Chapter Text
Все старшеклассники Китая делились на две категории: те, кто усердно готовится к гаокао, — и Ци Жун.
Ци Жун не готовился ни к чему, кроме, разве что, апокалипсиса. На этот случай у него была припасена бита, чтобы громить витрины и мародёрствовать, ну и раскроить череп любому, кто к нему сунется, а больше его ничего и не интересовало. Вот только вероятность наступления гаокао всё ещё превышала вероятность апокалипсиса, поэтому Ци Жун был опасно близок к провалу.
Ему было плевать. Он и плевал — метясь в облезлую помоечную крысу, копошащуюся в мусоре. Найти бы камень да зашибить — с дохлой крысой можно много полезного сделать. Училке, например, на стол положить. Или пожарить и подсунуть кому-нибудь крысбургер, ха-ха! Это всё ещё будет, впрочем, получше готовки обожаемого братца, как пить дать!
Ци Жун соскочил с обшарпанного каменного ограждения, на котором сидел, и заозирался, ища что-нибудь потяжелее. Консервная банка не подойдёт, лёгкая слишком. Вот стеклянная бутылка уже лучше, но её интереснее в стену швырнуть — осколков будет! Ну старуха Чжун, конечно, выскочит, развопится — да и хрен с ней!
Ци Жун уже замахнулся было, но вдруг его отвлёк шорох с другой стороны. Там, за сторожкой, явно рылось что-то покрупнее крысы. Шавка поди! С ней много всего сделать можно, те же банки на хвост привязать или смазать жопу скипидаром — во веселуха! Так что, позабыв о крысе (сегодня в её гороскопе, вероятно, был крайне удачный день), он подкрался к облезлому кривому вагончику и осторожно выглянул из-за угла…
Вместо псины в мусоре рылась человеческая личинка, пиздюк лет семи или около того — кто ж этих мелких разберёт?! Пацан — вроде пацан, а так хер его знает! — был тощий, чумазый и такой же задрипанный, как и всё тут. В общем, отлично вписывался в интерьер.
— Чего тут забыл, сопляк? — раздосадовано спросил Ци Жун. Тот испуганно шарахнулся, прикрыл грязную мордочку не менее грязными ладошками, сжался. — Да не ссы, не буду сильно пиздить.
Из кармана мелкого торчал погрызенный огурец, видать, за объедками припёрся. Ишь чего вздумал — на их помойке жрать!
— Чего молчишь?
Пацан словно язык проглотил: стоит, глазёнки лупит… Бесполезная хрень.
— Где мамка с папкой?
Тут он разревелся. Этого ещё только не хватало! Ци Жун подошёл к нему — тот аж в стену сторожки вжался — и тряханул его хорошенько за ворот. А нехрен сырость разводить!
— Не ной. Старшие спрашивают — отвечай! Понял?
Тот кивнул, всхлипывая и размазывая по щекам слёзы.
— Мамы нет… Умерла. А папа — пропал… Мы жили под мостом, а одному мне страшно. Большие бьют и отбирают еду.
— Во ты лошара! — Ци Жун рассмеялся. — А моя мамка папашу прибила. Кирпичом. Он козёл ещё тот был. А сама всю жизнь больная была, он её пиздил ещё… тоже умерла. Меня тётка с дядькой забрали. А потом и они умерли. И ты умрёшь. Сожру тебя, пожалуй, хочешь?
Пацан отчаянно замотал головой.
— Ну и чо с тобой тогда делать? От крысы дохлой и то пользы больше! Хоть одну причину назови не жрать тебя, ну?
Лично Ци Жун таких причин вообще не видел. Пиздюк ничейный, искать не станут… Да и Се Лянь есть людей не запрещал. Бить запрещал вот, а до этого, видать, не додумался. Не то, чтобы Ци Жуну доводилось лакомиться человечиной, — так всё бывает впервые. Мясо и мясо, какая разница, хрюкало оно прежде, гавкало или ныло?
— Я худой, — пролепетал салажонок. — Нечего есть, кости одни.
Аргумент был весомый. Точнее, напротив, почти невесомый. Ци Жун даже пощупал пацана, приподнял — тьфу! На мосле, который он вчера шавке кинул (не круглосуточно же он хулиганит, иногда его и что-нибудь хорошее сделать вштырит!) и то мяса больше было!
— А ты ничо, — одобрил Ци Жун. — Шаришь. Ну тогда тебя сперва откормить надо. Пойдёшь ко мне? Жратвы дам!
Он всего ожидал — что мальчишка заревёт, попытается убежать, будет умолять отпустить его — но нет. Тот просто кивнул — ну охренеть! Такой голодный, что ради еды на всё готов, что ли? Так это он зря!
— Ну пошли!
Ци Жун протянул ему руку, ухмыльнувшись и сверкнув зубами. Пацанёнок ухватился за неё доверчиво. Вот блин, и чо с ним делать на самом-то деле? С другой стороны — братец вон собирает всякий мусор, может, пригодится!
Жили они тут же, в помоечном поселении — четыре жалких домишки да вагончик старухи Чжун. Во жизнь кидает, а! Из трущоб — в особняк, из особняка — в трущобы! Их дом стоял у самого забора, и, казалось, упал бы, не опирайся на него. Отличался от прочих он тем, что от порога до крыши был выкрашен в зелёный. Ци Жун спиздил на строительном рынке несколько банок краски своего любимого цвета. Они с братом заслужили жить в шикарных условиях, а не вот это всё!
