Work Text:
За дверью, неровно окрашенной розовой краской с криво намалёванным поверх словом «мамочка», кто-то пел. Пел красиво, чисто. Голос взлетал и звенел, казалось, выше неба, выше звёзд и луны — а потом обрушивался на землю тяжёлым, плотным, когтистым…
Оскар не успел ничего сказать, даже подумать ничего не успел, а парень, открывший ему дверь — самый обычный с виду, в мятой футболке, джинсовых шортах и с заспанным лицом — приложил палец к губам и потянул его за собой. Лишь миновав длинную галерею, непонятно как очутившуюся и разместившуюся в стандартной двушке, он отпустил руку Оскара и сообщил:
— У мамочки тонкий слух. Нельзя прерывать её пение, а то…
— А что? — сорвалось с губ Оскара.
— То самое.
Его незнакомый собеседник беззлобно усмехнулся и пояснил тоном, каким младшеклассникам растолковывают, отчего потерять лошадь — к добру.
— В дракона превратится. И сожрёт.
— Логично, — согласился Оскар.
Ничего логичного в этом, конечно, не было. Мамочки не превращаются в драконов. В пекинских квартирах нет таких огромных галерей…
И вообще, чудес не бывает. Но разве улыбка Тао-Тао — не чудо? Значит, вся старая логика в корне не верна, и пора придумать какую-нибудь новую.
— А ты…?
Оскар замялся. К тому, чтобы спрашивать "Что ты, мать твою, такое?", жизнь его, определённо, не готовила.
— А я не сожру, — успокоил его сонный чувак. — Я же Призрак и в пище физической не нуждаюсь. Но если бы ты боялся немного больше, я был бы тебе весьма признателен.
— В другой раз, — пообещал Оскар, оглядываясь. Кухня. Они оказались на кухне, самой обычной, крохотной, с полной раковиной немытой посуды и столом, заваленным коробками от пиццы и пивными бутылками.
— Ты даже не представляешь, сколько едят драконы, — ответил на невысказанный вопрос Призрак. — И пьют влюблённые яо, решившие держаться подальше от объекта своей страсти.
Руки сами собой сжались в кулаки, кровь закипела. Как они посмели? Как смогли? Он ведь сам просил — умолял! — «Не бросай меня, я не причиню тебе вреда, кому угодно — только не тебе!» И смотрел так нежно и немного испуганно, что остатки несуществующего инстинкта самосохранения сдохли в агонии. А потом… Почему он позволил им себя убедить? Почему…
— А ты упорный, да? — Призрак вновь ухмыльнулся. — Нашёл ведь нас…
— Адрес в деканате… — начал было Оскар, но Призрак махнул рукой.
— Чушь твой адрес. Смотри-ка, ни Тени не остановили, ни Семь Замков, ни в Зеркальном Лабиринте не заплутал… и в Арку-с-Пуделем нырнул вовремя… Не понимаешь? И не поймёшь. Сердце, видать, вывело. Бывает.
Сердце вывело. Бывает. Его сердце — там, где Етао. Уже давно.
— А где…?
Он снова не договорил, потому что внезапно распахнулась дверь холодильника и оттуда вышел Етао. В новом светлом костюме персиковых оттенков, с персикового цвета волосами, со свежим маникюром, идеальными стрелками на глазах и нежным взглядом.
«Его успокаивает шоппинг и уход за собой», — уже знакомый призрачный голос прозвучал прямо в мозгу, минуя слуховые рецепторы. Если подмигивание может звучать, то это было именно оно.
— Оставлю вас, — вслух пробурчал Призрак и провалился сквозь землю, точнее — сквозь пол. Буквально.
— Оскар? — голос Етао, самый прекрасный на свете, слаще спелых персиков и звонче серебряных колокольчиков на ветру, прозвучал недоверчиво, но лицо озарилось счастьем. — Ты как…? Зачем…?
— Обещал же — не брошу! — Оскар шагнул к нему и поймал в объятия, прижал к себе крепко-крепко. — Не брошу и не отпущу. Я люблю тебя. Ты мой, а я твой. В мире людей или в мире нелюдей — я не оставлю тебя одного.
Глупые, громкие, пафосные слова — здесь и сейчас, на этой маленькой засранной кухне, они были чертовски правильны и уместны.
— Я для тебя опасен… — напомнил Етао.
— Точно, — согласился Оскар. — Как и пьяные люди за рулём, бешеные собаки, микробы или несвежий салат в столовой университета. Что дальше?
— Я могу поглотить всю твою жизненную силу. В тебе такая яркая искрящаяся энергия Ян, что мне нелегко удержаться. Что, если я не смогу остановиться вовремя? Яо и люди не созданы друг для друга!
Етао боялся себя за них двоих. Значит, пришло время быть за двоих смелым.
— Даже если ты не веришь в себя, — Оскар потёрся носом об его макушку и коснулся губами виска. — Я здесь для того, чтобы в тебя верить.
— Даже если ты позволил им заронить семена сомнения в своей душе, — Оскар погладил его по спине. — Я сумею их выполоть.
— Даже если быть с тобой — это риск, — Оскар немного отстранился от Етао и посмотрел ему прямо в глаза, в которых отражались мириады миров, рушились и создавались вселенные, — Я предпочту его унылому существованию под названием "жизнь без тебя".
— Я всё обдумал, — сказал Оскар. — Проанализировал. Отрефлексировал. Осознал. Прочитал словарь и выучил кучу новых слов… Пожалуйста, Тао-Тао, не убегай от меня больше.
— Не буду убегать, — согласился Етао. И улыбнулся. И всё остальное окончательно перестало иметь значение.
И в этот момент утихла песня. Вот странно — было бы, если бы Оскар ещё не отказался от человеческой логики — здесь в кухне её не было слышно вовсе, но когда она умолкла, мир взорвался оглушительной тишиной…
— А что, — спросил Оскар. — Правда, превратится в дракона и сожрёт, если помешать?
Етао помотал головой. И пояснил:
— Не успеет. Вселенная схлопнется. Вансин просто не хотел тебя пугать. Давай помоем посуду.
«Людям свойственно бояться драконов», — подумал Оскар, но промолчал. Кажется, он был неплохим парнем — этот призрак Вансин, почему бы и не покормить его немного?
— Давай, — согласился он. — И приготовим ужин. Я думаю, хватит с тебя пиццы и алкоголя.
В мире людей на Пекин опускался вечер. В одной (не)обычной двушке в многоэтажке, не отличающейся от десятков точно таких же, Оскар вытирал посуду, вымытую его персиковым Етао.
И всё было, возможно, нелогично, но чертовски правильно.