрогнуло, — взял три из семи частей артефакта — столько, сколько достаточно для расспроса души, и не более. Это было сделано с моего разрешения. Однако сейчас здесь нет ни одной. И… — Он перевел взгляд на пустую шкатулку, собираясь озвучить очевидное, но Вэй Цин не позволила ему договорить:

— И что теперь?

— Это всё же забытая техника, — Лань Сичэнь ответил спустя несколько мгновений тишины, словно подбирал слова. — Ее в конце концов признали негодной, потеряв душу самой Лань Линъюй. К тому же из трёхсот попыток, проведённых за всё время исследований, только тридцать оказались хоть сколько-нибудь удачными. В ордене Лань на протяжении последних двухсот лет не было человека, который применял бы эти артефакты, и в изучении этого вопроса мы обычно не заходим дальше… общих исторических сведений. Брат наверняка изучил технику Лань Линъюй по фрагментам, которые сохранились после пожара. Уверен, он подошел к этому со всем тщанием, как ему свойственно, однако же если после... того инцидента оказались утрачены некоторые существенные детали...

— Мне следует пожалеть, что не сгорело больше, глава Лань? — спросила госпожа Цзян: металлически звонко.

Она ступила на шаг вперед, и хоть была невысока ростом, показалось — ее тень стала будто светлее, ярче, больше нее самой.

— Госпожа Цзян, — произнёс Лань Сичэнь на тон ниже обычного, выделив голосом обращение по имени мужа. — За вас говорит тревога, я осознаю это; но терпению самого гостеприимного хозяина есть предел. Вы знаете это не хуже меня. — Его взгляд остался вроде бы прежним, но что-то глубже, темнее плеснуло в нем.

— Но и хозяин волен не тянуть время, которое для гостя — ценнее чашки воды в западной пустыне. — Плавно вступила между ними госпожа Яньли.

Второй старший брат пристально посмотрел на неё, чуть склонив голову, словно оценивая — стоит ли ему вмешаться, или всё обойдётся и без его участия.

— Вы ведь всё же собираетесь искать… вашего брата и мою племянницу? - спросила госпожа Яньли, так же мягко, но с настойчивой твердостью, скрытой, точно гладкий камень под шелковым платком. И поглядела на Вэй Цин — чуть искоса, как будто приглашая и ее тоже одуматься.

Но та оставалась непреклонна.

Вэй Синьшэн отвернулся — вроде бы, опять рассматривая артефакты на высоких полках с каким-то даже преувеличенным вниманием, но ведь понятно, что ничего интересного по защищенным печатями нишам не разберешь. Скорее, решил Сюаньюй, ему неловко, что его тетушка ведет себя настолько упрямо, будто назло всем, но он не считает себя вправе влезать в разговоры старших. Он и сам себя не считал вправе, и тоже молчал — но не смотреть, напротив, не мог.

— Я могу только повторить свой вопрос, — проговорила Вэй Цин, глядя на главу Лань в упор.

— А я могу ответить вам, госпожа Цзян, — вступил наставник Лань, — что напротив: на вашем месте лучше было бы желать обратного. Ритуал, не будучи завершен или будучи проведен неправильно, способен обернуться гораздо худшими последствиями. А Лань Линъюй, кроме всего прочего, считала, что уничтожать новое ради старого недопустимо: старая и новая личность со всеми своими воспоминаниями должны, в итоге, образовать непротиворечивое единство. Поэтому деве Цзян грозит не такая серьёзная опасность, как можно было бы предположить.

— И ведь нельзя сбрасывать со счетов, что Ванцзи окажется прав, — заговорил всё же сам Лань Сичэнь. — Существенное влияние иньской ци на душу могло…

Показалось вдруг, что волосы у Вэй Цин, несмотря на прическу, вздыбились, как во время грозы, а руки окутало красноватое свечение.

Она выглядела так, что Сюаньюй даже успел прикинуть: где, на всякий случай, искать укрытие для госпожи Яньли. Выходило, что под столом — больше негде. И как только глава Цзян и его жена до сих пор друг друга не убили, с таким-то нравом…

В ладони у главы Вэй неровно подрагивал талисман — то появляясь, то исчезая.

Сюаньюй быстро вернулся взглядом к второму старшему брату, — наверняка тот найдёт время подсказать, как действовать, если что, — и заметил: его пальцы нервным, скользящим жестом поглаживают пряжку пояса, под которой — он знал — пряталась рукоять Хэньшэн.

Наставник Лань резко вдруг щелкнул пальцами, и комната погрузилась в темноту — лишь едва заметно фосфоресцировала мозаика, покрывавшая столешницу.

Вэй Синьшэн едва заметно вздрогнул, ухватившись за пояс, а Лань Сичэнь невольно отступил от стола на шаг.

— Хранилище артефактов ордена Лань — не место для поединков, — веско проговорил наставник Лань. — Как бы ни обстояли дела с душой девы Цзян, Ванцзи взял артефакты самовольно, чего делать не имел права. Кроме того, мы не знаем, дала ли дева Цзян своё согласие, но если даже и дала, то Лань Линъюй, определяя, в каком возрасте возродившийся может участвовать в ритуале, называла семнадцать лет, а вовсе не четырнадцать с половиной.

— Верно, — Лань Сичэнь кивнул, словно бы нехотя, но не попытался спорить.

Вэй Цин отступила на шаг, опустила руки. Видимо, решила принять это как извинение — за неимением лучшего.

— Но это всё же наши артефакты, — добавил наставник Лань. — Их можно найти и невозможно скрыть, если они приведены в действие. Сичэнь?

Тот коротко выдохнул, точно и сам хотел высказаться, но вместо этого изящным, легким движением поднял к губам флейту и сыграл длинную сложную фразу, а за ней — ещё одну.

Сюаньюй восхищенно вздохнул и зажал себе рот ладонью, оглянувшись на остальных — не заметили ли.

Но, вроде бы, все смотрели на тонкий, искрящийся, двойной золотистый луч, который, спустившись откуда-то сверху, подсвечивая мельчайшие пылинки на своём пути, уперся в карту и заскользил по мозаике, остановившись, наконец на сложно прорисованной горной долине.

— Цишань? — удивленно спросила Цзян Яньли.

— Здесь, в этой долине, было до войны большое поместье, — отрешенно проговорила Вэй Цин. — Но точного расположения я не укажу. Не вспомню.

— Артефакты в действии. Оба, — мрачно сказал Лань Цижэнь. Два светлых пятна почти одинаковых размера и цвета, похожих на крохотные солнечные зайчики, так и мерцали над подсвеченным участком карты, не пропадая никуда.

Глава Лань подержал флейту чуть на отлете от себя, точно забыв на мгновение, что с ней следует делать, но чуть погодя всё же убрал её в рукав.

— Дядя, — проговорил он. — Но ведь Расспрос всё же игрался. Не может ли быть так, что у Ванцзи всё же были… более веские основания, чем нам представляется сейчас? — Он посмотрел на наставника Лань взглядом человека, который не знает: какой ответ на свой вопрос хотел бы получить больше, нет или да.

Тот покачал головой.

— Мне доводилось прочесть труды учеников старейшины Лань, когда они ещё не были разрознены. Лань Линъюй довольно быстро пришла к выводу, что кровь или даже волосы не дадут должной степени узнавания, особенно спустя годы. Впоследствии она и те, кто согласился помогать ей в изысканиях, сохраняли фрагмент кости или плоти умершего. Зуб или мизинец с ноги.

— Мог ли Ванцзи?.. — теперь Лань Сичэнь смотрел уже на госпожу Яньли и Вэй Цин. Вопрос прозвучал огрызком: словно полностью произнести его — было чем-то страшным, непредставимым, вопреки узнанному вот только что. Но и госпожа Яньли, и госпожа Цзян, похоже, прекрасно поняли и так.

Несколько мгновений госпожа Яньли молчала, слегка кусая губы, и вновь теребя четки в пальцах. Опаловые зерна растерянно постукивали друг об друга.

— Вначале — нет, — ответила она, наконец. — Это точно. Я и Цин-цзе взяли на себя большую часть того, что нужно сделать, готовя тело к погребению, и ваш брат в этом не участвовал. Даже не присутствовал, насколько я помню. Впоследствии… уже в Юньмэне некоторые главы малых кланов потребовали возможности удостовериться, что тело находится в гробу и принадлежит именно тому, кому должно принадлежать, но… там было уже слишком много людей. И в любом случае, я не могу себе представить, чтобы ваш брат… оказался способен пойти на такое уже тогда.

Она посмотрела на стол с картой — туда, куда указывал луч, — но так, словно видела взамен нечто совсем другое.

— Значит ли это, что Ханьгуан-цзюнь движется наугад, руководствуясь только верой в то, что прав?..

Ей никто не ответил.

— Сичэнь, — обратился наставник Лань к племяннику, — оставайся здесь и реши, будем ли мы привлекать союзников. Я соберу тех старейшин, к которым Ванцзи может прислушаться. Надеюсь, что прислушается.

Не глядя больше ни на кого, он шагнул из зала артефактов в коридор, резко одергивая рукава, что выдавало его нервозность или даже растерянность — Сюаньюй так и не смог решить.

Лань Сичэнь зачем-то придвинул пустые, бесполезные шкатулки ближе к центру стола и повернул голову, безмолвно приглашая остальных последовать к выходу.

Никто не сказал больше ни слова до тех самых пор, пока они не остановились у беседки чуть поодаль — простой крыши на четырех столбах. Два из проемов между столбами были забраны высокой деревянной решеткой и обвиты снизу доверху лозой, усыпанной цветами со сладким запахом.

— Я полагаю, — заговорил второй старший брат, уже поднимая на вытянутой ладони несколько талисманов бабочки-вестницы, — разумно будет вызвать нескольких проверенных адептов ордена Цзинь. — Но всё же дождался едва заметного кивка от главы Лань, прежде чем легким, резким движением подбросить талисманы в воздух.

А вслед за тем Вэй Синьшэн, чуть поведя плечами, как будто стряхивая какую-то неловкость, извлек из-за пазухи небольшую круглую шкатулку, вроде тех, в которых хранят пудру и румяна.

Внутри оказались вовсе не румяна: всю внутреннюю поверхность шкатулки занимал сложно переплетенный эмалевый узор, по которому глава Вэй пробежался пальцами, а затем, чередуя с паузами долгие и короткие прикосновения, заставил рисунок талисмана замерцать, чуть вспыхивая духовной силой.

— Что это, глава ордена Вэй? — Ляньфан-цзунь обернулся к Вэй Синьшэну с выражением заинтересованного внимания на лице. Чуть наклонил голову, внимательно рассматривая приспособление, и даже протянул руку — как бы в последний момент решив не переходить границу, но одновременно делая очевидное для всех указание на предмет в руках молодого главы.

— Вызов, — тоном спокойной вежливости ответил Вэй Синьшэн. — Этот талисман связан с другими, на браслетах адептов. — Здесь он чуть тронул себя за наруч на левой руке. — А в ритме касаний зашифровано сообщение.