— Ну, заходи! — Ци Жун толкнул дверь. — Не стой в двери, а то укушу за жопу!
Мелкий торопливо прошмыгнул в прихожую и снова замер. Поди не видал ни разу таких хором, оборванец! Се Лянь, как мог, наводил уют, Ци Жун помогал — в основном, таща в дом всё, что плохо лежит, даже если оно лежит хорошо. Так что жили они по местным меркам вообще роскошно!
— Зовут как? — вдруг сообразил он. Чо он его всё "пиздюк" да "пацан".
— Гуцзы, — ответил мелкий. Ну вот и познакомились.
— Меня Ци Жун, но ты можешь звать меня "папочкой"!
Ци Жун сделал страшную морду маньяка-педофила, но малец то ли не понял, то ли не испугался. Прикольный вообще так. Гуцзы. Надо запомнить.
— Не стой столбом, ванная там. Руки мой, а лучше весь мойся, тебя в дом впускать стрёмно! Пошли, воду тебе открою. У нас даже горячая есть! — похвастался Ци Жун. А что! У них одних и есть на всей помойке! Они тут короли!
Он зашёл в ванную вместе с Гуцзы, воду ему включил тёплую, дал мочалку и мыло. На шмотки его грязные посмотрел — ну и срань, на половые тряпки и то не годятся! Се Ляню отдать разве что, пусть себе сортирует!
— Одежду чистую дам, эту не надевай! — велел Ци Жун. — Всё, мойся!
И ушёл рыться в шкафу. Всё, конечно, большим будет, но штанины обрезать можно. И подпоясать. Ништяк!
"Вот другие кошек драных с помойки тащат, а я чем хуже? Тоже питомца хочу!" — решил он. У старухи Чжун вон кошка, лысая наполовину, у Ванов из первого слева дома — псина, помесь бульдога с носорогом, не иначе. Стрёмная — жуть! А у него Гуцзы. Клёво.
— Помоешь мне голову? — попросил Гуцзы, когда Ци Жун вернулся в ванную со шмотками в руках. — Я сам не умею.
Ну вообще уже! Ну охренеть!
— Может, утопить тебя? — предложил Ци Жун. Гуцзы отчаянно замотал головой. — Ладно, стой спокойно, не ёрзай!
Он вылил на ладонь шампуня. Да уж, похоже, давно пиздюк ни воды, ни расчёски не видел, не волосы, а колтуны сплошные. Кое-как удалось разобрать их (а пару самых больших Ци Жун просто вырезал к херам) и более-менее отмыть. Гуцзы стоял смирно, не пискнул даже, хотя больно же было по-любому. "А он ничо так, — снова подумал Ци Жун. — Можно из него воспитать человека!"
Величие миссии, возложенной на него мирозданием, возросло и засияло.
— Одевайся и жрать! — скомандовал он, швырнув в Гуцзы шмотки. Потом криво обрезал штаны прямо на нём, обмотал вокруг пояса верёвкой, закатал рукава рубашки и завязал её узлом на животе, чтобы до колен не свисала платьем. Ну и ништяк! Не на приёме у императора!
Жратвы у них было достаточно. Се Лянь оставил полхолодильника всякой травы и мешок риса, а Ци Жун спёр свиные рёбра в мясной лавке. Их и поджарил с рисом, кукурузой и зелёной фасолью. Гуцзы ел жадно, быстро пробормотав благодарность. Он бы сейчас, наверное, и селяневу дрянь сожрал! Жаль, нет ничего, Ци Жун в первый же день, как братец уехал, всё выкинул, пока оно не вылезло из кастрюли и само его не захавало. А то можно было бы прикольнуться и позырить, что будет!
Гуцзы зевнул и принялся пихать в себя еду быстрее, словно опасаясь уснуть, не доев. Ци Жун прикрикнул на него — подавится ещё — и снова взялся за расчёску. Волосы мальца подсохли, так что он расчесал их уже нормально. А потом забрал пустые тарелки, поставил в раковину, где и так уже высилась гора посуды (Се Лянь приедет — вымоет!) и, перекинув Гуцзы через плечо, утащил в комнату брата.
— Спи, салага! — он отпустил его на кровать, накрыл одеялом и даже подоткнул, как ему самому когда-то подтыкала мамка, а потом тётка. И ушёл к себе — делать ему больше нечего будто, торчать тут с этим мелким!
А потом, и четверти часа не прошло, Гуцзы в слезах прибежал к нему — кошмар приснился. Вот дурной пиздюк! Ци Жун похлопал по своей кровати — ложись, мол, что с тобой делать. Тот лёг, подполз поближе, уткнулся носом в цижунову футболку и засопел.
— Дурной пиздюк, — вслух повторил Ци Жун и неловко приобнял пацана. А всё равно прикольный. Ни у кого в классе нет детей, а у него есть! Он не просто так, как салаги эти, он теперь — отец!
И, гордясь собой отсюда и до луны, Ци Жун уснул под тихое дыхание Гуцзы.
***
Гуцзы давно уже понял, что спит, но просыпаться ему не хотелось. Потому что во сне он был не один. Папа вернулся к нему и забрал его в роскошный дом, где много вкусной еды и даже есть горячая вода! И всё же солнце оказалось к нему беспощадно. Не в силах сопротивляться его лучам, Гуцзы разлепил глаза…
И увидел выцветший иероглиф, значение которого он не знал. Иероглиф был написан красиво — у него так сроду не получится, да он и умеет-то писать только своё имя — на зелёной ткани…
— А, проснулся, мелкий?
