Work Text:
Теперь Денджи каждое утро просыпается лицом в кошачьей шерсти.
Мяукалке нравится спать в его комнате, и у нее свой четкий распорядок дня, которому он должен следовать. Завтрак начинается не в какое-нибудь нормальное время, когда Аки раскладывает им еду по тарелкам, а когда требует Мяукалка — обычно солнце только-только выглядывает из-за горизонта, а Денджи обязательно спит как убитый.
Сначала Мяукалка предпочитала будить его настойчивым воем, но с недавних пор у нее новая стратегия — она ложится всем своим откормленным пузом ему на лицо и перекрывает воздух.
Коварно, но эффективно. И пока организм Денджи инстинктивно реагирует на недостаток кислорода, он думает лишь о том, что они, кажется, вконец избаловали кошку.
Пауэр утверждает, что все домашние любимцы такие, но Почита никогда не воротил нос от жалких объедков, которые добывал Денджи (если им вообще удавалось поесть). Это Мяукалка странная: обычная кошка с обычными потребностями.
Хорошо, что Денджи «умеет приспосабливаться, как никто другой» — однажды Аки так сказал, а Денджи запомнил. И неважно, собирался Аки его оскорбить или нет.
Когда время от времени отращиваешь бензопилу из головы, начинаешь понимать: приспособиться можно почти к чему угодно. Самое трудное — научиться жить с другими людьми, и у Денджи вроде как получается. Ну, подумаешь, его каждый день душит кошка — какое значение это имеет в масштабах вселенной?
Денджи привык снимать с головы тарахтящую Мяукалку, тащиться на кухню и открывать ей банку кошачьего корма. Это все равно его обязанность — о да, они распределили домашние обязанности и даже составили график.
Это, конечно, все Аки. Когда его вконец достали горы немытой посуды и грязная одежда по всему полу в гостиной, Аки приготовил целую кастрюлю вкусной еды, но ничего им не давал, пока Денджи и Пауэр не согласились составить график. Они решили каждую неделю убираться по очереди, а субботу назначили днем стирки. Пауэр больше не могла шататься по дому в одном белье под предлогом, что ей нечего надеть. Зато она предложила отрубать палец всякому, кто пропустит свою очередь, и Аки вписал условие в таблицу, всем своим видом говоря, что уж ему-то ничего не грозит.
Денджи решил, что оба его соседа не дождутся, чтобы он облажался, поэтому приучил себя делать все нужное по дому.
Еле-еле.
Нет, конечно, он может привыкнуть к чему угодно, но это «что угодно» не обязано ему нравиться. Он научился переносить мытье посуды, как переносил едкий дым, который приходилось вдыхать, если Аки хотел покурить в квартире. Когда Денджи жил в нищете, запахи никогда ему не мешали, но от тяжелого дыма сигарет Аки у него крутит желудок.
Денджи открывает окно и смотрит, как Мяукалка переступает по подоконнику. Возможно, весь этот комфорт его тоже слегка избаловал.
В конце концов, не все, к чему он привык за это время, такое уж отвратительное.
Жизнь с Пауэр, конечно, много в чем раздражает, но она неприхотливая соседка. У нее такие крутые перепады настроения, что если она и найдет, к чему придраться, то в следующую же минуту об этом забудет. А еще Пауэр неожиданно гордится тем, как выполняет свою долю работы по дому: таскает его или Аки по квартире, чтобы показать результаты и похвастаться, какая она молодец.
Она дуется, если они ее недостаточно хвалят, но что уж там. Денджи привык.
Со временем ее постоянная болтовня раздражает все меньше, и в какой-то момент он понимает, что когда (изредка) Пауэр нет дома, в квартире становится слишком тихо. "Мяу", которыми они обмениваются с Мяукалкой, напоминают Денджи, что он дома, и даже ее смех (скорее гогот) вскоре превращается для него в успокаивающий фоновый шум.