— Адепты каким-то образом чувствуют прикосновение?

— Как легкое жжение или дрожь. Судя по записям покойного главы, он хотел найти способ передавать речь, но ему не удалось.

— И, конечно же, орден Вэй не поделится этой в высшей степени практичной вещью ни с кем другим? — вкрадчиво проговорил, почти мурлыкнул, второй старший брат. — Какая жалость.

— После окончательных испытаний и доработки — может быть, — сообщил Вэй Синьшэн, но что-то такое было в его ровном тоне, что Сюаньюю подумалось: вряд ли. Во всяком случае, нескоро. Впрочем, воссозданные компасы обнаружения зла продолжали неплохо продаваться — и за немалые деньги.

— Должен ли я вызвать главу Цзян? — спросил тем временем Вэй Синьшэн, повернувшись к госпоже Цзян.

Та стояла чуть в отдалении от остальных, прикрыв глаза и сложив пальцы в концентрирующую силы печать, но не уйдя в себя, а скорее предельно сосредоточившись.
— Следовало бы, — сказала она, не глядя в сторону племянника. — На что мы можем рассчитывать?

— Не уверен, — Вэй Синьшэн покачал головой. — Но вряд ли на сдержанность и спокойствие.

— Даже так. — произнесла госпожа Цзян почти даже не вопросительно.

— Глава Цзян и глава Цзинь напали на след сети по торговле крадеными артефактами, — пояснил Вэй Синьшэн, придерживая рукой левый наруч и слегка постукивая по нему пальцами в сложном ритме — видимо, повторял то, что получал через браслет: — Похоже, те действовали не только в Юньмэне, но и в Ланьлине и на прилегающих территориях. И дядя Цзян… он повел себя очень жестко, даже жестоко, так что я опасаюсь, вдруг он…

— Жестко? — переспросил вдруг Лянфан-цзунь. — И как, выжившие есть?

— Мой супруг не одобряет приговоров без суда, — вмешалась госпожа Яньли, переведя не него внимательный взгляд. — Полагаю, он всё же смог сдержать гнев брата.

— Но главарей они наверняка упустили. — По лицу Цзинь Гуанъяо пробежала тень досадливой гримасы, и Сюаньюй вспомнил — что-то, слышанное совсем мельком: о внедрении в какое-то место людей из Цзинь и Су, и тоже испытал досаду — за то, что усилия второго старшего брата таким бестолковым образом оказались обращены в ничто.

— Нет, я вовсе не хотел поставить под сомнение компетентность вашего брата, — продолжал тот со вздохом, — но такая спешка полезнее в сражении с нежитью…

Процесс его сокрушений прервал адепт Лань — тот же самый, что стерег двери во время разговора.

— Глава Лань, наставник Лань просил передать, что всё подготовлено и мы можем выдвигаться.

Лань Сичэнь повернулся к остальным:

— Полетим быстро. Кому-нибудь здесь нужна помощь?

Если совсем честно, Сюаньюя несколько пугал предстоящий путь. Ему ещё не приходилось летать так быстро и далеко, причем без остановок, и не особенно хотелось сесть в лужу, отстав на полпути от недостатка сил, но он, скорее, проглотил бы свой Цаое по рукоять, чем признался бы в слабости. Краем глаза он заметил, как госпожа Цзян предложила золовке руку, а та послала Сюаньюю быструю короткую улыбку. Как будто извинялась, что полетит в паре не с ним, а с Вэй Цин. Но он и сам, скрепя сердце, понимал, что она права.

— А-Яо, — глава Лань повернулся ко второму старшему брату и бросил меч на воздух прямо перед ним так привычно, что Сюаньюй вновь ощутил неприятную дрожь под сердцем — вот ведь пропасть! — и постарался выбросить это из головы, а то ему грозило слететь вниз гораздо раньше, попросту засмотревшись на этих двоих и позорно во что-нибудь врезавшись.

Тело сопротивлялось снадобью. Этого следовало ожидать, но Лань Ванцзи не подумал сразу о таких приземленных последствиях как рвота. Что ж, одежду — в особенности сильно замаранную нижнюю рубашку и простыни — нужно будет выстирать, но это потом.

Каким оно всё же оказалось хрупким, это новое тело Вэй Ина.

Он покачал головой, как будто сам не мог поверить до конца.

Конечно же, при должном уровне духовных сил многие телесные особенности просто переставали иметь значение, и он помнил это — разумом, но душой, сердцем, некой внутренней потаенной частью себя, замирал от страха — вдруг повредить эту хрупкость каким-нибудь неосторожным движением.

Он осторожно обхватил рукой тонкую лодыжку, медленно провел пальцами по узкой ступне.

Это тело было красивым. Приятным для глаза — но и только.

Но, может быть, когда оно разовьётся полностью, примет тот вид, который предназначен природой вещей, оно и впрямь начнёт взывать не только к чувству красоты, но и к желаниям плоти? Когда он, Лань Ванцзи, немного привыкнет. Научится вожделеть заново.

Так оно и случится — несомненно, ведь Вэй Ин будет смотреть этими глазами, и в этих глазах Лань Ванцзи будет видеть свое отражение, и этими губами Вэй Ин будет улыбаться ему, тянуться за поцелуями...

Нужно будет восполнить пробелы, ведь все умозрительные знания о том, как можно доставить удовольствие мужчине, теперь бессмысленны. Но книги для тех, кто желает подготовиться, как должно, к вступлению в брак, встречаются гораздо чаще, а чтение их можно и не скрывать, боясь наткнуться на порицание. Брак — благое дело, а умение занять свою госпожу до самого утра — ценится даже в ордене Лань. Нужно будет понять, как следует прикасаться к этому странному месту тела, где наружное переходит во внутреннее постепенно, через нежную и, должно быть, ранимую плоть.

Вступить в брак…

Он понял вдруг, что этому не будет никаких препятствий. Только предложить Вэй Ину притворится, не выдавать себя хотя бы какое-то время, а потом просить брата о сватовстве.

Разве будут у Цзян Ваньиня подобающие причины к отказу, какие прилично назвать во всеуслышание, если предложение союза будет исходить от самого верховного заклинателя? Посмеет ли он хотя бы попробовать отказать — сыну правящей семьи одного из великих кланов? Что бы он там ни подозревал, на что бы ни надеялся, у него нет и не может быть никаких доказательств. Но Ванцзи — Ванцзи будет знать точно.

Представилось ярко, как он бережно снимает красное покрывало с её-его лица — вот этого, тонкого и большеглазого, с высокими скулами и лбом, далекого от признанных канонов красоты, но живого, яркого и тем привлекательного.

Лань Ванцзи осторожно вложил последнюю из семи печатей в предназначенную для неё выемку, и печать словно приросла к венцу, слившись с ним в единое целое, и тот мягко засиял в руках.
Ещё немного — и всё будет так, как должно быть.

С воздуха большое поместье выглядело заброшенным, покинутым давно. Прямо в главном доме вырос и раскинул ветви над уцелевшими балками платан, галереи захватил плющ, а остовы прочих построек утонули в зелени и были почти незаметны — что сверху, что с земли. Можно было спокойно пролететь мимо, ничего и не заподозрив.

Казалось даже — несмотря на то, что Вэй Синьшэн был, похоже, уверен, куда лететь, — что чудо-карта солгала и никого здесь нет, да и не было последние лет пятнадцать. Но тут второй старший брат поднял руку, привлекая внимание, а потом указал на отдельно стоящий павильон, укрытый подступившим к самым стенам бамбуком.

Павильон был так же тих, как и все остальные, но глаз, наученный отмечать всё, выпадающее из стройной картины, уже выхватывал — отличные по оттенку пятна черепицы на уцелевшей крыше, плотно закрытые двери, на которых не истлела ткань, тонкую тропку примятых растений, отмечавшую дорогу к колодцу.

Здесь кто-то жил. Или, по меньшей мере, наведывался.

Они приземлились, и только теперь до Сюаньюя дошло: похоже, последние две палочки держался он в воздухе на честном слове и собственной гордости — его даже пошатнуло, когда ноги коснулись земли. И всё-таки он выдержал — и темп, и расстояние. Неужели…. Неужели он и сам не заметил, как стал сильнее второго старшего брата?.. Сюаньюй бросил быстрый, короткий взгляд в сторону, подмечая, что тот как раз спрыгнул с Шоюэ рука об руку с главой Лань.

Ну или второму старшему брату просто нравилось летать вместе с главой Лань. А главе Лань — с ним.

Сюаньюй поспешно отвел глаза, убирая Цаое в ножны.

Из зарослей бамбука — чуть выше павильона, вдоль по склону — выступило с дюжину адептов в красно-сером и слаженно выстроились рядом со своим главой и госпожой Цзян.

— Бамбук убрать, — распорядился Цзинь Гуанъяо, скупо взмахнув рукой.

Мечи адептов Цзинь — их небольшой отряд, всего лишь десяток адептов, присоединился к остальным ближе к концу пути, уже над территориями Юньмэн Цзян, — слаженно пронеслись на полпальца от земли, срубая крепкие стебли, но тут же в воздухе раздался тонкий, надтреснутый звон. Часть мечей, отраженная защитным барьером, возвратилась к хозяевам; часть — просто упала на песок.

Один из старейшин Лань не торопясь подошел ближе и, потянув руку, кончиками пальцев словно бы ощупал барьер. Поднял между пальцами в воздух бумажный талисман и внимательно проследил, как тот сгорает, а затем растер в пальцах пепел и даже попробовал на язык. Обернулся.

— Накопители энергии, — сообщил он. — Не собственная сила. Второй господин неплохо подготовился.

Глава Лань глубоко вздохнул, прикрыв глаза. Кажется, он ожидал чего-то подобного, но всё же надеялся на другой исход.

— Много?

— Не меньше пяти. Может быть, шесть.

И Сюаньюй мысленно приготовился остаться здесь надолго. Не на две недели, конечно, и даже не на одну — сам второй господин Лань наверняка тренирован в неедении, однако с ним — Цзян Минчжу, сильная для своего возраста, но всё-таки совсем юная девушка.

Ханьгуан-цзюнь — если верить словам главы Лань, — не причинит ей телесного вреда и не позволит, чтобы вред ей причинило его бездействие. Но всё равно продержаться за барьером на заговоренном нефрите или кварце сможет хотя бы трое-четверо суток.

Будь это обычная осада — оно и к лучшему, многим адептам (включая и самого Сюаньюя) уже после быстрого перелета на далекое расстояние не помешала бы передышка. Но, кажется, в этом случае, требовалось поспешить...

— Верховный заклинатель, — Вэй Синьшэн вскинул голову. — Адепт Вэй Цинлян предложила мне, как можно вытянуть силу из накопителей. Мы можем попробовать? С вашего позволения.

Невысокая девушка с мужской прической, стоявшая чуть в отдалении, едва заметно кивнула.