"Футболка", — понял Гуцзы. Вот что это было — зелёная футболка Ци Жуна! И он действительно лежит на мягком соломенном матрасе, а не грязной картонке под мостом! Ему тепло и сухо, на нём чистая одежда, и у него лишь слегка бурчит в животе — не сравнить с тем ужасным голодом, к которому он привык…
И он не один. Да, этот взрослый дядя на самом деле не папа, но он добрый. Он не съел Гуцзы, хоть и грозился, а наоборот, покормил. И спать уложил. И обнял даже, когда ему было страшно. Значит, хороший!
— Старшие спрашивают — отвечай, — напомнил Ци Жун. — Ишь какой! Ну? Жрать хочешь?
— Хочу, — слабо пискнул Гуцзы. Отказываться от еды было неразумно, никогда ведь не знаешь, когда снова сможешь поесть!
— Лапы мой! И морду. Зубы умеешь чистить?
Гуцзы кивнул. Правда, щётки у него не было, но иногда ему одалживал кто-нибудь из жителей подмостья. А если нет, он чистил пальцем. Обычно они использовали золу от костра, у которого грелись.
— Ты смотри, какой умный, академик прямо! — Ци Жун фыркнул. — Ну, топай в ванную, я пойду яйца поджарю. Не твои, не боись!
И захихикал.
— А что у тебя на майке написано? — полюбопытствовал Гуцзы. — Первый иероглиф я прочитал: "Я". А дальше?
— А дальше тебе нельзя, — Ци Жун ухмыльнулся криво, показав сточенные длинноватые клыки. — Подрастёшь — узнаешь. Но если бы твой папка не сделал этого с твоей мамашей, тебя бы сейчас тут не было! А знаешь, как увеличить свои шансы благополучно вырасти, кстати?
— Как? — спросил Гуцзы.
— Вопросы глупые не задавать! В ванную бегом, а то сейчас же сожру!
Гуцзы помчался — только пятки сверкнули — под его хохот. Умылся, а дальше замер, не зная, что делать. Золы не было, а щётки в стакане стояли аж две — какую брать? Ошибиться он боялся, поэтому зубы почистил пальцем и мылом и долго плевался — уж очень оно оказалось невкусное!
Зато завтрак показался давно не евшему ничего вкуснее отбросов Гуцзы пищей небожителей. К жареным яйцам Ци Жун добавил горсть бобов и древесные грибы!
— Надо мяса спиздить, — почесав в затылке, рассудил он. — Не могу же я сына травой кормить. Мяса, молока и конфет, во! Конфет хочешь?
Конфеты! Гуцзы ел их ровно три раза в жизни и до сих пор вспоминал их вкус как лучшее, что с ним случалось. Конечно он хотел! Правда, что такое "спиздить" он не знал. Наверное, это что-то взрослое. Как-то же большие добывают еду! Наверное, "спиз… спизживают”?
— А нет конфет, — разочаровал его Ци Жун. — Ну ничо, достанем. Мне училка по математике так и говорит: ты и мёртвого достанешь! Кстати! Клёвая идея! Давай мертвяка отроем и оживим?
Гуцзы замотал головой.
— Страшно!
— Ссыкло, — Ци Жун махнул рукой. — Ладно, потом. Ну чо уставился?
— Красиво… — заворожённо пробормотал Гуцзы, коснувшись своего уха. Обычного самого, совсем не такого, как у Ци Жуна, — в мелких чёрных колечках! На втором колец было меньше — всего четыре — и серебристых, но зато на мочке болталась серёжка-череп!
— Хочешь так же?
Гуцзы восторженно закивал.
— Хоти, — разрешил Ци Жун. — Малой ещё. Ну всё, пошли гулять, салага! Будешь хорошо себя вести, и тебе уши проколем. Если не разноешься.
Гуцзы мысленно пообещал себе, что ни за что не разноется. В такой одежде, да ещё и с кольцами в ухе — да там под мостом все обзавидуются! И не посмеют его бить, такого крутого! Гуцзы это очень не нравилось. Вот вырастет — сам всех отлупит! Будут знать!
Но идти по улице с Ци Жуном было совсем не страшно. Он держал Гуцзы за руку, как папа раньше, и он был совсем взрослый, а значит, сильный. Он, конечно, защитит от кого угодно!
— Слабо повалить одним пинком? — Ци Жун махнул в сторону урны, стоящей у скамейки. Гуцзы пожал плечами. — Ну-ка попробуй!
Гуцзы пнул мусорку. Та и не шелохнулась.
— Сильнее! Чего она тут стоит? Бесит!
Гуцзы пнул сильнее. И ещё раз. Снова и снова. И правда, чего она? Стоит тут! Вот так бы он отпинал Сюй Байлуна, он плохой, большой почти, а маленьких обижает! И Цяо Пина! И этого, одноглазого! И старика с протезом! Ух и больно же деревянной рукой дерётся!
— Другое дело! Молодец, салага!
Ци Жун одобряющие похлопал его по плечу. Урна лежала на земле, из неё высыпался весь мусор. Гуцзы не удержался — ещё и по консервной банке поддал ногой. Та как подлетит — и прямо в машину, которая немедленно заорала сигнализацией. Гуцзы испугался, но Ци Жун только заржал и показал средний палец выскочившему из дома хозяину. Что это значит, Гуцзы не понял, но повторил жест.
— Схватываешь на лету! — похвалил Ци Жун. — Мой сын! Понял? Нет больше твоего папаши, бомжи съели. Я теперь твой папка! Воспитывать тебя буду!
С этими словами он одним пинком опрокинул другую урну.
Гуцзы стёр кулаком непрошенные слёзы и кивнул. Папа почти хороший был, пил не каждый день и лупил редко. Жалко, что его съели!
— Ревёшь? — Ци Жун погладил его по голове. — А ты не реви. Пошли конфеты пиздить. А потом штуку одну покажу.
— Какую? — заинтересовался Гуцзы.
— Увидишь, — пообещал Ци Жун.
Оказалось, что "пиздить" — это как воровать. Ци Жун велел ему отвлечь продавщицу: "Просто маячь перед витриной, если погонит — скажи ей, что она старая сука, ты просто смотришь, так что пускай отъебётся". Гуцзы кивнул. Да он и сам от витрины не мог отвести взгляда. Носом к ней прилип — красота ведь какая!
— А ну пошёл отсюда, оборванец! — крикнула грузная тётка, обтирая руки о фартук. Гуцзы испугался сначала, но мысль о том, что Ци Жун рядом, придала ему смелости.
— Я просто смотрю, старая сука, отъебись! — выпалил он. Неважно, что некоторые слова он даже не понимал. Зато понимала тётка. Разоралась, аж слюной брызжет. Гуцзы испуганно отпрянул, и тут появился Ци Жун.
— Рот закрой, блядина! Не смей на сына моего глотку драть, а то в ебло получишь! — рявкнул он и обнял Гуцзы за плечи. — Пошли, мелкий, не будем ничего у этой грымзы покупать!
А когда они вышли из лавки, Ци Жун запустил руку в карман и вынул горсть самых разных конфет в ярких бумажках.
— Жри, — великодушно сказал он. — Пока она вопила, я полные карманы набил. Так ей и надо! Нехрен пасть разевать!
Конфеты оказались такими вкусными, что глаза наполнились слезами, несмотря на то, что хотелось смеяться. Гуцзы жадно пихал в рот одну за одной, торопливо жуя и усеивая тротуар фантиками. Ци Жун веселился и подсовывал ему ещё.
— Не лопнешь? — спрашивал он. Гуцзы мотал головой и снова тянул руку. — Ну жри. Лопнешь — смешно будет. В помойке зарою или собакам скормлю.
Но Гуцзы лишь хихикнул. Ци Жун хороший, даже добрее, чем папа. Просто шутит так! Конфеты же вкусные. От них ни за что не лопнешь! Их можно съесть тысячу или больше (если существуют цифры больше тысячи) — и нисколько не надоест!
Гуцзы в этом был абсолютно уверен!
***
Все ученики одной конкретной китайской школы делились на две категории: те, кто радовались, что Ци Жун неделю не появляется в школе, и Лан Цяньцю.
Лан Цяньцю был хорошим мальчиком: прилежным учеником, аккуратистом, мечтой семьи и школы и ходячим воплощением мема о сыне маминой подруги. Видимо, природа не выдержала такой унылой положительности и наградила подругу его матери своим сыном, тем ещё подарочком. Если Ци Жуна и ставили кому-то в пример, то исключительно в пример того, как поступать нельзя ни в коем случае. Они были как инь и ян, чёрное и белое — в общем, уравновешивали друг друга. Наверное, потому и сдружились. Ци Жун даже почти не обижал Цяньцю, а тот…
А тот совершил классическую ошибку излишне хороших мальчиков и девочек, чересчур очаровавшись тем, кого счесть хорошим могла бы разве что родная мамочка. Ну или, в случае Ци Жуна, брат, заменивший ему родителей. Его отвратительному поведению Цяньцю находил оправдание, он твёрдо верил: Ци Жун не такой уж и плохой, ему просто не хватает внимания. И если очень постараться, то он, Цяньцю, сумеет на него повлиять…
Классика, да. Самому смешно. И всё же Цяньцю действительно переживал, в очередной раз не находя глазами друга в классе. Ведь гаокао уже совсем скоро, как он собирается сдавать? "Я должен сходить к нему после занятий и узнать в чём дело!", — наконец решил он. Учёба — это серьёзно. От этого зависит их будущее! О чём Ци Жун думает? Стоило Се Ляню уехать на свою конференцию, как он вообще забыл дорогу в школу!
Так что, отсидев уроки и предупредив маму, Лан Цяньцю отправился через половину города к "помойному поселению", где после гибели дяди и тёти Ци Жуна жили они с братом. Что там случилось тогда, Цяньцю до сих пор точно не знал. На город обрушилась эпидемия, и слабая, болезненная мать Ци Жуна стала одной из первых её жертв. Родители испугались и, не слушая протестов сына, увезли его к троюродной бабушке в Гонконг, где они всей семьёй и переждали, пока болезнь не отступила от города. А когда вернулись, потребовалось время, чтобы найти старых знакомых. Оказалось, дядя и тётя Ци Жуна тоже мертвы, сам он отправлен в приют, а его брат обивает пороги, пытаясь добиться разрешения на опеку. Родители Цяньцю, конечно, помогли ему, и Ци Жуна выпустили из приюта со слезами радости на глазах.