Точно так же Денджи научился распознавать изменения в тоне Аки: когда у Денджи действительно проблемы, а когда Аки его ругает для проформы. Денджи наблюдает и другие признаки, когда они с Пауэр разыгрывают Аки: если он снисходительно встряхивает головой, или уголок его губ дергается, значит, все в порядке.
Когда Аки впадает в меланхолию, степень ее серьезности легко можно понять по количеству сигарет, которые он вытаскивает из пачки одну за другой. Две — это задумчивая меланхолия, четыре — унылая. Если больше, значит, пора заказывать доставку вместо нормального ужина.
Аки — сама упорядоченность, и когда он начинает слоняться из комнату в комнату с таким видом, как будто что-то ищет, и водить пальцами по стенам, словно ориентируется в темноте, Денджи знает, что Аки нужно отвлечься. В такие моменты Денджи старается надоедать ему больше обычного и раззадоривает Пауэр, пока у Аки не остается выбора: ему приходится обратить внимание на них и вынырнуть из плохих воспоминаний, на которых он зациклился.
Когда Денджи подмечает что-то в людях, с которыми живет, он делает это бессознательно, инстинктивно — как его тело теперь ожидает, что его будут регулярно кормить. Всю юность он голодал и на пустой желудок с радостью хватался за любую работу, какую дадут. Теперь, если он не поест хотя бы три раза, его настроение испорчено на весь день. Что еще хуже, теперь организм наказывает Денджи за неограниченный доступ к еде.
Аки хорошо готовит. Так хорошо, что Денджи еще долго то и дело переключается в режим «съесть как можно больше», помня о голодных временах. В результате он выблевывает не один обед, и ему еще паршивее от того, что его тело же вроде как неубиваемое. Он-то думал, то, из чего сделаны дьяволы, должно от такого уберегать. Сгибаясь над унитазом, Денджи вынужден пересмотреть свои взгляды.
Ждать, пока его тело приспособится вместе с мозгом — отстой, но Пауэр и Аки стараются ему помочь. Когда Пауэр впервые становится на колени на плиточный пол ванной рядом с ним, Денджи уверен, что она, как обычно, пришла посмеяться над его страданиями. Он теряется, когда вместо этого Пауэр кладет ладони ему на спину и изо всех сил трет вверх-вниз — видимо, думает, что успокаивающе гладит. Она не смеется, даже не жалуется, и только когда измученный Денджи, опустошив желудок, приваливается к стене, Пауэр встает и уходит за Аки — тот торжественно марширует в ванную и сует Денджи в руки кружку горячего чая.
После энного такого раза Денджи перестает задавать вопросы и определяет эти происшествия в категорию без названия — к прочим наполовину отвратительным, наполовину не очень штукам, к которым он привык, вроде вечерних киносеансов.
У них очень разные вкусы. Аки смотрит арт-хаус, от которого плавятся мозги, а Пауэр предпочитает детские мультики с говорящими животными. Денджи не знает, какой у него любимый жанр, но точно не эти.
По негласному правилу они должны досмотреть каждый фильм до конца. Аки обычно смотрит в полной тишине, потому что разговоры «нарушают идейную целостность фильма», что бы это ни значило, а бесконечные комментарии Денджи его дико раздражают.
Денджи и Пауэр каждый раз делают ставки, сколько он продержится, прежде чем рявкнет на них или рассмеется.
В редких случаях, когда наступает очередь Денджи выбирать, он в поисках компромисса останавливается на чем-нибудь из раздела «самое популярное» в прокате. Поэтому им приходится терпеть всякий шлак, но иногда попадается хорошее кино, и Денджи даже не против сидеть молча. Он больше смотрит на Аки и Пауэр, чем на экран, и от того, как они поглощены происходящим, его наполняет странная гордость.
Эти вечера Денджи относит к категории не таких уж отвратительных.
Вскоре он так привыкает и к хорошему, и к плохому в рутине их совместной жизни, что не может даже представить себе изменений в ней.
Потом они отправляются в Ад, и теперь вместо кошачьего пуза Денджи вырывают из сна крики Пауэр.
