Work Text:
Мертвые друзья — Нанами понимает это не сразу — временами бывают нужнее друзей живых. Нет необходимости помнить об их днях рождения и свадьбах, они не просят дать в долг и не злятся на сброшенные звонки. Про них можно не думать месяцами, пока тебе не потребуется молчаливый собеседник.
Все это делает вечно семнадцатилетнего Хайбару Ю его лучшим другом, и даже год от года растущая разница в возрасте не рушит эту связь.
Нанами смотрит на старомодный интерфейс торгового терминала, котировки мелькают, то отнимая, то прибавляя денег его незнакомым клиентам, и более бессмысленной вещи, чем «Блумберг», кажется, не существует на свете. По ту сторону океана солнце еще не зашло, и дело не спит.
— Посмотри, — говорит ему Хайбара где-то в голове. Тем голосом, который был у него тогда, давно. — Твой фикус совсем загнулся. Может, ты его не поливаешь?
Нанами поднимает от компьютера усталые глаза и первые несколько мгновений видит только расплывчатые световые пятна. А когда взгляд наконец фокусируется, то замечает желтеющие подсохшие листья. Он щупает почву: совсем сухая.
— Так непохоже на тебя, — замечает мертвый-уже-десять-с-лишним-лет Хайбара. — Забывать о ком-то, за кого ты отвечаешь. Ты, должно быть, очень устал.
— Помолчи, — вслух отвечает ему Нанами и чувствует себя идиотом.
В офисе он остался совсем один, по-больничному белая лампа светит только над его столом, но и в одиночестве говорить с голосами в подсознании нездорово и странно. Нанами делает это часто. И обойдется без психотерапевта.
Иначе останется без лучшего друга.
Нанами поднимается, чтобы налить в кружку из-под кофе воды, и вставая, ощущает, как отяжелели за день плечи. Хайбара смеется, и Нанами раздумывает, спросить ли его, каково это — оказаться в вечности, но тут же отметает эту мысль. Во-первых, Хайбара никогда особенно не дружил со словами, а во-вторых, из офиса в Гинзе все равно до нее не дотянуться. Поэтому вместо вечности он спрашивает о другом:
— И тебе не скучно со мной?
С сотрудником брокерской конторы, который выбирает один из пяти костюмов, проходит одно и то же количество шагов и проживает дни от понедельника до пятницы как один бесконечный день. Настоящий скучный взрослый.
— Конечно, нет, — Хайбара удивительно беспечен. Нанами почти видит, как он болтает ногами, сидя на парте. Как его пальцы цепляются за крышку, чтобы не упасть, и как отросшие волосы щекочут ему шею. — Потому что это ты.
Может, такой разговор у них уже был, и подсознание Нанами всего лишь издевательски тасует воспоминания. Может, он настолько устал от облигаций и деривативов, что и далекая старшая школа начинает казаться счастливой порой юности. Нанами вспоминает тело в морге, накрытое белой простыней, вспоминает запах крови и холодный плиточный пол — юность у него тоже была так себе.
— Ну было ведь и еще что-то, — возражает Хайбара. — Что-то стоящее.
Нанами льет в цветочный горшок воду и наблюдает, как она тут же уходит вглубь. Немного пахнет сырой землей, и это настолько неуместно в этой пластиковой комнате посреди бетонного города, что хочется прикрыть глаза и вдохнуть.
Что-то стоящее, конечно, было. Когда во время спарринга чужое колено сначала упиралось меж лопаток, а затем отстранялось, и ему по-товарищески протягивали руку. Можно было задержать свою ладонь в ладони Хайбары и не уворачиваться, когда его дружески хлопали по плечу. Когда в общежитии внезапно гас свет, и в дверь стучали. При слабом сиянии телефона-раскладушки карты было видно плохо, но Нанами послушно смотрел, как Хайбара смешивает вместе три колоды и со свойственным ему везением наугад вытаскивает джокера.
Когда они целовались в душевых, вздрагивая от каждого звука, и Нанами кажется, что это был какой-то другой Нанами Кенто. Не тот, что по вечерам закапывает в сухие усталые глаза увлажняющие капли и начинает утро с прогноза погоды. Но то, как Хайбара скользит ладонью в карман его брюк, как пытается растрепать его приглаженную челку и как торопливо звенит пряжка ремня, отзывается в памяти и теперь.
Наверное, с тем Нанами Кенто у него все же есть что-то общее.
— Вот видишь, — хвалит его Хайбара. — Было столько хорошего. А помнишь…
Нанами помнит. Он раскручивается на стуле, и пока обороты постепенно затихают, слушает Хайбару. Тот, как радио, болтает обо всем на свете, а Нанами думает, что тому понравились бы смартфоны и мессенджеры. И цветные шарики тапиоки в высоком стакане. И оттого, что Хайбаре Ю никогда не попробовать молочный чай со сладкими пузырьками, Нанами вдруг ощущает незнакомую беспомощность.
Стул замирает спинкой к экрану компьютера, и Нанами трет переносицу. Время к полуночи, нужно взять такси и ехать домой, захватив от этой ночи то, что осталось.
— Наконец-то у тебя дельная мысль.
И перестать разговаривать с мертвецами в голове.
— Я не помню, когда у тебя день рождения, — честно признается Нанами. Не говорить с мертвецами пока не получается. — И какой у тебя любимый цвет, и каким иероглифом пишется твое имя. Иногда почти не могу вспомнить твое лицо.
Он думает о том, что через считанные часы откроется биржа и что его время пойдет снова, замелькает цифрами и графиками и что, может, уезжать домой уже бессмысленно, раз можно уснуть в переговорной, накрывшись пиджаком.
— Ты собирался домой, — подсказывает Хайбара. — И не страшно, что ты не помнишь. А у тебя — шрам под левой лопаткой, до сих пор есть?
Шрам есть до сих пор, и Нанами инстинктивно закидывает руку за спину. Это след от их самой первой миссии, и Нанами надеется, что он не пройдет никогда. Хайбара рассказывает про белые пески малайзийских пляжей, но в голове Нанами только деревянные полы школы. Половицы поскрипывают от слишком резких шагов, и чтобы не быть услышанными, нужно идти легко и не наступить на последнюю ступеньку на лестнице. Хайбара держит его за рукав, а когда до двери остается несколько метров, вдруг тянет сильнее. Нанами едва не теряет равновесие и утыкается спиной тому в грудь. Несколько мгновений они просто стоят в темноте.
— У меня такого друга никогда не было, — шепнул Хайбара в тот миг, десять лет назад. — И хорошо, что не было, потому что с тобой никто не сравнится.
В двадцать семь лет Нанами размышляет над ответом, который не дал в семнадцать. Он выключает компьютер, поправляет пиджак и снова бросает взгляд на засыхающий фикус — кажется, он все же немного приподнял слабые желтеющие листья. Нанами прикладывает пропуск, жмет на кнопку вызова и уже в зеркальной коробке лифта все-таки произносит:
— Я рад, что ты умер. Тебе бы не понравилось быть взрослым.
Хайбара снова смеется.
— Да, у меня бы вряд ли получилось. Но ты хорошо справляешься, лучше всех.
Когда автоматические двери выпускают Нанами из здания офиса, голос в голове уже замолкает, и от этого до странного одиноко. Говорить с тем, кто уже десяток лет лишь фото на семейном алтаре, должно звучать жутко, но к смерти Нанами привык. И к мертвому лучшему другу — тоже.
Может, будь у них чуть больше времени, он подобрал бы вместо друга иное слово, но теперь этому не случиться. Разве что в вечности.