А он с тех пор вообще пошёл вразнос, и сладить с ним удавалось только Се Ляню. Иногда.
Но сейчас Се Ляня в городе не было, и это означало, что повлиять на Ци Жуна вовсе некому. Однако Цяньцю сдаваться не собирался. Если не он позаботится о друге, то кто?
Шагая к его дому, Цяньцю представлял разные картины того, что он там увидит, и ни одна ему не нравилась. Но в реальности всё оказалось куда… неожиданнее. Ци Жун мирно лежал на полу на животе и раскрашивал картинку, а рядом с ним сидел ребёнок не старше лет семи с виду, криво остриженный, в одежде явно с чужого плеча и с серёжкой-черепом в проколотом ухе — точно такой же, как у самого Ци Жуна. Малыш подавал ему фломастеры и тыкал пальчиком, показывая, что именно ими раскрасить. Вокруг них валялись пустые пачки из-под чипсов и бутылки от газировки.
— А это ты! — Ци Жун, увидав Цяньцю, махнул рукой и похлопал по полу. — Садись. Прикинь чо? Сам раскрашивать, не вылезая за контуры, не умеет, приходится мне, а то ноет. Скажи, избаловал пиздюка?!
— Не выражайся при ребёнке, — вылетело у Цяньцю машинально. Взгляд упал на картинку. Цяньцю мгновенно прикрыл лицо рукой и зажмурился. Потом слегка раздвинул пальцы и одним глазом взглянул на раскраску снова. Кажется, у него даже уши запылали. — Ты уверен, что ему не рано смотреть на такое?
И только потом ему в голову пришёл самый простой и уместный в данной ситуации вопрос:
— А… кто этот мальчик?
— Мой сын! — гордо заявил Ци Жун, выпрямляясь. — Мой дешёвый бесполезный сын! И я сам знаю, как его воспитывать! Своего роди, а мне не указывай! Я — отец, мне виднее, что ему можно, а что нельзя!
Он только что громы и молнии не метал, так разошёлся. Сын? Гуаньинь Милосердная, да что он такое говорит?
— Где ты его взял? — спросил Цяньцю, чувствуя неловкость. Как будто о котёнке говорят. Ци Жун махнул рукой и беспечно сообщил:
— На помойке нашёл. Кто-то выкинул, а я забрал, не всё же братцу всякий мусор домой таскать. А чо, прикольный. Воспитывать буду!
Всё это просто не укладывалось в голове! А мальчишка прижался к Ци Жуну и смотрел на Цяньцю испуганными глазёнками.
— Мой! — упрямо заявил Ци Жун. — Даже не думай кому-нибудь настучать! Никому не отдам. Я нашёл! Ну, отвечай, малой, пойдёшь от папки?
Мальчик замотал головой и вцепился в футболку Ци Жуна маленькими пальчиками.
— Вот! — Ци Жун торжествующе улыбнулся. — Мой пиздюк!
Если судить только по его гордому лицу, откинув здравый смысл, можно было подумать, что он лично его и зачал, и выносил, и родил. А впридачу ещё и воспитал идеальным ребёнком.
"Идеальный ребёнок" тем временем ковырял в носу, смотрел на Цяньцю исподлобья и, кажется, размышлял, не стоит ли разреветься. Во всяком случае, уголки его губ уже начали характерно подрагивать.
— А как же школа? — Цяньцю попытался было воззвать к разуму Ци Жуна, заранее понимая, что затея гиблая.
— Я — отец! — повторил Ци Жун тоном "ты-что-с-первого-раза-не-понимаешь?", — Отец-одиночка! Ты хоть знаешь, как трудно одному растить ребёнка? С кем я должен его оставить, по-твоему? К гую школу, нахер она нам не сдалась, да, Гуцзы? В гробу мы её видали!
Мальчик — видимо, Гуцзы было его именем — кивнул и принялся нервно грызть грязный неровный ноготь. Слава всем небожителям, не тот, которым ковырял в носу.
Цяньцю сдался. Ни к чему его увещевания не приведут, уж он своего друга знал. Если Ци Жун что вобьёт в голову, не выбьешь и ломом. Ладно, Се Лянь приедет — разберётся. У него больше всего шансов достучаться до брата. Он для Ци Жуна хоть какой-то авторитет, в отличие, к сожалению, от Цяньцю.
— Хорошо-хорошо, не кипятись. Я буду тебе помогать, ладно?
Хотя бы присмотрит пока за ними. Порядок наведёт. Приготовит что-нибудь, кроме чипсов. Купит детских раскрасок, наконец, без голых женщин, облизывающих здоровенный… нефритовый...
Цяньцю сел на пол рядом с "отцом и сыном". Малыш покосился на него настороженно — снова — и протянул ему фиолетовый фломастер.
— Это, — сказал он и ткнул в облизываемый "жезл". Кошмар какой, а?
— Хорошо, хорошо… — пробормотал Цяньцю, отвинчивая колпачок. Сейчас он должен завоевать их доверие. Придётся потерпеть.
Ведь если не он позаботится о Ци Жуне и его "сыне" до возвращения Се Ляня, то кто? Никто, то-то и оно. Нет у него выбора…
И угораздило же его в это влипнуть!