Он теперь нужен ей больше, чем когда-либо, и она просто не отлипает от него — Денджи как будто отрастил новую конечность. Когда солнце за окном садится, Пауэр начинает пугаться любого звука. Она впадает в панику и впивается ногтями в руку Денджи так сильно, что он уверен: у него бы остались шрамы-полумесяцы, будь он обычным человеком.
Заботиться о ней куда труднее, чем вставать в несусветную рань и кормить Мяукалку, но Денджи почему-то совсем на нее не злится.
Он успокаивает ее с терпением, которого сам в себе не подозревал, и каждый вечер держит ее за руку, пока она пытается хоть немного успокоиться, чтобы заснуть.
Но Пауэр не единственная, за кем Денджи нужно присматривать.
Сначала он не замечает, как Аки, бывает, режет овощи и вдруг останавливается, сжимая нож так сильно, что у него белеют костяшки пальцев, а через его тело проходит ужасная судорога. Он хорошо это скрывает. Однажды Денджи замечает такой приступ, когда он уже заканчивается, но Аки отмахивается и говорит, что это ерунда.
Лишь когда во время разговора Аки вдруг оседает на пол, сжимая левое плечо, к которому так и не смогли пришить руку, Денджи понимает, что упустил что-то важное.
Фантомные боли, объясняет Аки, сопутствующий эффект потери конечности: мозг путается в сигналах, которые получает от пострадавшей части тела, и интерпретирует их как умеет — болью. Он бормочет еще какую-то научную дребедень: она влетает Денджи в одно ухо и вылетает из другого, но он понимает, что это очень тяжело, не лечится и иногда остается на всю жизнь. Лекарств от фантомной боли нет, и, как и с другими хроническими болезнями, цель — научиться с этим справляться, насколько возможно.
При мысли о том, как Аки молча страдал, Денджи хочется хорошенько ему врезать, ничуть не меньше, чем найти какое-нибудь средство от этой боли, и он разрывается между этими двумя желаниями. Аки стискивает зубы, отводя взгляд — и Денджи понимает, что Аки ни за что не станет тратить силы на заботу о себе.
Так что Денджи и Пауэр его заставляют.
Теперь в шкафу над микроволновкой у них лежит грелка, и при малейшем намеке, что Аки сейчас свалится от боли, они ее разогревают и заставляют его держать компресс на ноющих мышцах. Они знают, что если Аки перестает скрывать, насколько ему больно, все совсем плохо, и тогда по очереди массируют ему плечо.
В такие моменты Аки отказывается с ними разговаривать, так что Денджи и Пауэр говорят друг с другом и делают вид, что ничего нового и необычного не происходит.
Денджи ничего не говорит о том, что Аки предпочитает молчание. Со временем он начал понимать, что не все нужно говорить вслух. Если достаточно долго живешь вместе с кем-то, можно одним жестом поделиться своими мыслями, и понять что-то, что невозможно выразить словами.
Пауэр не нужно говорить ему, что она благодарна, когда он рядом в самые страшные ночи. Точно так же ему не нужно озвучивать, почему он не против о ней позаботиться. Он не смог бы, даже если бы попытался. Поэтому, когда Денджи спрашивает Аки, почему он ходит по дому в перчатке, тот бросает на него всего один предупреждающий взгляд, и Денджи затыкается.
В тот вечер Аки приглашает к ним в гости Ангела.
У них на двоих одна рука (Денджи считает, что это очень смешно, но держит язык за зубами). Вместо этого он держится на расстоянии, пока Пауэр вьется вокруг их гостя, будто рассматривая новую игрушку.
Ангел какое-то время ее терпит, потом бросает прохладный взгляд на Денджи и, сложив крылья, молча усаживается на диван.
Аки нерешительно топчется в прихожей, глядя на них троих так, как будто ждет, что начнется драка. Он так по-идиотски выглядит, что Денджи берет инициативу на себя.
Он плюхается на подлокотник и сразу спрашивает Ангела, пробовал ли тот когда-нибудь использовать штуку, парящую у него над головой, вместо фрисби.
Ангел закатывает глаза и сообщает Денджи, что его нимб способен разрезать металл.