Была она на вид, пожалуй, даже чуть младше Вэй Синьшэна — наверняка одна из тех, кто оказался на улице после войны, когда и великим кланам было не до найденышей и сирот, даже одаренных. Клану Вэй, как оказалось — было, и они многим за минувшие годы давали приют в память о покойном главе, хотя и не могли, конечно, принять и вырастить всех.

Лань Сичэнь кивнул, не изменившись в лице.

— Нам нужно… шесть, а лучше восемь собственных пустых накопителей, — уточнил Вэйн Синьшэн.

Искомое нашли — не мгновенно, где-то за пол-палочки времени. Два куска особого кварца отыскались у адептов Цзинь, берилл размером с детский кулак извлекла из рукава Вэй Цин, а три нефрита отжалели из рядов ордена Лань — и Сюаньюй мог сколько угодно подозревать, что есть и ещё, но хозяева оставшихся накопителей благоразумно промолчали, и никто не стал их убеждать.

Трое... четверо... пятеро заклинателей в серо-красном поднялись в воздух и почти неподвижно зависли над закрытым павильоном. Одновременно, по знаку главы, они начертили в воздухе заклинания и толкнули вниз нечто, похожее на рыболовную сеть, сшитую из разноцветных — по оттенку на каждого — кусков. Сеть накрыла купол целиком, сделав его видимым в сине-лиловых переливах, и ярко засияла поверх, а затем, следуя за быстрым, слаженным движением всех пятерых, втянулась в ладони главы Вэй — вспыхнув напоследок одним лучом.

За адептами Вэй вверх на мечах поднялись четверо наблюдателей из Лань, а ещё четверо — окружили павильон с задней, невидимой стороны: двоих Сюаньюй неясно видел сквозь переливающийся мыльный пузырь купола, другие двое — скрылись за углом.

Между тем, сам он — вместе с госпожой Яньли — отошёл чуть в сторону; представлялось разумным, что лучше здесь справятся те, кто знает, что делать. Немного обидно было за собственный орден, но что там. Да и к тому же — госпожа Яньли хоть и носила меч, но представить её в бою было сложно, почти невозможно. И на всякий случай — пусть лучше она будет под защитой своих людей (и самого Сюаньюя, хотя он ещё и ощущал последствия перелета).

Кто-то из своих за спиной у него восхищенно цокнул языком:

— Дисциплина — не отнять. Кнутом их там что ли, учат.

Защитный барьер окутала новая сеть.

Такая техника была неизвестна ордену Цзинь. Ордену Лань — судя по тому, как внимательно смотрели на происходящее старейшины в белом — тоже.

— Говорят, — за спиной понизили голос, — у каждого из Вэй на левом запястье — наглухо закрытый браслет. Сделал что-то, чего глава не велел — и получи. Говорят — как раскаленную кочергу приложить.

— Кто говорит-то? — уточнили негромко, то ли неверяще, то ли потрясенно.

Сюаньюй слегка разозлился из-за того, что не узнавал в точности смутно знакомые голоса. А ещё немного — из-за того, что вроде бы надежные, проверенные адепты сплетничали хуже учеников. Второй старший брат узнал бы говоривших наверняка, он даже почти всех слуг в Башне Кои узнавал в лицо, а вот Сюаньюя память подвела. На слух она вообще была у него хуже — если написанное он мог запомнить с первого раза, точно переписал страницу себе прямо в голову, то тут следовало упорнее тренироваться. И спросить второго старшего брата: быть может, тот не откажется подсказать, какие упражнения помогут лучше.

Сплетник, между тем, продолжал:

— Ну… один из наших слуг нашел родственницу в окрестностях их владений, и на ночной охоте в Сянлинь с ней поболтал, а заодно поделился мазью от ожогов для её госпожи. Во всё запястье у той ожог был — так он сказал.

— Ого, — уважительно присвистнули в ответ.

Мрачно подумалось: ожог во всё запястье, наверняка, и руку главы Вэй украшал какое-то время назад — кто же не знает, как могут навредить при срыве не до конца отлаженные чары, а мгновенная связь на расстояниях только что доказала свою полезность: даже бумажным бабочкам требовалось какое-то время, чтобы добраться до цели.

Да и к тому же — ни один глава, будь он хоть извергом, хоть вкрай сумасшедшим, не станет так бездарно бить своих адептов по одному из самых уязвимых для заклинателя мест — рукам, а Вэй Синьшэн ни извергом, ни сумасшедшим не был.

Можно было бы обернуться и высказать все эти соображения прямо в лицо — а заодно и запомнить эти самые лица, — но госпожа Яньли стояла рядом молча, внимательно наблюдая за работой адептов Вэй, и Сюаньюй решил всё же не вмешиваться. В конце концов, что-то сказать здесь стоило именно ей, или хотя бы госпоже Цзян, а не ему.

Адепты Вэй снова бросили заклинание-сеть — в седьмой или в восьмой раз, — и барьер под ударом уже не вспыхнул радужной волной, а едва заметно замерцал.

— Глава Лань, будьте готовы, — проговорил незнакомый низкий голос — ещё кто-то из Вэй.

Следующей попытки барьер уже не выдержал — свернулся с коротким тусклым шелестом, — и несколько адептов Лань и Цзинь бросились на помощь наблюдателям, смыкая кольцо вокруг павильона — вдруг понадобится выбить окна или что-нибудь еще.

С обратной стороны вернулся один из наблюдателей и доложил:

— На окнах дополнительная защита. Предполагаю талисманы нерушимой стены.

Выходило, что снаружи через окна не пробиться — нерушимая стена делала почти буквально стеной любой проем и условии, что он не касался нижним краем земли.

И тут открылась дверь.

Они убили его. Они отняли у него всё.

Нет — хуже: заставляли его отдавать себя по кусочкам, считая, что это есть его долг и обязанность — потерять ради них силу, уважение и достоинство, а следом и саму жизнь. Вэй Ин — не был разменной монетой, но они разменяли его.

Они — там, снаружи — хотели теперь сделать то же самое снова, хотели отнять Вэй Ина у Ванцзи, хотели отнять у Вэй Ина любую возможность вернуть себе — себя.

В груди вскипело отдачей от рухнувшего барьера, обожгло кашлем, рот наполнился кровью.

Но ему было, ради чего терпеть боль. Ради чего сражаться.

Теперь нужно было только выиграть время, пока Венец не выполнит то, ради чего его создали.

Бичэнь мягко скользнул из ножен.

Оба старших по статусу представителя клана Лань отреагировали одновременно — шагнули вперед, только сказали разное.

— Ванцзи, подойди! — велел наставник Лань.

Цзэу-цзюнь сделал ещё несколько шагов, говоря прямо на ходу:

— Ванцзи, позволь я объясню тебе... — и вдруг отшатнулся, попятился и продолжил неуверенно: — Ванцзи?

А тот и вовсе не взглянул на дядю, но внимательно следил за братом — как следят за более опасным противником и более вероятной целью — и по лицу его не читалось ни узнавания, ни готовности ответить. Он не атаковал, но застыл в дверях, подняв меч в недвусмысленной позе, выдающей только одно стремление не дать никому войти.

Лань Сичэнь, оглянувшись, бросил взгляд назад, на старейшин своего клана, словно прося поддержки.

— Отступать нельзя. — Голос Лань Цижэня звучал одновременно строго и возмущенно. — Мы должны быть готовы призвать к порядку любого нашего адепта, идущего против правил.

В этот момент все услышали короткий смешок.

— Вы услышали что-то забавное? — громко переспросил наставник Лань.

— Очень, — фыркнул человек в простой серой одежде без кланового красного из-за спины Вэй Синьшэна — и продолжил, чуть манерно растягивая слова, с легким пришепетыванием: — Вот как он тут положит десятка два… и это только убитых, о раненых помолчим, и останется разве что добить из милости. А я посмотрю.

— Забываешься, Чэнмэй, — раздался другой голос, и Сюаньюй не сразу даже понял, почему его звучание показалось ему таким странным. Разве что хрипотца в нем слышалась, как будто этот человек говорил только по несомненной необходимости — и то не каждый день.

— Простите, господин Вэнь, — с готовностью ухмыльнулся тот, кого назвали Чэнмэем. — Тех, у кого мозги не на месте, нюхом чую. Сам такой. — И развязно прищелкнул языком.

— Наставник Лань, молодой господин Сюэ выразился чрезмерно грубо. Но по существу, как опасаюсь, он прав, — вновь заговорил тот, второй, и вот тут-то Сюаньюй понял, что его смутило его в первый раз — вдыхал тот только для того, чтобы сказать несколько слов. А до этого…

Он подавил первый малодушный порыв отодвинуться — ещё на несколько шагов, для надежности, и госпожу Яньли заодно тоже отодвинуть подальше, а потом непроизвольно принюхался и заключил: рассказы, уподоблявшие Призрачного Генерала обычным гулям и лютым мертвецам — чистейшая неправда, хотя и живым человеком от него не пахло: скорее, маслом нарда, хвоей и чем-то сладковато-сухим, вроде корицы.

Да и отодвигать куда-то Яньли-цзе не имело никакого смысла: когда-то именно она объясняла ему, безо всякого страха или отвращения, почему Вэнь Цюнлинь так и остался последним из клана Вэнь. Мертвые не вступают в ордены живых, — ответил Призрачный Генерал в свое время. И ещё сказал: долг перед предками должен быть выполнен — до тех пор, пока живым не станет безопасно хранить храм предков клана Вэнь.

Но об этом посторонним говорить не стоило. Сюаньюй и не говорил.

Наставник Лань неохотно опустил меч.

— Полагаешь, он будет сражаться?

— А то. Он будет драться как лютый мертвец, — вновь вмешался тот, кого назвали молодым господином Сюэ. Вроде бы, по слухам, такой был когда-то в числе приглашенных учеников ордена Цзинь — в дни после войны, но был изгнан ещё до того, как Сюаньюй в ордене вообще появился. — Что, думаете, человек в своём уме стоял бы там каменная статуя, пока мы тут разговариваем, как бы половчее с ним разобраться?

Наставник Лань перевел взгляд на племянника и помрачнел ещё больше.

— Хорошо уже то, что он вышел не сражаться с нами, а просто не дать нам войти, — проговорил Вэнь Цюнлинь раздумчиво.

Сюаньюй скосил взгляд на главу Вэй, теперь стоящего рядом с ними, и вновь сосредоточенно пробегающего пальцами по наручу.

— Плохая новость, — сказал вдруг Вэн Синьшэн, выпрямившись, и чуть встряхнул головой. — Глава Цзян откуда-то узнал место и направляется сюда. Будет с отрядом через две палочки, самое меньшее.

Госпожа Яньли едва слышно охнула.

— Смертоубийство, — вполголоса сказал кто-то прямо позади них.

— Я мог бы попробовать обезвредить Ханьгуан-цзюня, — медленно сказал Призрачный Генерал. — Но не ручаюсь, что не нанесу ему серьёзных ран.

— Он убьёт тебя! — Госпожа Цзян упреждающе выставила перед ним руку.

— Да сестра. Вероятнее всего, он упокоит меня. Но ему и главе Цзян не нужно драться друг с другом.

Сюаньюй пропустил момент, когда госпожа Яньли, коротко, отчаянно выдохнув, шагнула вперед, а после — повел себя ещё глупее: выставил руку, как будто собирался остановить её, бесцеремонно схватив за рукав. Но пальцы его вдруг стиснули, взамен, ножны её меча, который госпожа вложила ему в руку почти не глядя, а она уже шла, высоко подняв голову, к дверям павильона.

— Ханьгуан-цзюнь, — медленно и отчетливо проговорила она, — я не хочу причинить вам вреда. Мне нужно только поговорить с вами. Можно, я подойду?

Он резко вскинул ножны меча, преграждая ей путь.

Госпожа Яньли вздрогнула, но не отступила даже на полшага.

— У меня нет при себе меча, — сказала она. — У меня нет никаких талисманов. Можете убедиться. — И, под громкий неверящий вздох изумленных наблюдателей, госпожа Яньли осторожно развязала пояс и сбросила с плеч верхнюю мантию вместе со вторым халатом — всю одежду, на которой могли быть зачарованные рукава. Поясной колокольчик жалобно звякнул, падая на песок.

— Видите, ничего, — сказала она, нешироким жестом показывая Ханьгуан-цзюню пустые ладони и осторожно делая ещё шаг.

Протянутые наперерез ей бело-серебряные ножны вздрогнули в руке у владельца, но не опустились и не отодвинулись.

Краем глаза Сюаньюй — позабывший на миг, кажется, как дышать — заметил несколько быстрых жестов Вэй Синьшэна — нечто похожее на «не отворачиваться, продолжать смотреть». Он, конечно, мог ошибаться: орден Вэй использовал расширенный и переработанный свод боевого «разговора рук» — чтобы успешнее действовать сообща, но следом мысль исчезла — как ветром сдуло: его госпожа стояла всего лишь в нескольких шагах от главного здесь источника опасности.

— Я не смогу сложить ручную печать так, чтобы вы не заметили, — ровно проговорила она и повторила: — И у меня нет оружия. Я должна снять и это тоже?

Она протянула руку к завязкам нижней рубашки — на боку, но Ханьгуан-цзюнь коротко, скованно мотнул головой — таким жестом можно было бы отбрасывать непослушные волосы, но не выражать отрицание.

Госпожа Яньли шагнула ближе, и белые с серебром ножны, слабо задрожав, наконец опустились.

Но у него в руке всё ещё оставался меч.

Госпожа Яньли не смотрела на холодно поблескивающее лезвие — она внимательно глядела Ханьгуан-цзюню в лицо, в глаза, держа руки с раскрытыми ладонями перед собой и слегка улыбаясь, как будто встретились они в саду среди клумб и беседок. А затем вполголоса задала ему какой-то вопрос.

Сердце от ужаса за неё (ведь сказали же — Ханьгуан-цзюнь сошел с ума, а сумасшедший может просто взять и ударить — в любой момент) бухало так, что уши заложило, и звуки не пробивались.

Лань Ванцзи ответил: губы слегка шевельнулись, и по лицу у него прошла едва заметная судорога.

Слышно стало, как Цзэу-цзюнь осторожно, в несколько приемов перевел дух.

Госпожа Яньли снова заговорила, чуть смущенно улыбаясь, и снова получила ответ — не сразу, через какое-то время.

Лезвие меча дрожало, выплясывало в держащей руке, отбрасывая на разбитую брусчатку дорожки и окружающий ее песок голубоватые блики.

Блики эти рождали в душе ощущение странной невозможности — стоило только посмотреть на меч и на почти бесстрастное лицо Ханьгуан-цзюня...

— Это не может быть не Вэй Ин.

Он смотрел на неё — и как будто мимо — наглухо закрытым, почти ничего не выражающим взглядом.

«Помоги мне Небо, шестнадцать лет, — подумала она оцепенело. — Шестнадцать лет всё могло рухнуть в любое мгновение».

Яньли посмотрела на него прямо. Губы странно сводило, но она все же сумела ровно проговорить:

— Как вы это поняли?

— Улыбка. — сказал он: без тени сомнения в голосе. — И слова. Потом рисунок сил.

— Вы сказали Минчжу, кем она была раньше? — спросила она, скорее повинуясь наитию, чем зная точно. — И она, конечно, согласилась... помочь вам?

Его брови вздрогнули, точно он хотел нахмуриться, а глаза приобрели странную сосредоточенность, точно он пытался вспомнить, о ком идет речь.

— Она не важна, — выговорил он наконец. — Она — его сон.

— Правда? — переспросила Яньли. — И только?

«Я не валун, и не картина, чтобы об меня можно было случайно споткнуться».

— Она не важна, — услышал он свой голос снова, как будто откуда-то издалека, — Важен Вэй Ин. Никто, кроме Вэй Ина.

Что-то было не правильно. Не так. Не было правдой.

«Вы только не расстраивайтесь очень, если вдруг окажется, что я — какая-нибудь чокнутая белка, а?»

— Вэй Ин — не белка.

— Ханьгуан-цзюнь?

Он хотел расспросить дух. Найти ответ.

— Вэй Ин…

Он так устал ждать. Всё это время. Но ведь он дождался, правда?

...Он смотрит в лицо госпоже Цзинь.

Он не видит её.

Это не она.

Странная, и даже в чем-то нелепая картина: Вэй Ину словно снова пятнадцать (четырнадцать с половиной), и одет он непристойно — в одни штаны и короткую нижнюю рубаху, штаны закатаны, ноги босы, в руках охапка лотосов. Лань Ванцзи готов поклясться — тех самых, которые он видел утром: уже не вспомнить, которого дня.

(Нет, на нём узорчатое фиолетовое ханьфу, и лотосы вышиты на голенищах нарядных сапожек).

— Лань Чжань! — говорит он — брови сдвинуты почти гневно, яркие глаза сверкают: — За что ты обидел мою Минчжу? Тебе же доверились, второй молодой господин Лань.

Ему нечем оправдаться под этим взглядом.

Сюаньюй оцепенело смотрел, как как льдисто-серебряное лезвие клонится вниз — медленно, нехотя; как прославленный Бичэнь касается острием земли — и падает, подбросив ударом рукояти маленький фонтанчик песка.

Ханьгуан-цзюнь замер у дверей, вновь словно статуя собакольва, точно и не он выронил сейчас меч — неподвижно и как-то даже безжизненно, но к нему уже спешили, беспрепятственно обступали, подхватывали под локти. Кажется, высокий пожилой мужчина с целительским коробом через плечо даже приклеил на Ханьгуан-цзюня какой-то талисман — на шею, под волосы и под ворот ханьфу.

И вот тут-то Сюаньюю как будто кто-то крикнул на ухо — очнуться: он, по-быстрому наклонившись, сгреб в охапку сброшенную одежду госпожи Яньли — до последней ленточки — и кинулся к дверям.

Наставник Лань стоял в дверном проеме с мечом в руке, перегораживая вход.

— Пожалуйста! — взмолился Сюаньюй. — Здесь сейчас будет муж сестры Яньли!

В спешке он назвал ее по-домашнему, позабыв остальное.

— Он прибудет, а тут такое!..

Он выставил перед собой её халаты, словно оружие, и наставник Лань нехотя посторонился.

Голова в полутемной комнате разом закружилась от запаха благовонного дыма — горьковато-сладкого, вызывающего странную легкость в теле. Опомнившись, Сюаньюй заставил духовную силу течь быстрее, очищая кровь от дурмана.

Госпожа Яньли уже распахнула окна, сорвав с них талисманы Нерушимой Стены, а Лань Сичэнь замер возле сколоченного из обтесанных от коры жердей простого топчана. Сама комната была пустой, почти голой — только курильница, столик для гуциня, да это грубое подобие кровати под соломенным тюфяком, на котором, вытянувшись, бережно обернутая покрывалом, лежала Цзян Минчжу.

Сюаньюй смутно обрадовался, что ещё тогда, в хранилище, правильно определил форму того, что глава Лань называл Венцом Бессмертия: всё же уроки старшего брата не пропали даром. Это и впрямь была массивная полумаска, только без прорезей для глаз, да еще с добавочными пластинами на ремешках, чтобы прикрывать и затылок. Маска опалово переливалась неяркими световыми пятнами, становясь то и дело словно полупрозрачной, и если смотреть дольше, чем несколько мгновений, начинало казаться: лица под ней вовсе нет, а сама она — окошко прямо внутрь головы.

Его невесть почему передернуло.

Верховный заклинатель замер перед постелью, медленно поднимая к губам флейту. Флейта чуть вспыхнула мягкой синевой и пропела длинную сложную фразу. Поверхность маски в ответ расцвела сложным цветовым узором, по-своему красивым.

Лань Сичэнь удовлетворенно кивнул и отозвался новой музыкальной фразой.

Этот почти разговор длился долго — Сюаньюй успел даже требовательно подергать госпожу Яньли за рукав нижней сорочки, смутиться от осознания своей дерзости и яростными безмолвными жестами все-таки настоять, чтобы госпожа оделась как подобает — всё равно пока от нее ничего не нужно.

За распахнутым окном послышался шум — точно приземлился большой отряд на мечах — и несколько почти неуместно громких возгласов.

Поверхность маски, наконец, угасла и стала странного цвета — просвечиваюещего, блеклого в желтизну, как у старых, выветрившихся костей.

Лань Сичэнь осторожно приподнял голову Цзян Минчжу и, расстегнув крепления тонких ремней, потянул с маску с её лица, подцепив за края двумя пальцами.

— Госпожа Цзинь, — позвал он. — Помогите мне снять Печати. — Следом глава Лань откинул покрывало, и тут-то уже отвернулся сам Сюаньюй, поскольку смотреть на деву Цзян в таком виде — в мужской юбке-чан, надетой на манер женского нижнего платья и небрежно подвязанной лентой, — ему точно не следовало. Даже если она и не вызывала у него никаких... неподобающих чувств.

— Ванцзи, — сказал Цзэу-цзюнь — не строго, не зло, скорее как-то обреченно. — Зачем ты раздевал её?

А Ханьгуан-цзюня, оказывается, как раз ввели в комнату — подальше от главы Цзян, должно быть.

— Мыл, — ответил тот односложно. — Испачкалась.

На саму деву Цзян он не смотрел.

Сюаньюй перевел взгляд на его руки — и щеки вспыхнули жаром, а в животе стало неуместно-горячо: у Ханьгуан-цзюня были потрясающе изящные кисти с длинными пальцами, и если представить только...

— А-Юй, — окликнула его госпожа Яньли, заставив вздрогнуть и испугаться на миг: не догадалась ли она о неподобающих мыслях?.. — Прошу тебя, вынеси мою племянницу на свежий воздух. И сделай так, чтобы руки у главы Цзян оказались заняты ею, хорошо?

Он тут же понимающе кивнул и подхватил обернутое одеялом бессознательное тело у Цзэу-цзюня — с рук на руки.

Дева Цзян была тяжёлой и негромко сопела ему в ухо — собственная хватка сразу показалась неловкой, а все вместе — выглядело глупо, как в какой-нибудь истории с бесстрашными героями и спасением юных дев, какие любила Цзинь Иньмэй, дочь госпожи Яньли.

Но делать было нечего, и Сюаньюй перехватил девушку поудобнее.

Цзэу-цзюнь вытянул из рукава платок и потянулся было прикрыть ей лицо, но поморщился, спохватившись, сложил из платка узкую ленту и вместо того завязал глаза.

— Зрачки расширены, ей будет больно на свету, — пояснил он. — Теперь иди.

Сюаньюй шагнул к выходу, почему-то только теперь чувствуя на себе взгляд Ханьгуан-цзюня — страшный, тяжёлый, направленный ему точно между лопаток, как боевой топор в замахе, что поднимается, но всё никак не может упасть. Казалось, Ханьгуан-цзюнь может броситься за ним и сделать... что-то неизвестное, но наверняка достойное по разрушительности ожившего собакольва.

Он едва не запнулся о порог под этим взглядом, обладавшим какой-то осязаемой материальностью, но заставил себя выпрямиться. Сейчас, на глазах у всех, он не мог позволить себе споткнуться — ведь каждый здесь запомнит этот момент — и его самого, сына и брата глав орденов.

Сюаньюй шагнул на свет, окидывая взглядом замершую в ожидании толпу и замечая новую группу адептов в синих одеждах — совсем близко от двери, а среди них — самого главу Цзян, который молнией рванулся к нему навстречу, вывернувшись из рук госпожи Цзян, которая то ли обнимала его, то ли пыталась удержать — всем телом. Он налетел яростно, и предвосхищение его силы мчалось перед ним, словно секущий пылью суховей. Он почти выхватил деву Цзян из рук у Сюаньюя — разом, словно она вообще ничего не весила.

— Малышка… Искорка, — пробормотал он, неловко утыкаясь лицом ей в волосы, повыше виска — и опустился, почти сел прямо на землю, прямо при всех, вовсе не обращая ни на кого внимания и удобнее устраивая Цзян Минчжу у себя на коленях.

А та вдруг задышала не бессознательно, сонно — иначе, требовательно завозилась и поморщилась, а рука ее, вывернувшись из хватки госпожи Цзян, — та, присев рядом на корточки, уже пыталась прощупать пульс, — плавным, неверным, как будто пьяным жестом потеребила рукав главы Цзян. Соскользнула по вышивке, наручу, а следом пальцы согнувшись, тщетно царапнули ногтями серебряные извивы браслета, а губы сложились в успокоенную улыбку.

— Глупенькая змейка, — пробормотала девушка под общий облегченный вздох.

Только госпожа Цзян вдруг вскинулась и посмотрела поверх плеча Сюаньюя.

Тот обернулся.

Лань Ванцзи, стоя в дверях позади и глядел на госпожу Цзян — только на неё — тяжелым, черным, мертвым взглядом.

— Ты, — сказал он с трудом, как будто говорить ему было ещё труднее, чем Вэнь Цюнлиню. — Ты его убила. Ты должна была вернуть ему жизнь. Почему ты отказалась? Почему только она?

Госпожа Цзян скривила губы, и её взгляд вдруг стал похож на первый осенний ледок — тонкий, колкий, не умеющий держать:

— Я надеюсь, достопочтенный целитель Лань сможет справиться с последствиями настолько серьёзных навязчивых идей, — с каким-то металлическим звоном в голосе сказала она. — От меня помощи ждать не стоит: боюсь, я не удержалась бы от слишком радикальных решений.

И она отвернулась — так резко, что волосы, несмотря на заколку, плеснули по воздуху.

Голову вело — все еще. Не сильно, слегка — как будто мир самую малость пошатывался у края горизонта. И тихо было — вдруг: по сравнению с тем, как говорили и шумели только что.

Про Сюаньюя словно бы позабыли — ожидаемо, на самом деле, что бы он там о себе ни успел подумать, но все равно обидно. Хотя это ведь он сам отступил под тень дерева — откуда хорошо было видно всех. И даже не сказать, будто он смутился — неизвестно, чего. Просто… наблюдать — это ему подходило, успело превратиться в обыкновение, и даже нравилось. Но…

Он вздохнул.

Павильон, в котором разыгралось всё действо, стоял теперь с распахнутыми дверями и окнами, и можно было не сомневаться: природа скоро отвоюет этот случайно задержавшийся на пути к разрушению уголок.

Из дверей павильона, деловито складывая что-то в мешочек-цянькунь, появился второй старший брат, и на вытянутой руке протянул свою находку — чем бы та ни была — главе Лань: раньше, чем кто-то успел бы заметить движение или перехватить. А подойдя ближе, бережно поймал того за рукав (не за кончик же налобной ленты — такое только померещиться и могло), и Лань Сичэнь с привычной будто бы непринужденностью наклонился к нему.

Прозвучало всего два слова — Сюаньюй учился смотреть издали и читать по губам, потому что сам же второй старший брат и говорил, что в будущем это может оказаться полезно, если он станет вместе со своей госпожой, как ее помощник, участвовать в собраниях кланов. (А может быть — и правда станет, теперь? когда он проявил себя в деле?.. от этой мысли голова закружилась, на миг, даже сильнее). Но вот разобрать точно сказанное — сейчас — он все равно не смог.

Сюаньюй досадливо перевел взгляд в другую сторону от павильона: туда, где столпились заклинатели в синем и красно-сером.

Цзян Минчжу за чужими спинами не было видно вовсе — так плотно её обступили отец, мать, тетушка и прочие адепты Цзян и Вэй. Вроде бы, судя по косвенным признакам, девушку как раз укладывали на походные носилки, которые вытряхнул из отдельного безразмерного мешочка один из адептов Цзян. Укрывали одеялом и крепили ремни, чтобы не выпала по дороге — дело, в общем, привычное: на ночных охотах тяжелые ранения хоть и редко, но случаются.

А вот глава Вэй, между тем, стоял не среди обеспокоенной толпы — чуть поодаль, и как раз протягивал что-то в шелковом мешочке тому ученику из клана Лань, которого Цзэу-цзюнь называл Цзинъи. Что-то небольшое… может быть, те самые артефакты для связи? Сюаньюй не знал, что могло следовать из того, что Вэй Синьшэн, оказывается, дружен с одним из младших адептов Лань, но на всякий случай запомнил — вдруг да пригодится.

Этот Лань Цзиньи беззаботно махнул Вэй Синьшену на прощание и почти бегом бросился к своим, обступившим Ханьгуан-цзюня почти такой же плотной стеной, будто в зеркальном отражении.

Те как раз, по всей видимости, собирались отправляться.

Отбывая, адепты Лань выстроились вокруг Ханьгуан-цзюня так, что по существу это — как пить дать — было конвоем; но со стороны — со стороны так не выглядело. Потому что у второго господина Лань был его собственный меч, и рядом с ним поднялся в воздух его брат, глава ордена и верховный заклинатель. С виду все прилично, и только если знать…

Сюаньюй запрокинул голову, провожая их взглядом, и оттого-то, должно быть, не услышал загодя шагов у себя за спиной.

— Сюаньюй, — негромко окликнул его второй старший брат.

Тело отозвалось раньше разума, гибким ростком развернулось навстречу.

Второй старший брат благожелательно улыбнулся ему — и протянул маленькую резную коробочку с драконами на крышке. По стенкам что-то перестукнуло при движении: раз, другой.

— Больше трёх не бери, — дружелюбно сказал он, когда Сюаньюй откинул крышку, и стало понятно — это были пилюли великого восстановления ци.

Сюаньюй смущенно вытряхнул на ладонь одну. Показывать слабость перед вторым старшим братом не хотелось, но и выглядеть слишком самонадеянным — тоже.

Впрочем… глава Цзинь ведь так и не появился — должно быть, там, где они до того находились вместе с главой Цзян, по-прежнему требовалось его присутствие. А в таком случае он, Сюаньюй, никому не уступит право сопровождать госпожу Яньли — и будет полностью прав. С этой мыслью он решительно взял ещё одну пилюлю.

— Запомни, пожалуйста, — проговорил второй старший брат; в его голосе была все та же привычная мягкость, но под ней пряталось еще что-то: как змея в траве. — Если тебя будут спрашивать: что произошло, отвечай — дева Цзян стала жертвой лихих людей.

— А Ханьгуан-цзюнь? — спросил Сюаньюй тихо, не в силах оторвать взгляд от лица и губ второго старшего брата.

— А Ханьгуан-цзюнь, — повторил, почти пропел — так же негромко, — его слова второй старший брат; и в его устах они отчего-то приобрели почти неуловимый оттенок то ли насмешки, то ли досады, — очень удачно оказался рядом. Оттого-то никого из этих преступников мы не захватили и не допросили, и даже показать их тела не можем. Даже привычным неприлично такое показывать.

Сюаньюй кивнул. В горле отчего-то сделалось сухо.

— Уверен: твои друзья среди наших младших адептов и приглашенных учеников будут очень… заинтересованы услышать от тебя о произошедшем. Из первых уст. — Тут он улыбнулся: эта улыбка блеснула на солнце, как лезвие меча. — И ты не разочаруешь их, верно, А-Юй?

Сюаньюй послушно кивнул опять: под этим настойчивым, блестящим взглядом не получалось иначе.

Но всё-таки хорошо было бы — прежде, чем вообще рассказывать хоть что-нибудь хоть кому-то, — погостить у матушки в дальнем предместье. Дней пять, а может, все семь — а там, может быть, и история какая-никакая стройно сложится...

Адепты Цзян и Вэй, меж тем, тоже выстроились для полета, и госпожа Яньли, высоко подняв руку, махнула адептам Цзинь — присоединяться.

— Решено было, что Пристань Лотоса окажет гостеприимство всем, кто принял участие в событиях сегодняшнего дня, — сообщил ему второй старший брат, улыбаясь теперь едва заметно. — Два таких перелета в один день способны утомить даже сильного заклинателя.

Госпожа Яньли вдруг повернула голову и поискала Сюаньюя глазами — именно его, он мог бы поклясться.

Но просто так уйти (сбежать, напрашивалась трусливая мысль, которую он немедленно изгнал прочь) он не мог — и попытался всё же, как подобает, поклониться на прощание второму старшему брату. Но тот остановил его жест, плавно и осторожно перехватив запястье Сюаньюя прежде, чем тот завершил движение.

— Не нужно, А-Юй. Тебе ведь не приказывают, а просят. В конце концов, это действительно наше семейное дело.

Мерзкая дрожь, поселившаяся в теле, никак не желала уходить, и сердце до сих пор колотилось заполошно, то и дело пытаясь взмыть к горлу, не пустить на волю выдох и не позволить проглотить вязкую слюну, скопившуюся под языком.

Яньли заставила себя дышать ровно: худшего — любого возможного худшего — удалось избежать, оставалось только позаботиться о том, чтобы и брат, и невестка успокоились. Всё хорошо, всё было хорошо.

...Нет. Не совсем.

— Продолжай путь, А-Юй, — крикнула она сквозь ветер тому прямо на ухо, притянув его за локоть к себе поближе, заметив, как от группы адептов Цзян, окружавших носилки, отделилась и ушла вниз фигурка в темно-вишневом.

А-Юй попытался было протестовать, но но Яньли подтолкнула его вперед и разжала пальцы — и он подчинился.

Она редко летала одна — и вот теперь направила меч вниз почти преувеличенно медленно, с расчетливой осторожностью, совсем как тогда...

О том, что в Пристани случилось неладное, её известила их с А-Чэном старая няня, которую Яньли сама же разыскала и убедила вернуться в Пристань Лотоса после рождения Лян-эр. Время для семьи Цзян после свадьбы А-Чэна и Цин-цзе наступило смутное, и надежный человек рядом с ребенком нужен был... не похуже риса, но примерно так же сильно, как чай или соевый соус — каждый день. А-Ли она оставила и несколько половинок парного талисмана вызова — просто на всякий случай, — и вот теперь такой случай наступил.

Кабинет брата был засыпан битой посудой — в углу у двери смешались в кучу осколки двух чаш, чайника из исинской глины и даже разломленной напополам каменной тушечницы с остатками туши. Почему-то в глаза первым делом бросилась эта куча черепков, да множество опаленных ударами Цзыдяня отметин на столе, дверях, оконных рамах с поломанным переплетом и клочьями свисающей ткани.

А-Чэн обернулся от окна и смотрел на дверь тяжелым взглядом, который лишь слегка прояснился при виде неё.

— Сестра, — сказал он глухо. — Ты уже знаешь.

— А-Ли сказала, — кивнула она.

Он отвернулся, ухватившись за решетку окна, точно узник.

— Ты выгнал лекаря Лань, — сказала она не с упреком, просто как факт, но А-Чэн обернулся, вскинувшись:

— Выгнал! — почти выкрикнул он. — Не хочу его видеть больше никогда! Приносит мне всякую дрянь с постной рожей…

Он ударил кулаком по решетке окна, и та коротко хрустнула, но он ударил еще — и еще, сопровождая ударом каждую фразу:

— Их прокляли. Мою жену и сына прокляли, понимаешь?! Только чтобы… чтобы он не родился? Не унаследовал Пристань Лотоса?

Он обернулся к ней с искаженным от ненависти лицом и выдохнул:

— Мразь! Убью эту сволочь! Найду и убью, сколько бы времени…

Он резко поднял опрокинутый на бок столик, но поставить его на место не смог — у столика не хватало одной из ножек, а светлая столешница оказалась расколотой надвое.

Он посмотрел на покалеченный предмет мебели еще несколько мгновений и устало разжал пальцы. Столик снова повалился набок.

— Она знала, что не всё в порядке. — хрипло сказал он. — Попросила лекаря Лань помочь разобраться. Видеть его не могу, — повторился он. — Только и может теперь твердить своё «невозможно».

— Что… «невозможно», А-Чэн? — спросила Яньли, пытаясь говорить ровно, но он как будто её не слышал:

— Никто не давал Лань Шэньжую права лезть в дела моего ордена! Никто никому не давал такого права. — Он прислонился спиной к стене. Цзыдянь, потрескивая, выплюнул несколько искр.

— Что... — неуверенно начала она.

— Наложницу мне посоветовал взять. В интересах клана. Не мучить супругу, сына не будет. Дочери — может быть. Что-то про отторжение самой сути мужского зародыша. Вот тут-то я и… — не договорив, он перевел взгляд на свою руку с Цзыдянем. Пнул сломанный стол. Бросил в сторону:

— Пусть эта тварь хоть удавится, но орден унаследует наш ребенок. Даже если мне придется передать его ещё при жизни. Лян-эр сможет. Сделаю всё, чтобы смогла.

Вэй Цин сидела внизу на плоском камне, на берегу узкой речушки, падавшей с черно-красных, точно в окрестностях Безночного Города, гранитных уступов, сжавшись в клубок и обхватив руками колени.

Яньли остановилась.

— Ты зря спустилась за мной, — сказала она, не поворачивая головы. — Я просто хотела искупаться.

Цзян Яньли тронула воду пальцами. В чаше под водопадами она оказалась теплой и пахла солью, нагретым металлом и чем-то ещё — горячим и терпким.

— Вода в здешних местах успокаивает душевное пламя, — пояснила Вэй Цин. — Я просто хотела… немного успокоиться. И смириться. Иначе не смогу… действовать так, как от меня ожидают.

— Всё ведь хорошо закончилось, — проговорила Яньли.

— Глупенькая змейка, — пробормотала Вэй Цин. — Черненькая спинка, желтый воротник. Догони поймай-ка, догони сумей-ка, только не догонишь — прыг, прыг, прыг. Так?

Яньли кивнула, и Вэй Цин перевела взгляд на воду, кусая губы.

— Я… очень долго этого не вспоминала. Было столько всего, о чем стоило беспокоиться в первую очередь. Но тогда, в Илине, перед тем, как мы начали пересадку золотого ядра, Вэй Усянь… взял А-Чэна за запястье, наткнулся пальцами на Цзыдянь и сказал… — Тут она замолчала.

— Глупенькая змейка?

Вэй Цин кивнула.

Под ребрами привычно заныло — горько и тепло.

А-Чэн и А-Ин бегали порой играть с обычными детьми, хотя те и принимали их только после наивной детской клятвы сдерживать умения, недоступные простым людям. И всё равно, А-Чэна, кажется, никогда не брали водить в жмурки: он не умел держать ту клятву, не мухлюя с духовной силой. Никто теперь не скажет, не вспоминал ли А-Сянь, завязав А-Чэну глаза — именно это?

— Это детская песенка, — сказала Яньли. — Для игры в змейку и лягушек, в жмурки. Её знает в Юньмэне любой ребенок.

— И любой ребенок, конечно, вспомнит, — некрасиво, криво усмехнулась её собеседница. — Что тогда, что теперь.

Они помолчали. Шелестел водопад.

— Когда у Лян-эр начало формироваться золотое ядро, Цзян Чэн сказал ей, что Звездное Касание больше не нужно, — вздохнув, Вэй Цин заговорила снова. — Она ужасно расстроилась. Сказала: «Я буду скучать по тому, другому тебе», а когда он попытался узнать — что она всё-таки имела в виду, — мы поняли, что в этих медитациях она чувствовала присутствие не своего отца, а кого-то другого, но не говорила об этом. Не знала, что нужно. Не чувствовала угрозы. Сказала: «Он тоже меня любит». — Она коротко пожала плечами — или просто дернула ими в приступе короткой дрожи, и продолжила: — Один прославленный лекарь с запада, из-за гор, примерно сто лет назад предположил, что Золотое Ядро несет отпечаток личности не только у достигших существования в эфирном теле, но и с самого своего формирования. Не мог доказать.

Она подняла руки и вынула из волос заколки.

— И что А-Чэн? — зачем-то спросила Яньли.

— Он был… испуган. Говорил, что не подумал об этом. Что должен рассказать ей. Объяснить. Потом решил, что она ещё слишком мала и может случайно проговориться. Потом — откладывал. Если бы он рассказал ей раньше, если бы она знала сама… Возможно — ничего не случилось бы. Ни с ней, ни вообще.

Если бы Цзян Яньли ещё тогда написала Цзэу-цзюню о своей тревоге…

Она покачала головой. Что толку теперь в таких мыслях.

— Он и правда сошел с ума? Навсегда? — Ей не нужно было называть имя; обе и так понимали, о ком речь.

Вэй Цин решительно развязала пояс. Не глядя сбросила с плеч верхний халат, а за ним — второй и нижнюю рубашку, оставшись в одних полотняных штанишках. Мотнула головой — то ли отрицая, то ли просто расправляя волосы.

— Вероятнее всего — временно. Так теряют порой рассудок из-за тяжелого потрясения. И я… понимаю.

Она неторопливо шагнула в чашу, и с камней под её ногами потекли вверх, расплываясь в воде, струйки мутной взвеси.

— Понимаю, — проговорила Вэй Цин вновь, отстраненно. — Но не прощу.

Она чуть постояла по грудь в воде и обернулась. Призывно взмахнула рукой.

— Иди сюда. Тебе тоже нужно…

«Смыть все эти взгляды, — подумала Яньли. — Да».

И второй раз за день потянула с талии пояс.

— Ванцзи просит брата оставить его.

Глаза у него были полны стылой обморочной черноты.

И всё-таки Лань Сичэнь попытался снова:

— Ванцзи, послушай, — сказал он. — Ты чувствуешь себя не настолько хорошо, чтобы практиковать неедение… Я прошу тебя, перестань себя мучить.

Он опустился на колени напротив Ванцзи, застывшего в позе медитации. Если бы то, чем он занимался, ещё и было действительно медитацией...

Ему нестерпимо захотелось схватить брата за плечи и встряхнуть.

Встряхнуть — и трясти, пока тот не перестанет казаться даже ему, Лань Сичэню, восковой куклой, исполненной в полный рост и одетой в клановые одежды. До тех пор, пока не получится поймать взгляд.

Действие неуважительное до отвращения, порицаемое домашними правилами, да и не помогло бы.

И всё-таки, как вообще получилось, что он не знал, не представлял даже, что творится у Ванцзи в голове, пока не случился этот… бессмысленный инцидент?

— Я думаю… может быть, ты захочешь знать, но я вернулся сегодня утром из Пристани Лотоса, — проговорил он, подавляя неуместный порыв. — К счастью, ты не причинил юной госпоже Цзян серьёзного вреда.

Пристань плыла по великой реке лодкой, окутанной влажным розовым облаком лотосового цвета и аромата. От этого воздуха перехватывало дыхание и, следуя за мальчиком в одежде младшего адепта Юньмэн Цзян, Лань Сичэнь тщетно пытался отделаться от чувства, что сейчас не просто дышит, а пьёт — или даже ест.

И, к его удивлению, привели его не в зал приемов, и не в кабинет, а в резную беседку, установленную на сваях прямо над мелкой водой.

— Глава Цзян и ши… юная госпожа Цзян примут вас здесь, — поклонился ему мальчишка, чуть запнувшись в словах, и исчез.

Над водой повисали, тарахтя крыльями, блестящие разноцветные стрекозы.

Лань Сичэнь шагнул к резным перилам и окинул взглядом речную даль.

«Неформальный прием — тебе хотят показать, что считают другом. Или что ты не настолько важен, чтобы ради тебя перекраивать распорядок. Или ты просто совсем не вовремя, но прогнать тебя нельзя», — заметил внутренний голос, ещё с самых первых лет в должности Верховного заклинателя взявший привычку говорить с интонациями А-Яо.

«Скорее, третье», — решил Сичэнь, глядя, как с протоки выныривает, раздвигая широкие листья лотосов, легкая лодка под цветным бамбуково-полотняным навесом. — «А то и всё сразу».

Цзян Минчжу была босиком — это почему-то сразу бросилось в глаза. На миг он даже будто бы сам ощутил ступнями прикосновение светлых, нагретых солнцем гладких досок причала. А ещё вид у нее был заспанный и растрепанный, волосы собраны небрежно, а на плечи поверх бледно-лазурного нижнего платья оказался наброшен слишком большой и длинный верхний халат — должно быть, отцовский, — край которого прошелестел за ней по оструганным доскам.

При виде Сичэня она потерла щеку, на которой отпечатались красным следом складки ткани и деталь какого-то вышитого узора — он почти случайно нащупал взглядом похожий: на рукаве у Цзян Ваньиня, повыше локтя.

Подойдя к перилам, девушка вопросительно подняла взгляд.

Глава Цзян, привязав лодку к причальному столбику, также подошел и остановился на несколько шагов позади дочери, глядя внимательно-оценивающе. Склонил голову, соединив руки почти небрежно.

— Верховный заклинатель.

Сичэнь подавил почти яростное желание прокашляться.

— Я рад видеть юную госпожу Цзян в добром здравии, — проговорил он тихо, — и понимаю, что должен принести извинения лично вам. А также хотя бы попытаться объяснить действия своего брата, даже если вам это объяснение не покажется убедительным.

Цзян Ваньинь саркастически приподнял бровь и усмехнулся краем губ.

Цзян Минчжу улыбнулась — по-прежнему молча, но как будто бы поощрительно, даже ободряюще, хотя самую чуточку ехидно, — и Сичэнь испытал укол невнятной досады. Как она могла улыбаться и смотреть — так, после всего, чему стала причиной?.. Когда в это же самое время брат...

— У Ван… моего брата, — сбился со слога он, но тут же взял себя в руки, — тело не совсем обычно воспринимает вино и некоторые снадобья: те, что влияют на разум. Так было всегда, сколько я его помню. Сам он не желает распространяться о произошедшем, но я полагаю: не получив от вашей души четкого и однозначного ответа, он посчитал нужным пойти на отчаянный шаг и применить снадобье, которое отчасти оказало воздействие и на него, несмотря на защиту разума.

Минчжу чуть склонила голову, глядя на Сичэня всё тем же внимательным взглядом.

Он не знал (не хотел знать), лжет ли; но всё же поспешил договорить:

— И, кроме того, он был абсолютно уверен, что душа его погибшего… друга избрала своим пристанищем именно ваше тело. Но, тем не менее, произошедшее недопустимо, и весь орден Лань у вас в долгу. Не говоря уже о правящей семье. Нашей семье.

Она коротко пожала плечами, отводя взгляд. И заговорила — впервые за встречу.

— Как… его наказали? — спросила она.

Сичэнь поморщился. Но не ответить было нельзя.

— Три удара дисциплинарным кнутом — по одному за каждый день, на который он задержал вас.

Губы у неё вздрогнули.

— Нечестно, — проговорила она с короткой усмешкой. — Третий день едва начался.

Внутри кольнуло удивлением. Казалось бы, для неё было бы естественно радоваться, но, по-видимому, она не желала мести и даже словно сочувствовала Ванцзи.

— Для его уровня духовных сил это… скорее унизительно, чем действительно вредоносно, — проговорил Сичэнь, не совсем понимая, пытается он успокоить её — или себя. — Кроме того, орден приказал ему оставаться в затворе до тех пор, пока он не излечится от своих заблуждений — не меньше, чем на три года. Наказание было бы… более суровым, если бы ваш разум пострадал.

Она медленно кивнула.

— Минчжу поняла. Есть ещё что-нибудь, о чем вы хотели сказать?

Некоторое время Лань Сичэнь просто смотрел на неё долгим взглядом, словно так ему могли открыться ее мысли. Он совсем не знал её. Он не мог судить: изменилось ли что-либо. И всё-таки он должен был спросить. Хотя бы ради того, чтобы составить собственное мнение, даже если для Ванцзи это не способно будет служить ответом.

— Дева Цзян, — проговорил он, тщательно взвешивая слова, — так или иначе, изменилось ли что-нибудь в вашей памяти?

Она посмотрела на него. Вновь отвела глаза, тронула в задумчивости крыло носа.

— Я уже отвечала на этот вопрос. Стали ярче многие детские воспоминания.

— А до вашего рождения?

Цзян Минчжу, выпрямившись, посмотрела прямо на него неожиданно досадливо, почти сердито; ярко сверкнули глаза.

— Как у мертвеца во рту, — четко проговорила она. — Темно, тихо и совершенно ничего интересного.

Цзян Ваньинь взглянул на него со скрытой яростью.

— Простите, — он на пару ударов сердца опустил голову, отгоняя нашедшее вдруг смущение. — Я должен был удостовериться.

Он нащупал в рукаве последнее, ради чего приезжал сюда сегодня, вынул и протянул Цзян Минчжу.

— Я полагаю, это ваш?

Она как будто нехотя перевела взгляд на колокольчик, который Сичэнь держал в руке.

Решительно кивнула.

— Мой.

— Он оказался в вещах Ванцзи отдельно от… остальных ваших, — договорил он, все же подобрав подходящий оборот, и только следом задумался: знает ли она, что, когда её только нашли, на ней не было ни нитки собственной одежды кроме, разве что, ленты для волос. — Я посчитал, что должен вернуть его.

Ее протянутая рука застыла в воздухе.

— Я отдала его. Подарила, — сказала Цзян Минчжу, и глаза её отчего-то странно посветлели. — Не помню, зачем. Но эта вещь может избавить от иллюзий и сделать разум ясным, так что, наверное, нужна Ханьгуан-цзюню. Может быть нужна. Я хотела бы...

— Нет, — Лань Сичэнь невежливо перебил её и следом уже чуть спокойнее покачал головой. — Я не хочу, чтобы что-то напоминало ему об этом… происшествии.

«У него уже есть для этого шрамы, которых могло не быть, если бы не вы», — едва не сказал он, вдобавок, но успел остановить себя.

За спиной послышались быстрые шаги, звон собачьих бубенчиков и цокот когтей, и он поспешно протянул Цзян Минчжу колокольчик, пока их не прервали. Но она вдруг отшатнулась, отпрянула как будто испуганно, почти прижавшись к перилам.

Лань Сичэнь испытал укол мрачного стыда. Всё-таки его брат, при его молчаливом попустительстве, сделал что-то, чтобы эта девочка теперь боялась их — не разумом, но телом.

Собака — кажется, из тех духовных зверей, которыми так увлекался глава Цзинь, — между тем весело подлетела к Цзян Минчжу, ткнулась носом в босую ногу, заметалась вокруг и, путаясь в подоле, поддала ей головой под коленки, да так, что девушка пошатнулась, всё-таки ухватившись за перила.

— Фея, — как-то удивленно сказала она. — Фея! Прекрати меня ронять, кому говорят! — и перехватила ту за широкий ошейник, украшенный бубенчиками.

Наступила тишина, только собачий хвост звонко и усердно стучал по настилу.

Цзинь Жулань подбежал через пару мгновений, топая по мостику чуть громче, чем стоило бы. Госпожа Цзинь ступала за ним почти невесомо. Сичэнь ещё не видел её со времени инцидента в Цишане и с трудом подавил желание смущенно опустить взгляд.

— Здравствуйте-господин-Верховный-заклинатель, доброго-дня-дядя, надеюсь-Фея-вас-не-испугала, — быстро выпалил молодой господин Цзинь почти в одно слово.

Узел, переброшенный у него через плечо, отчетливо шевельнулся раз и другой. Он быстро снял ношу с плеча и протянул Цзян Минчжу.

— Вот… держи, — замялся он. — Ты хотела, помнишь?

Из узла высунулся черный, блестящий и яростно подрагивающий в попытке обнюхать всё сразу нос.

— Папа обычно отдает их, когда они постарше, но мама сказала, что тебе сейчас нужно что-нибудь живое и тёплое, — сообщил юный Цзинь, вытряхивая щенка из свертка прямо в руки девушки.

Та коротко охнула, как будто от неожиданности.

Щенок тявкнул и тут же ткнулся носом ей куда-то в подмышку.

— Маленький глупый пёс, — пробормотала она с тем же странным легким оттенком удивления.

— Ага, это он, кобелек. Быстро вырастет и будет тебя охранять, чтобы тебя больше не крали. Ой! — он замялся, коротким полувзглядом зацепив Сичэня.

— А сейчас мы пойдем, и ты поможешь мне его устроить как надо, хорошо? — попробовала спасти положение дева Цзян, одновременно пытаясь послать Сичэню извиняющуюся улыбку и перехватить щенка удобнее. Безуспешно — тот ужом вертелся у неё в руках и всё тыкался носом под распахнутые полы халата, пытаясь дотянуться и облизать ей открытую шею.

Фея зацокала когтями за уходящими молодыми людьми.

Сичэнь ещё слышал, как за углом беседки молодой господин Цзинь спросил Цзян Минчжу, споткнувшись словами в самом начале фразы:

— Ты... правда сказала маме, что у тебя в голове какая-то чокнутая белка? Честно?

— Конечно, нет, — фыркнула она. — Я тогда ещё не очнулась как следует и несла какую-то ерунду.

— А теперь как… как ты себя чувствуешь вообще?

Голоса удалялись. Сичэнь прислушивался, пытаясь поймать какую-то ускользающую мысль.

— Разбитой, — призналась Цзян Минчжу нехотя, чуть замедлив шаг и плотнее запахнув на себе отцовское ханьфу.

— И… что будешь делать?

— Жить, — фыркнула она. — Есть, спать. Плакать, если вдруг очень захочется. — Она остановилась и слегка боднула двоюродного брата головой в плечо. — Не волнуйся, Цзинь Жулань, это отличный план. Лучше не бывает!

— Ну хоть ты меня так не называй, — пробурчал он напоследок, и голоса стихли.

Цзян Ваньинь проводил детей длинным сосредоточенным взглядом, в котором было что-то нечитаемо странное — облегчение пополам с сожалением.

— Давайте сюда, — сказал он, протягивая руку за колокольчиком.

— Глава Цзян, — проговорил Лань Сичэнь. — Орден Лань приносит ордену Цзян официальные извинения. Дядя и наши старейшины… как те, которые оказались в курсе всей подоплеки этой истории, так и остальные, полагают, что мы должны заплатить ордену Цзян обычную для таких случаев компенсацию.

— Для каких случаев? — с сарказмом спросил Цзян Ваньинь. — Только не говорите мне, что у вас случались такие абсурдные…

— Обычную для попытки опозорить деву, — уточнил Сичэнь.

