Work Text:
Командира разведчиков Сильхайрэ комендант Уланарвэ повел к князю Маэдросу только после трёх пинт хорошего эля.
— Может, не надо? — спросил его Сильхайрэ после второй пинты.
Но Уланарвэ управлял Химрингом, а после и Амон Эреб, ещё до того, как этот желторотый отпраздновал совершеннолетие. Во всем Белерианде не нашлось бы снабженца опытнее него. Сообщать своему господину плохие новости Уланарвэ предпочитал, выпив для храбрости либо гномьей бормотухи, которая валила с ног быка, либо доброго сидра из Барад-Эйтель. В последние шесть лет, да почитай с самой Нирнаэт, приходилось довольствоваться здешней медовухой, после которой путался язык.
Уланарвэ наполнил третью пинтовую кружку.
— Молодой ты ещё и глупый. Такие новости самому лучше прежде запить. Давай, до дна. Я, если что, тебя прикрою.
До княжеских покоев оба они дошли, изрядно протрезвев. Князь Маэдрос свирепо глядел на карту, а та в гордыне своей молчала и не спешила показывать хоть что-то обнадеживающее.
— Мой государь, отряд Сильхайрэ вернулся из дозора. У него важное донесение.
— Проси.
Коротко доложив о том, что творят вастаки на бывших землях Хитлума, Сильхайрэ протянул князю Маэдросу несколько свернутых в трубку свитков.
— Мой государь, в последнее время… в последнее время по землям эдайн и синдар ходят странные стихи и рисунки. Они изображают вас и ваших братьев...
Князь Маэдрос поднял руку:
— Достаточно, Сильхэ. Ты хорошо потрудился, но оба глаза пока при мне. Что… что это?!
В таком гневе Уланарвэ не видел своего господина… да последние лет шесть и не видел.
Глаза князя Маэдроса метали молнии, плечи закаменели, а лицо перекосило выражение столь брезгливое, будто в двух шагах от них не то совокуплялись, не то жрали какого-то беднягу пауки.
— Какая мерзость, — очень ровным голосом сказал князь Маэдрос и быстрым шагом отправился гонять во дворе дружину.
Вернее, попытался.
По дороге он ускорился до невозможности, свернул в темный закоулок, в три прыжка взлетел под потолок, и, издав неясный рык, повис вниз головой.
— Что он делает? — спросил пораженный Сильхайрэ.
Уланарвэ тяжело вздохнул. Вот как объяснить юной бестолочи, что у государя оно означает высшую степень бешенства, разочарования и нежелания разговаривать?
— Как что, нетопыря изображает.
— ?!
— Эхо Ангамандо. Сходи за кано Маглором, сейчас снимать будем.
— Не надо ходить. — Кано Маглор точно из воздуха появился. — Друг мой, где наша усиленная палка для занавесок?
— В каминном зале.
С большим трудом, в шесть рук они все же сняли князя Маэдроса с потолка. Мрачного, злого, сосредоточенного и совершенно в своем уме.
— Да не спятил я, — вяло отбрыкивался он от брата, пытающегося напоить его успокаивающим сбором. — Кано, отвяжись!
— А потом ты опять вообразишь себя ужасом на крыльях ночи, в одном черном плаще. Нэльо, мы это уже проходили. Пей.
— Триста лет прошло, а он все поминает! Уже и подумать нельзя!
— О чем?
— О том, — вновь закипел князь Маэдрос и потряс рукавом, — какое бездарное порождение Моргота нам так гадит?!
На пол упали давешние свитки. Кано Маглор наклонился и долго смотрел.
— Рисовка отвратительная, мы как раз дерева вырублены. О! А это что?
Это кано Маглор добрался до рисунка, изображающего сыновей Феанора, всех сплошь в одинаковых черно-красных одеждах, и их верных, насаживающих на копья синдарских и человеческих детей. Дальше — хуже. Уланарвэ в свое время, не больше одной свечи назад, заставила плеваться картинка, изображающая надругательство князя Келегорма и его брата над прекрасной Лютиэн, и все в обществе Хуана, куда же без него. Видимо, кано Маглора она тоже впечатлила.
— Прекрасная Лютиэн за такое… распела бы наших дурней обратно и была бы права. Но Хуана за что?
— Ты у меня спрашиваешь?!
— Вопрос не требовал ответа, Нэльо. О, это что, я? А почему у меня настолько страдающее лицо, я что, маюсь животом, вылетел из седла, или мне отдавила ногу лошадь? «Маглор-братоубийца терзается тенями прошлого». По-моему, я здесь наелся незрелых яблок и никак не могу… ладно, бездарная мазня, но можно подумать, мы хуже не видели?
— Дело не в хуже, — подал голос Сильхайрэ, — дело в том, что в человеческих селениях, где мы становились на постой, нас боялись и дважды чуть не сдали вастакам. Их эта дрянь рисует благодетелями. И в том, что синдар стали бить на поражение отравленными стрелами. Это чудо, что никто не погиб. Мы несём потери и терпим убытки.
Кано Маглора аж перекосило.
— Да они ума лишились! Какая бездарная и беспомощная ложь!
— Но на десятую часть правда. Ульдору вы лично перерезали горло.
О подвигах князя Келегорма и его брата из уважения к своему государю Уланарвэ промолчал. Тот, наконец, достаточно овладел собой, чтобы перестать грызть камень.
— Не важно, правда это или нет. Важно, что этому вранью верят. Так нас ещё не пытались взять и очернить. Что мы противопоставим этой мазне, Кано?
Лицо кано Маглора расцвело, как при виде прекрасной девы или весенних вишен.
— Как что? Правду и песню. Нельзя наврать о Морготе больше, чем он наболтал о себе.
Утром кано Маглор собрал дружину и велел сочинять стихи столь плохие, что их можно было бы петь на три разболтанные струны. И вот тут-то и оказалось, что все скверно: писать плохие стихи порядочные эльдар просто не умели, даже поеденная молью банальность выходила если не хорошо, то хотя бы достойно.
— Кано Маглор, — Сильхайрэ поднял руку, — мы такой чепухи не измыслим, но Моргот уже все сделал за нас. Не довести ли нам плоды его извращенного ума до полного предела?
Тогда Уланарвэ первый раз посмотрел на этого желторотика с уважением.
«Не свернёт шею, — подумал он, дёргая волосы на затылке, — будет через двести лет толковый тысяченачальник, считать до трёх он уже умеет».
Кано Маглор принялся наигрывать на своей арфе что-то совсем непотребное.
— Да простит меня прекрасная Лютиэн и супруг ее, но эту мерзость творю я во имя победы над врагом. Орочьих детей мы жрали?
— Жрали! И еще как!
— Сложим же, друзья и братья, песнь о том, как дориатская королевна сурово возлюбила все живое, и особенно Моргота.
— Вот где поймала — там и возлюбила!
— А нашим Камнем, — это подали голос князья Амрод и Амрас, две комендантовы головные боли с шилом в седалище, — он от ее любви откупался и просил не залюблять до смерти!
— Да Турко вообще повезло, что от нее живой ушел!
— Выкиньте эти слова, — повелительно сказал князь Маэдрос, — я не желаю ссоры с Береном. Если бы такое пели про мою жену, то я бы обиделся и оторвал вам головы.
— Нэльо, — ответили князья Куруфин и Карантир хором, — а вот на это мы плевать хотели!
Князя Келегорма, так и сопящего от негодования, они предусмотрительно заткнули лембасом с медом.
— И после этого залюбленный Моргот уже боится выйти из своего замка, и только печально вздыхает.
— Ему так пришлось все по душе, но прекрасная Лютиэн пообещала в следующий раз приласкать его топором.
— Не топором, а Грондом, бери выше!
— А она его точно удержит?
— Кого волнуют такие мелочи?
Уланарвэ понял, что не может молчать. Его так и распирало.
— Искажать, так по полной. Пусть песня сначала выглядит, как жалоба девушки-аданет, у которой неверный возлюбленный женился на другой, а она, бедная, страдает и цветочки рвет. Ирисы и черные маки.
От смеха стены Амон-Эреб впервые за всю историю задрожали.
Стихи получились настолько слезливые, что кано Маглору пришлось расстроить струны на своей арфе до неприличия.
— Как же отругала бы меня госпожа Индис за такое небрежение! Чего-то не хватает.
— Я знаю! — Сильхайрэ поднял руку со своим куском пергамента. — Последнего куплета. Вот, дева вспоминает, как ее отлюбили, печалится и пытается найти утешение в союзе с черным кузнецом, который, конечно, хорош, но любит не так!
Уланарвэ изобразил удушье. Так на его памяти Тху не прикладывал никто.
— А это не слишком?
— Это достаточно мерзко, отвратительно и искаженно. Я все ещё не забыл стрелу в круп своей лошади!
— И назовем мы ее…
— Песнь о сорванных маках!
Спустя два месяца песенку о потоптанных цветах пели в самых медвежьих углах Белерианда. Аданы разом поняли, что к чему, и принялись сочинять к песенке продолжения, одно другого страдательнее. И даже князь Маэдрос частенько напевал куплет про черного кузнеца и несостоявшиеся утешение по утрам, когда все на свете его злило. Один князь Келегорм терпеть эту песню не мог, бранился, как наугрим, ограбленный на проезжей дороге, и затыкал уши.
Больше никакой похабщины про сыновей Феанора до самого Дориата не сочиняли.