— Я бы попробовал, — парирует Денджи, и он уверен, что Аки удивляется не меньше него, когда Ангел дергает уголком губ, ухмыляясь.
— Да пожалуйста, — говорит он и приглашающе склоняет голову.
Денджи уже протягивает руку, когда Аки приходит в себя и крепко хватает его за ладонь, а потом несколько минут читает им нотацию о том, как трудно вывести пятна крови с обивки.
Остаток вечера проходит… ну, все равно странно. Но Аки так явно хочет, чтобы было наоборот, что они все притворяются ради него. Пока он готовит ужин, Денджи и Пауэр составляют компанию их неожиданному гостю.
Как ни странно, в их шумной компании Ангел оказывается разговорчивым, хотя и постоянно уводит разговоры в какое-нибудь уныние. В какой-то момент он мрачно смотрит на спящую на столешнице Мяукалку и предупреждает, чтобы они следили за нею.
— Это неправда, что у кошек девять жизней, — добавляет он. — Знаю по опыту.
Денджи молчит, когда Аки накрывает на стол как будто для целой армии. И это все особые блюда, он бы никогда не приготовил такое для Пауэр или Денджи даже если бы они его умоляли. Он молча принимается за еду, и хорошо, что рот у него занят, иначе Денджи уже уронил бы челюсть, глядя, как осторожно Аки кормит Ангела, время от времени прикладывая к его губам стакан воды.
После ужина они едят мороженое — похоже, Ангел его любит, потому что его порция в три раза больше — а потом Пауэр тянет Денджи за рукав и просит его залезть с ней в ванну.
Он сдается, думая, что к тому времени, как они вымоются, Ангел уже уйдет. Но когда через полчаса Денджи выходит из ванной, вытирая волосы, Ангел все еще у них — сидит очень близко к Аки. Они повернулись друг к другу, рука Аки лежит на спинке дивана, и ткань его рукава касается кончиков крыльев Ангела.
Когда Денджи входит в комнату, они оба поднимают на него взгляд. Ангел выглядит, как всегда, скучающим, но Аки не такой, как обычно: черты его лица странно, незнакомо расслаблены.
Денджи открывает рот, потом закрывает его.
Аки встает и помогает встать Ангелу, поддерживая его за спину затянутой в перчатку рукой. Денджи нечеловеческим усилием сохраняет молчание, пока Аки неловко бормочет «спокойной ночи» и утаскивает Ангела дальше по коридору в свою комнату.
Денджи немедленно придумывает, за чем бы сбегать в магазин, чтобы попялиться на балкон Аки с улицы. И он действительно видит Аки и Ангела: они опираются на ограждение балкона, склонив друг к другу головы и о чем-то тихо беседуя.
Денджи смотрит на то, как Аки прикуривает. Он предлагает сигаретную пачку Ангелу, и тот говорит что-то такое, что Аки смеется, по-настоящему смеется, это слышно даже издалека. Держа свою сигарету двумя пальцами, Аки вкладывает вторую в губы Ангелу и подается вперед, прижимая дымящийся кончик своей сигареты к его незажженной. Крошечное оранжевое зарево освещает темноту между их лицами.
Денджи отворачивается, засовывая руки в пустые карманы, и решает на самом деле сходить в магазин.
Когда он возвращается, Ангел уже ушел.
Аки снова сидит на диване, пялится в экран выключенного телевизора с глупой улыбкой на лице, и Денджи просто не может промолчать.
Оказывается, одной рукой Аки бьет ничуть не слабее, чем двумя.
После этого Денджи следит за ним внимательнее. Сам того не ожидая, он начинает замечать, как Аки иногда странно смотрит на него и Пауэр, хотя не может сконцентрироваться и сообразить, что значат эти взгляды: они ласковые и такие грустные, что Денджи хочется подергать Аки за щеки и заставить его лицо принять другое выражение.
Один раз он так и делает, но Аки в ответ так долго дуется, что Денджи не пытается это повторить.