Глава Цзян вскинул брови. Отвернулся.

— Не знаю, сочтет ли орден Цзян возможным её обучение в Облачных Глубинах, о чем уже была договоренность…

— Ей это необходимо, — сухо отрезал Цзян Ваньинь. — Она — наследница клана Цзян, ей нужно заводить полезные знакомства. Но это ей решать — захочет она теперь ехать в Гусу — или нет.

— Понимаю, — проговорил Сичэнь.

— Я… — медленно, словно тщательно подбирая слова, заговорил Цзян Ваньинь, — искренне желаю твоему брату исцеления. Но держи его подальше от моей дочери. — Он взглянул резко и почти зло. — Она — не тот, кого он ищет. — Он бросил колокольчик в подвешенный к поясу мешочек-цянькунь. — И, полагаю, на этом мы можем закончить. Нет нужды унижаться больше необходимого, глава ордена Лань.

— Она — не тот, кого ты ищешь, — уронил он эхом, словно колокольчик в мешок, внутренне ненавидя себя. — Мне не удалось прекратить работу артефакта сразу — быть может, дева Цзян и впрямь получила какие-то осколки своей прежней памяти, но ты ошибся, Ванцзи. Мне жаль.

— Как скажет брат, — ровно ответил тот и медленно опустил веки.

Молчание наваливалось на них тушей какого-то невиданного монстра, и Лань Сичэнь попытался ещё раз:

— Ванцзи, я верю в то, что говорят мудрые. Если чему-то суждено случиться, оно случится вне нашей воли, и если молодому господину Вэй суждено переродиться рядом с нами, а тебе — встретиться с ним вновь, это произойдет. Даже если мы сами будем пытаться избежать этого.

— Он солгал мне.

Склонившись к брату, Сичэнь взял его за руки — поверх рукавов. Сжал, ощущая тепло, почти жар, словно того лихорадило.

— Госпожа Цзян и госпожа Цзинь обе сказали мне: услышанное тобой тогда в мысленной связи могло быть только… бредом.

— Не было, — твердо оборвал его брат.

— И даже если так, — продолжил Сичэнь упрямо, — молодой господин Вэй хотел, чтобы ты остался жив. И не хотел бы, чтобы ты...

— Он умер. Его нет. Как он может чего-нибудь хотеть для меня?

— Он… — начал было Сичэнь, не понимая толком, что всё-таки хотел сказать ещё, но Ванцзи перебил его — так и не подняв взгляд..

— Уходи, — сказал он. — Перестань разговаривать со мной.

И Сичэнь ушел.

В шестнадцатый день второго месяца на исходе часа крысы он вышел во внутренний дворик.

Снежинки выскальзывали на свет фонаря откуда-то сверху, из темноты, и ложились на гладкий камень — безостановочно, точно время, и время было — цвета неокрашенного шелка, монотонное и бережное. Оно окружало его, оплетало — день за днём, виток за витком, заключало в кокон, словно шелкопряда.

Шелкопрядам не суждено было выходить из коконов. Отца освободил чей-то меч. Ему не стоило надеяться и на это.

Брат приходил и пытался разговаривать. Так он узнал, что снова расцвели сливы. Вэй Ин не дождался сливового цвета в тот год, а значит, прошедших лет теперь стало уже семнадцать.

Он решил, что больше не будет считать.

Вэй Ин хотел, чтобы Лань Ванцзи продолжал жить, и ради этого лгал на пороге смерти. Брат хотел этого зачем-то тоже. Старейшины хотели, чтобы Лань Ванцзи избавился от заблуждений. И, в конце концов, он должен был избавиться от них вместе с навязанной ему жизнью — и смерть, и бессмертие подходили для этого одинаково хорошо.

Он переписывал книги и медитировал под звуки струн, вдыхал аромат сандала и повторял про себя сутры.

В смутных, зыбких, истлевших и рвущихся от прикосновения снах он позволял себе слышать смутный зовущий голос, который можно было лишь попытаться услышать ясно, утонуть в безвременье хотя бы ещё немного.

Уходило время.

...Во сне он снова был там, в доме, который сгорел семнадцать — и ещё немного — лет назад.

Проходил по комнатам, отстраненно проверяя, не осталось ли чего-нибудь нужного, чего-нибудь, что принадлежало не дому, а самому Лань Ванцзи.

Он сам принадлежал — дому.

Проходил, осторожно подбирая полы одежды, чтобы не попало масло.

Спустя семнадцать лет он знал, отчетливой ясностью без надежды: нужно было поступить иначе — пусть бы лилось на подол ханьфу и мантии, и на рукава.

К концу пути масла осталось примерно пол-кувшина, и их он вылил на пустую кровать у круглого окна.

Огонь — всегда враг. Жизнь вспыхивает и сгорает за дюжину дней, и ничего нельзя сделать.

И бросил туда же светильник, который держал в руках.

Не стоило уходить.

А потом смотрел, прислонившись к воротному столбу, как огонь, добравшись до крыши, пожирает её, вырывается из дверей, выплескивается на крыльцо. На этом крыльце Лань Ванцзи когда-то ждал, каждый месяц, не откроют ли ему двери. С этой крыши Цзян Ваньинь звал и бросил по обычаю одежду.

Пламя охватило дом, словно ненависть.

Лань Чжань!

Лань Ванцзи проснулся рывком, словно от испуга, как если бы и впрямь услышал зов, и смутно нахмурился, провожая взглядом необычайно крупную бабочку, торопливо улетающую в сторону приоткрытого окна.

Та покружилась у створки и, блеснув металлом под голубоватым лунным лучом, послушно опустилась на чью-то узкую ладонь, услужливо протянутую чуть повыше подоконника — лишь мелькнули кончики пальцев и край белого рукава.

Не двигаясь, только чуть приоткрыв глаза, Лань Ванцзи продолжал смотреть, как некто в белом наряде приглашенного ученика медленно и бесшумно подтянулся и, облитый серебристо-голубым лунным светом, появился в оконном проеме, перебрасывая одну ногу через подоконник в комнату. Замер, вглядываясь в темноту. Движением головы попытался отбросить с лица упавшие пряди, а затем, раздосадованно выдохнув, убрал их ладонью. Лань Ванцзи смог, наконец, рассмотреть вышивку.

Лотос.

«Этим всё и закончится», — невесть почему подумал он, и тут же поправил себя: «это» не относилось ни к какому из видов известных призраков и духов, и вряд ли могло его убить.

Створка окна с легким шорохом скользнула в сторону. Из под белого рукава блеснуло серебро, и он даже не понял толком, что испытал — облегчение или разочарование. Стало, разве что, интересно: сколько золота и слов глава клана Цзян извел, чтобы заполучить у госпожи Грозового Озера эту серебряную ящерку. Своими молниевыми хлыстами мэйшаньцы не разбрасывались никогда, а порой и вовсе пытались стребовать их обратно с тех, кому они достались по наследству не по прямой линии. А мог быть это и дар в честь помолвки — Юньмэн Цзян и Мэйшань Юй связывала давняя дружба, которую не зазорно было бы укрепить в браке еще раз.

Лань Ванцзи разжал невесть отчего стиснутые на покрывале пальцы.

«Приглашенным ученикам запрещено находиться вне спальни после отбоя», — едва не сказал, но вперед, подгоняемое всколыхнувшейся горечью, вырвалось:

— Что вы здесь забыли, дева Цзян?

Она даже не вздрогнула. Чуть наклонилась, вглядываясь во мрак комнаты.

— Вас, — сказала она звонко. — Едва нашла. Все Облачные Глубины перерыла. Ну, почти. Пока поняла, что эти домики на скалах надо было проверить в первую очередь, целый месяц прошел.

Он молчал. В голове, как это бывало, стало пусто, и нужные слова — то ли упрек за бесстыдство, то ли бесплодный вопрос: «зачем?», то ли беспомощное: «кто вы?» — всё никак не находились.

Она тревожно дышала там, на другом конце темноты, светясь белизной ученического наряда, пряча лицо в тени, и он слышал, как она раз или два набрала в грудь воздуха, тоже не решаясь заговорить.

— Честное слово, никто не пострадал, — сказала она наконец. — И даже всё имущество ордена Лань цело. Ой, нет, не всё. Ханьгуан-цзюнь, а скалу можно считать имуществом ордена? Я немножко испортила склон. Тут сигнальные талисманы подвешены только от подлетающих на мече, а снизу можно забраться, и я подровняла несколько выемок, чтобы вышла вроде как лестница. Зато теперь можно хоть каждую ночь лазить, даже без луны.

— Почему? — выдавил он.

Она помолчала. Свет скользнул по рукаву, когда она потерла кончик носа.

— Я ненавижу, когда кто-то горюет один. Помните?

— Я не меч, дева Цзян, — проговорил он, приподнимаясь на локте.

Цзян Минчжу коротко дернула плечом и ответила невпопад:

— Хотите вишни? Мы сегодня были на прогулке в Цайи, и я набрала вишни по дороге. Хотите? Можно, я войду? Я отвернусь, чтобы вы оделись как подобает. Мы могли бы вместе съесть её, раз уж вы всё равно нарушаете собственные правила и не спите.

Он прижал ладони к груди. Что-то спутывалось там, болело, горело и душило почти страхом. Будто бы он точно знал — стоит ей оказаться в комнате, как случится что-то ужасное, совсем как тогда, и всё повторится снова, потому что из проклятого несчастья никак нельзя выбраться. Совсем никак.

— Вы можете встать, подойти и выкинуть меня в окно, — сказала Цзян Минчжу, небрежно пожимая плечами, когда молчание затянулось. — Вы правда хотите, чтобы я ушла, Ханьгуан-цзюнь?

Он боролся с повисшей тишиной. Он не знал. Он действительно не знал. Он должен был хотя бы попытаться понять. Ему нужно было время, чтобы попытаться понять.

— Да. Я не ждал вас сегодня.

— А завтра? Завтра вы будете меня ждать?

У неё был такой голос, словно она улыбнулась. Он почти видел эту улыбку. Знал её.

Он мог бы утром сказать брату, что просит оградить его от навязчивого внимания людей, которых он не желает видеть. Мог бы...

— Буду, — выговорил он взамен, вытолкнул это слово из себя, выплюнул его, словно что-то твердое, как жемчужину, которая освещает мертвым путь.

Цзян Минчжу перегнулась через подоконник и осторожно опустила на пол под окном что-то небольшое и темное — оно упало с едва слышным мягким звуком.

И исчезла, слегка прошелестев одеждой по подоконнику.

Лань Ванцзи подошел к окну. Выглянул — и уже не смог увидеть ничего; как будто и вправду посетил его морок, а не кто-то живой.

Но — щелчком пальцев он зажёг свечу — вовсе не призрачным было то, что осталось, подарком и обещанием, на полу его комнат.

Большая горсть спелой вишни в темно-синем квадратном платке.