Chapter Text
— Я не еду, — говорит Эри глухо. Она перебирает сушёные листья львиного сердца и не смотрит в его сторону, поэтому Асра вначале думает, что ослышался. Ошибся. Ведь не может такого быть, чтобы…
— Эри, собирайся, пожалуйста, — снова просит он. — В городе сейчас небезопасно. Любой может…
— Я не еду! — Её голос срывается на крик, и Эри бросает сердце, упирается в стол кулаками. Листья под ними крошатся и тихо хрустят, распространяя на всю комнату горчично-пряный запах. Она по-прежнему не оборачивается, а плечи её мелко дрожат. — Не еду! Достал! Тебе нужно, ты и убирайся! И без того годами из города пропадаешь, можно подумать, с твоим отсутствие что-то изменится, ха!
Асра замирает, сраженный её злостью словно ударом. Он заставляет себя медленно выдохнуть и снова заговаривает, по-прежнему спокойно.
Хватает его, правда, лишь на одно слово:
— Почему? — спрашивает он и стискивает пальцы, чтобы удержать себя в руках. Больше всего ему хочется кинуться к Эри, схватить её и выкрикнуть этот вопрос в лицо.
Она фыркает и дёргает плечом.
Асра собирает смелость из терпкого, горького запаха львиного сердца, чтобы выдавить из себя новую порцию слов.
— Это из-за меня? — спрашивает он и закрывает глаза, ожидая ответа словно пощечины.
— Да, — говорит Эри.
Её голос звучит громче — видимо, она повернулась, но Асра не может заставить себя посмотреть.
Щёки горят как отхлёстанные.
— Я остаюсь, потому что должна, — говорит она. — Потому что так — правильно. Я могу что-то здесь изменить, а ты — нет. Так что уезжай и больше не возвращайся. Я тебя ждать не буду.
Асра открывает рот и закрывает его. Он чувствует знакомую до боли магию Эри, которая дотягивается до него как море до песка — короткими низкими волнами — и тут же бежит обратно. Её сила — спокойный и чистый свет, который долгие годы был его маяком.
Эри отворачивается, и маяк гаснет.
Асра остаётся во тьме.
Эри слушает его тяжёлые, шаркающие как у старика шаги и нервно, поверхностно дышит, глотая слезы. Последнюю неделю ей вообще тяжело дышать, а сейчас лёгкие словно распирает от больного красного дыма, и места для кислорода в них не остаётся.
Когда дверь лавки хлопает, она оседает на пол, зажимает ладонью рот и давится глухими уродливыми всхлипами.
Левый глаз ноет и чешется. И если вначале она надеялась, что это просто раздражение, то теперь белок наполовину покраснел — и виной тому совсем не лопнувшие сосуды.
Этот красный ровный как краска, яркий как любимый плащ графа Лусио, в котором тот всегда появляется на Маскараде, какой бы костюм ни надел. Этот красный — смертный приговор, из которого нет выхода, как нет и лекарства у новой чумы.
И если бы Асра знал, он бы остался, он бы боролся с ней и за неё до конца.
Эри невыносимо и думать об этом: больше всего хочется, чтобы он был рядом. Смерть пугает её, смерть страшна.
Но близость ценой его жизни намного, намного страшнее.
Илья вздрагивает, когда она смотрит на него пустыми и мёртвыми глазами. Белок левого налит кровью, и чёрная радужка в нём блестит как плавающая в супе маслина.
«Кто готовит суп с маслинами?..» — спрашивает сам у себя Илья, но усталая голова, из-за недостатка сна и переизбытка кофе не способная выдавать сколь-нибудь связные и умные мысли, молчит.
— Делайте со мной, что хотите, доктор, — говорит Эрилин, закрывая суп с маслиной тяжелым отёкшим веком и белой повязкой для верности. Наверное, чтобы не убежал через край — с супами такое случается.
— О, вам не стоит соглашаться со мной столь опрометчиво! Мало ли, что я могу захотеть! — Он смеётся, пытаясь изобразить хищную улыбку, но выходит как-то блёкло. Или это мутный темный глаз напротив искажает его отражение?..
— Если у меня есть шанс выжить, я готова на всё, — безразлично и глухо отвечает она, не выражая голосом никакого желания жить, и Илья, сглотнув, кивает.
Эрилин — не первый пациент, который приходит к нему с этой просьбой.
Но почему-то в её глаза особенно страшно смотреть…