Все становится еще непонятнее однажды вечером, когда они все валяются на ковре и смотрят фильм. Аки включил что-то настолько скучное, что Пауэр уснула за несколько минут, положив голову на локоть Денджи. Он тоже вскоре начинает клевать носом.
Когда это случается, Денджи в полусне. Его мозг уже не совсем воспринимает действительность, но на секунду он как будто чувствует, что Аки прижимается ухом к его груди.
Денджи уверен, что это ему приснилось, но потом застает Аки в таком же положении над задремавшей Пауэр: он прижимается щекой к ее ключице и хмурит брови, словно пытаясь что-то расслышать.
Денджи пятится из комнаты и думает, что чего-то не понимает.
Потом, когда Аки на кухне, Денджи решает проверить свою теорию: громко объявляет, что поспит, и растягивается на диване. Он так долго лежит, притворяясь спящим, что успевает обо всем пожалеть — но потом наконец слышит, как Аки оставляет свои дела и тихо проходит через всю комнату.
Денджи старается держать лицо, когда Аки встает на колени у дивана и прикладывает ухо к его груди. Он так сидит подозрительно долго для человека, который не хочет попасться. Наконец он глубоко вздыхает и отстраняется, а потом уходит на кухню, как будто ничего не было.
Так что да. Аки слушает, как бьются их сердца.
Еще одна странность, которую можно добавить к списку его привычек — Денджи их не понимает, но вынужден принимать.
Аки все такой же Аки. Он по-прежнему орет, когда они что-то ломают, готовит для них еду и терпит их присутствие. Хотя, может, «терпит» тут уже не подходит.
Однажды, пролистывая порножурнал, Денджи цепляется взглядом за одно из рекламных объявлений. Улыбающаяся женщина в бикини держит в руках какой-то агрегат с ручкой наверху и открытым отделением посередине. Он думает, что это какая-нибудь безумная штуковина для секса, но Пауэр читает ему описание и говорит, что машина готовит особый десерт из ледяной стружки — какигори.
Ни он, ни она не знают, что это такое, но, судя по рекламе, — лучшая вещь на свете…
— …и она может стать нашей всего за скромные две тысячи йен! — орет Пауэр и шлепает его по руке журналом.
Денджи вырывает страницу с рекламой и начинает доставать Аки, чтобы он купил им машинку.
Аки ноет и ругается, что они тратят деньги на бесполезный хлам, но когда нытье наконец заканчивается, он оставляет в покое чистую одежду, которую складывал, выхватывает у Денджи страницу и с кислым лицом набирает указанный номер. Он говорит отрывисто, а данные своей кредитки диктует так, будто его заставляют под страхом смерти. Денджи ужасно жалеет, что не видит лицо несчастного продавца на другом конце линии.
— Денджи, — говорит Аки, и Денджи склоняет голову, но потом понимает, что это не обращение. Аки замолкает, а потом с недоумением хмурит брови, глядя на него. — Фамилия?
Денджи пожимает плечами.
Аки моргает, и складка между его бровей разглаживается — кажется, он ошеломлен каким-то открытием. После долгой, странной паузы Аки поправляет трубку телефона, глядя в сторону, и бубнит:
— Хаякава. Хаякава Денджи.
Даже когда Аки кладет трубку, он продолжает смотреть в стену, как будто в глубокой задумчивости. Денджи решает не испытывать удачу и пытается улизнуть, но Аки ловит его за запястье.
— Что? — бурчит Денджи. — Я же сказал спасибо!
— Вообще-то нет, не говорил, — сухо отвечает Аки, но без особого упрека. — Я не… Просто подожди.
От того, как он запинается, Денджи приходит в замешательство. Он стряхивает руку Аки, но остается.
— Слушай, — начинает Аки, хватаясь за свою стопку чистой одежды. Он берет сложенную рубашку, встряхивает ее и складывает заново. Все это время он не смотрит Денджи в глаза, — Если тебе или Пауэр когда-нибудь будет нужно… А меня не будет… Если нужно для каких-нибудь документов…
— Почему тебя не будет? — спрашивает Денджи, думая об их работе. — