Work Text:
Ван Маньчунь впервые за долгое время спускалась в допросную Семьдесят шестого отдела с некоторым трепетом, можно даже сказать, с волнением.
И дело было совсем не в том, что она боялась крови, совсем нет, пытки для нее стали во многом рутинной процедурой. И то, что это младший брат Мин Лоу, было не так важно. Скорее, она внутренне трепетала перед встречей, которая ещё не состоялась, но должна будет состояться.
О, Ван Маньчунь прекрасно знала Мин Цзин и не сомневалась, что та придёт. Она не пришла бы ради двух других братьев, но Мин Тай – случай особый.
И этого особого случая она ждала так долго!
Ван Маньчунь прекрасно помнила, как несколько лет назад старшая сестра Мин Лоу выставила ее за дверь, как нашкодившую собачонку. Прекрасно она помнила и удивлённо-болезненный вскрик Мин Лоу.
А потом была тишина. Она больше часа простояла под дверью, ожидая хоть чего-то.
Больше всего ей хотелось видеть Мин Лоу. Мин Лоу, который послал бы к чёрту свою сестру и долг перед семьёй. Она согласна была бы жить с ним в нищете и голоде, в Европе или Китае, где и как угодно.
Однако Ван Маньчунь дождалась лишь Мин Цзин, которая швырнула ей в лицо окровавленный ворох тряпья и проклятия, сводившиеся к тому, что пока жива Мин Цзин, ей, Ван Маньчунь, не видать Мин Лоу. Что семья Мин никогда не породнится с семьёй Ван и что Мин Цзин скорее убьет своего брата, чем позволит ему встречаться с дочерью семьи Ван.
В этот момент до Маньчунь наконец дошло, что она держит в руках – это грязная, окровавленная одежда, принадлежавшая Мин Лоу, его рубашка и пиджак, в которые он был одет. В тот момент Ван Маньчунь показалось, что ее окружило толстое стекло, отгородившее от мира.
Всего несколько часов назад они с Мин Лоу строили планы на жизнь, он убеждал ее в том, что старшая сестра добрая и рассудительная, что не будет руководствоваться слухами, что позволит им быть вместе.
– Мы же не в пьесе Шекспира, – смеялся он, – все будет хорошо.
В то утро она подарила ему платок с вышитыми утками-мандаринками. Она вышивала его неделю, и каждый стежок был пропитан любовью к Мин Лоу.
Тогда, он с улыбкой положил его в карман рубашки и сказал, что будет всегда держать около сердца, а теперь… теперь этот платок, испачканный в крови Мин Лоу, швырнула ей в лицо старая лицемерная тварь.
На следующий день она пришла к дому Мин, но никто не вышел, и через день так же. Лишь на третий день, где-то за квартал до дома Мин, ее перехватил А-Чэн и попросил не приходить больше.
– Вы только делаете себе больно, – сказал он. – Старшего брата сестра отослала в Париж, учиться.
– И он ничего не передал мне?
– Вряд ли он был в состоянии. После того, как… В общем, у него при отъезде была сильная лихорадка.
Эта тварь… Получается, эта тварь сильно избила Мин Лоу и отослала его с глаз подальше! А если он не выживет? Если он умрет из-за этой ревнивой дуры?
Ван Маньчунь до сих пор не подозревала, сколько ненависти может подняться внутри нее.
Пробормотав что–то, напоминающее благодарность, она пошатываясь вернулась домой. Наверное, с ее лицом было что-то не то, потому что прохожие провожали ее странными взглядами, а дома служанки ахали и пытались о чем-то расспросить.
Отмахнувшись от них, она закрылась в своей комнате и буквально рухнула на кровать. Тогда она проспала весь оставшийся день и ночь, не обращая внимания на попытки ее разбудить. Проснулась она только на следующее утро и с какой-то звенящей ясностью в мыслях поняла, что сделает всё, чтобы отомстить за страдания Мин Лоу. Всё, чтобы эта подлая, лживая тварь страдала так же, как страдает сейчас Мин Лоу, как страдает она, Ван Маньчунь.
Она будет цепляться за любые средства, любые возможности, но отомстит. И каждый, каждый, кто посмеет помешать ей – умрёт.
И вот она – идеальная возможность.
Пальцы Ван Маньчунь с любовью прошлись по вышивке на платке, который лежал в кармане ее кителя. Время ничего не сделало с вышивкой, как ничего не сделало и с ее чувствами.
Пожалуй… пожалуй, будет неплохо вырвать ногти мелкому ублюдку и вернуть их Мин Цзин в этом платке, с которого не сошла кровь ее другого брата, брата, которым старшая из Минов пренебрегла.
И когда Мин Цзин будет ползать перед ней на коленях и молить о пощаде, единственное, что Ван Маньчунь скажет ей, будет: «Благодари себя, ведь именно ты меня сделала такой».