***
Гуцзы напряжённо думал. Это как пазлы собирать — только внутри своей головы. Подгоняешь кусочки мыслей друг к другу — и получается картинка!
(Пазл ему папа принёс! Там была очень бедная тётенька, совсем без одежды, обносков никаких и то не нашла. Жалко её, замёрзнет! Гуцзы даже всплакнул немного в шкафу. Он обычно лез туда пореветь, а то папа увидит — смеяться будет!)
(А ещё одну бедную тётеньку они раскрашивали, она странная такая — одежды нет, а леденец огромный где-то достала, ему бы такой! Спиздила, наверное, а лучше бы платье. Папа ей нарисовал, красивое, только короткое очень. А Гуцзы травку нарисовал и солнце, ну, чтобы как будто лето!)
В общем, всё сходилось. Он перепроверил трижды, пока сомнения не развеялись окончательно. Оставалось лишь уточнить, поэтому он подошёл к папе, валяющемуся на диване с пачкой чипсов, потянул его за рукав и спросил:
— Папа Ци Жун, а Лан Цяньцю — мама?
Сначала папа посмотрел на него удивлённо. Потом расхохотался. Гуцзы насупился. Неужели ошибся? Но в чём?
— Почему ты так решил? — весело спросил папа.
Гуцзы начал перечислять, загибая пальцы. Да, он маму свою настоящую и не помнил, она давно умерла, но он смотрел фильмы и мультики, где были семьи с мамами, поэтому точно знал все их признаки!
— Он моет посуду. Наводит порядок в доме. Ругается на нас, когда мы едим чипсы вместо нормальной еды. Следит, чтобы я тепло одевался. Купил мне красивую одежду, чтобы наряжать. Запрещает говорить плохие слова…
Гуцзы споткнулся и пересчитал загнутые пальцы. Целых шесть — ого, как много! Почти миллион. Это как тысяча, только больше, Лан Цяньцю его научил разным цифрам. И ещё иероглифам.
Папа хитро прищурился, как он делал, прежде чем, например, пнуть урну или крысу какой-нибудь тёте в пакет тихонько подсунуть — очень смешно! Гуцзы тоже когда-нибудь научится, чтобы вот так же незаметно! — и закивал.
— Ага! Вот ты смышлёный пиздюк, всё понял! Точно, мамка твоя наш Цяньцю! Вот так ему и скажи, как придёт: "Привет, мам!".
И рассмеялся снова, и Гуцзы тоже. Он был очень рад. У него теперь настоящая семья, как в мультиках: и папа, и мама. И живут они в роскошном доме, почти во дворце!
Прошлую жизнь и того папу он, конечно, ещё помнил, но даже явись тот за ним, ни за что бы к нему не пошёл! Папа Ци Жун лучше! Он вообще не дерётся, пугает только, что сожрёт или отлупит. И пахнет не вином, а чем-то вкусным. И с ним очень весело! И мама Цяньцю у него есть. Он тоже хороший, хоть и запрещает делать некоторые вещи, а другие, наоборот, заставляет. Это нормально, это у мам работа такая! Лишь одно его смущало.
— Па-ап! Но он же не тётя. Разве дяди могут быть мамами?
— А как же! — папа закивал. — Он из Гонконга приехал, там и не такое бывает!
Этот ответ Гуцзы успокоил. Ну раз из Гонконга, то это, конечно, всё объясняет! Немного подумав, он почесал нос, посмотрел на свои аккуратно остриженные ногти — никогда ещё они такими ровными не были, ему их сроду никто не стриг, он их обгрызал обычно — и задал ещё один важный вопрос. Следовало прояснить всё-всё!
— Если ты — папа, а Лан Цяньцю — мама, значит, он — твоя жена?
Папа расхохотался снова, аж пачку выронил. Чипсы рассыпались по всему полу, и они начали собирать их и запихивать в рот наперегонки — кто больше? Очень весело!
— Фм, фто фчно, — с набитым ртом закивал папа. И, проглотив чипсы, добавил. — Жёнушка моя, да!
Ему тоже было очень весело, он всё не мог перестать смеяться, и Гуцзы смеялся вместе с ним, хоть и не очень понимал над чем.
— Ты ему обязательно это скажи! — попросил папа, и Гуцзы кивнул. Ага, он скажет!
Он и сказал.
Лан Цяньцю пришёл, как всегда, вечером. С порога вручил папе пакет с продуктами и велел разобрать. Тот взял его и подмигнул Гуцзы — ну, давай!
— Привет, мама! — Гуцзы помахал рукой.
Лан Цяньцю, вешавший на крючок плащ, так дёрнул его, что уронил всю вешалку! Папа снова рассмеялся и показал большой палец, прежде чем нырнуть в кухню.
— Гуцзы, я не… — Лан Цяньцю пытался установить вешалку на место. — Я не мама. Я не могу быть мамой…
— Можешь! — заверил Гуцзы. — Ци Жун — мой папа. Ты — мама. Ты ворчишь и воспитываешь нас, потому что ты моя мама и его жена! Я всё понял!
— Ци Жун! Что ты ему наговорил?!
Лан Цяньцю покраснел, как будто ему стало жарко. Папа с кухни крикнул:
— Я — ничего! Сын сам всё понял… жёнушка! Так что не отрицай!
— Ты…
Лан Цяньцю так хлопнул дверью, что стёкла в окнах задребезжали. Гуцзы стало страшно. Он вспомнил, как папа Ци Жун рассказывал, что его мамка "прибила папашу кирпичом, кровищи было! Так этому выблядку и надо!", и сделал вывод, что мамы в гневе страшны. Поэтому он подлетел к Цяньцю, обнял его за ноги и попросил дрожащим голосом:
— Мама, не убивай папу, он хороший!
— Вот! Мой сын врать не будет! — подтвердил папа с кухни и после паузы добавил, — Жёнушка!
Лан Цяньцю погладил Гуцзы по голове, вздохнув.
— Не буду. Хотя иногда ну очень хочется. Примерно всем, кто его знает. Не слушай его, никакая я не мама. Мамами могут быть только девочки… и жёнами тоже.
— И мальчики, если они из Гонконга, — упрямо заявил Гуцзы. Папа не может ошибаться! Он самый умный! Он умеет писать очень много всяких иероглифов, Гуцзы таких и не видел. В книжках, которые приносит мама Цяньцю, таких вообще нет!
— Вот так-то, дорогой! — крикнул довольно папа. — Смирись!
— Ты не хочешь быть моей мамой? — огорчённо спросил Гуцзы. Неужели он такой плохой сын?
— Он не хочет быть моей женой, — папа появился на пороге и скрестил руки на груди. — То бегает за мной хвостом, в покое оставить не может, а теперь не хочет, представляешь, сын? Не любит меня твоя мамка…
— Гуцзы, пойди умойся, что у тебя с лицом? — Лан Цяньцю провёл пальцем по его щеке. Тот немедленно окрасился в синий. А чего, они просто рисовали красками. На стенах вагончика старухи Чжун. Вот она обрадуется, когда увидит, как здорово вышло! Папа даже несколько иероглифов написал, очень красивых! А что Гуцзы запачкался немного, ну и не беда! — А я поговорю с твоим… отцом. Наедине.
Гуцзы послушался. Мама сегодня злой, лучше не спорить. Вода журчала, и он, как ни силился, ничего не услышал, кроме невнятного шума. Когда он, наконец, отмылся и ворвался на кухню, папа стоял внезапно тихий и красный. Открывал рот и закрывал, так ничего и не сказав. Мама вовсе не обращал на него внимания.
Он отвернулся к раковине и яростно тёр губкой кастрюлю.
***
Ци Жун хотел сказать много всяких разных слов, от которых покраснела бы и старуха Чжун — бывшая портовая шлюха, но в кухню вошёл Гуцзы. Пришлось захлопнуть рот (из которого, впрочем, так и не вылетело ни звука, настолько он был потрясён тем, что сделал Лан Цяньцю…)
Этот. Паршивец. Его. Поцеловал!
Да как он посмел?!
"Жёнушка, говоришь?! — прошипел Цяньцю, этот тихоня, толкнув его к стене. — Не люблю, говоришь?!"
И поцеловал. Нет, не так. Вероломно украл его первый поцелуй!
Ну ваще! Ну офигеть теперь!
С одной стороны — Ци Жун уже взрослый, да что там — отец семейства! И ходить нецелованным ему вроде как и неприлично даже. С другой — это должна была быть грудастая девица, как в том журнале, из которого он выдрал пару листов, чтобы соорудить мелкому раскраску и пазл, а не его приятель, пусть даже на фоне прочих обсосков он вполне терпим, когда не нудит!
А Лан Цяньцю просто открыл кран и начал мыть посуду, как ни в чём не бывало! Как будто такое в порядке вещей для него! Он что, каждый день парней целует? Кого это, интересно? Надо им морду набить, педикам этим!
— Мама, ты моешь посуду? — Гуцзы покосился на Ци Жуна и, видимо, решил, что лучше не лезть.
Цяньцю кивнул.
— Кто-то же должен её мыть, — ответил он. — Твой папа…
"Ничего не делает, не помогает, ленивый, бла-бла!" — мысленно продолжил Ци Жун, но Цяньцю его удивил.
— Не умеет, — закончил он. — Нельзя доверить ему такое важное дело. Он все тарелки перебьёт.
— Да? — Гуцзы наморщил нос. — А я думал, папа всё-всё умеет!
— Умею, конечно! — возмутился Ци Жун. В нём взыграли гнев на Цяньцю и отцовская гордость. Сын в него верит, он не имеет права его разочаровать! — А ну дай сюда! Смотри, салага!
Он отпихнул Цяньцю от раковины, отобрав у него несчастную кастрюлю. Гуцзы стул поближе подвинул, забрался на него и приготовился смотреть.
— Сейчас буду тебя учить! — объявил Ци Жун и сунул полотенце в ручонки сына. Сам взял мыльную губку — фу, мерзость! Но в грязь лицом он не ударит! Всё он сможет, охренеть прям как сложно! Без высшего образования не осилить!
— Я мою, а ты вытирай! — скомандовал он. Гуцзы с энтузиазмом закивал. Этот пиздюк был за любую движуху, лишь бы с папкой! Хороший пацан, здорово, что Ци Жун его приволок!
Дело пошло на лад, пусть и не сразу. Ци Жун прежде не мыл посуду, зачем? Мамка мыла, потом тёткина прислуга, потом хер знает кто, посудомойка детдомовская, сейчас — Се Лянь… но чо тут трудного-то? Бери губку и возюкай! А что пару тарелок он всё же расколотил — ну и хер с ними!
— Мамке не скажем! — он подмигнул Гуцзы. — Будет наш секрет! Окей?
— Окей! — согласился Гуцзы и помог ему собрать осколки. Их они в мусор кидать не стали, секрет есть секрет, — закопали в горшок с какой-то колючей хернёй, которую приволок Се Лянь. Херню Ци Жун поливал всевозможной дрянью, от дешёвого пива до дихлофоса. Та дохнуть явно не собиралась, наоборот, — тянула свои скрюченные когтистые ветви к потолку и казалась ещё более хтоническим чудовищем, чем кошка старухи Чжун. Возможно, все остальные цветы в доме попросту не выдержали такого соседства и завяли от ужаса. Ну или оно по ночам пило их сок, такое тоже нельзя исключать.
В общем, Ци Жун херню любил и был абсолютно уверен — она и осколки переварит, хули ей.
За работой мысли о дерзкой выходке Цяньцю притупились и почти стёрлись. Даже смешно стало. Здорово они с Гуцзы подразнили зануду, аж из себя вывели! А мелкий-то, ну придумал — папка и мамка! Прям семья, а?! Глупый пиздюк, каждому слову верит! Надо ему ещё каких-нибудь сказок нарассказывать!
— Эй! — домыв посуду, Ци Жун полюбовался башней, составленной уже у раковины, а не в ней, и заглянул в комнату. Цяньцю сидел с учебником в руках и читал что-то, скорее всего, невероятно скучное. — Жёнушка моя дорогая, хватит прохлаждаться! Твой муженёк пашет, как бык, а ты сидишь, не стыдно? Погладь мне рубашку и приготовь ужин!
— Ты не носишь рубашки, — не отрывая носа от учебника, ответил Цяньцю. — Продукты в холодильнике.
Что это, если не бунт против главы семейства?! Если бы мамка так дерзила, папаша бы отпиздил её до кровавых соплей. И его до кучи, просто так, за то, что под руку попался. Урод, хорошо, что сдох, туда ему и дорога! А может, он, Ци Жун, зря со своими церемонится, может, их тоже драть надо? Так жалко мелкого, он прикольный, а Цяньцю не взаправду ведь его жена, он же даже не девка, хоть и из Гонконга…
А дядька тётку с братцем и вовсе не пиздил. Так надо или нет? Сложно!
— Гуцзы, поди сюда! — крикнул Ци Жун. Малой радостно прискакал. Ну нет, не будет он его пиздить! Он сам разберётся, как своего сына воспитывать! — А ну скажи, кто готовить должен: мама или папа?
— Мама! — не подвёл тот. — В мультиках и кино всегда мама готовит! Мам, а ты нам что приготовишь? А можно просто поесть конфет?
Цяньцю вздохнул, поднялся и молча пошёл на кухню.
— Конфет не будет, — перевёл Ци Жун. Теперь уже мелкий вздохнул, горестно так. Одни сладости бы жрал! — Зубы испортишь! Ешь, что мать даст!
Ци Жун прикрикнул и даже кулаком погрозил. Ибо нехер. Должны понимать, кто в доме хозяин!
— И вообще, тебе прописи зачем принесли? Садись и учись писать! — закончил воспитание Ци Жун и развалился на диване. Он и так наработался на год вперёд.
Теперь все были при деле. Сын уроки учит, мать готовит, отец телек смотрит — идеальная семья!
Потом они поужинали, Цяньцю ещё немного позанимался с Гуцзы. Затем мелкий сел смотреть мультики, да так и уснул на полу. Ци Жун поднял его и перенёс на свою кровать. Уложил, по привычке уже подоткнул одеяло и с гордостью полюбовался картиной.
— Мой пиздюк, — довольно повторил он. В тысячный раз, как мантру. Быть отцом ему охуенно нравилось!
Цяньцю засобирался домой. Обулся уже, но всё мялся на пороге, словно сказать что-то хочет, но ссыт. Наконец, его прорвало:
— Ци Жун… Ты сильно злишься на меня? За то, что я сделал… там, на кухне?
Это он про что? Про посуду, что ли? Ци Жун даже не сразу сообразил, что речь о поцелуе. Он и забыл уже. Но сейчас-то вспомнил!
— Сильно! — заявил он, уперев руки в бока. В голове мигом сформировалась идея, как ещё подразнить его напоследок. — Это мой первый поцелуй был! А я так охренел, что ничего не понял даже! Ну-ка, повтори ещё раз, нормально уже, а не вот так…
Ци Жун, ухмыляясь, подошёл к нему вплотную. Ну, что он на это скажет? Сбежит, бормоча глупые извинения?
Ничего подобного Лан Цяньцю не сделал. Посмотрел на него, сделав ещё более сложное лицо, чем обычно, глаза закрыл, потянулся к нему…
И, мать его, действительно поцеловал снова! Да не просто коснулся его губ своими, как тогда, а раздвинул их своим языком и засунул его в рот Ци Жуна, прямо как в грёбаном порно!
И тут в двери повернулся ключ. Ци Жун оттолкнул Цяньцю. Тот выглядел так, как будто на него ведро кипятка вылили — красный весь, только что пар из ушей не идёт. Дверь распахнулась, и в дом, как всегда, блаженно улыбаясь, вошёл Се Лянь. Да не один.
За его спиной маячил какой-то длинный одноглазый хрен с цветком в волосах.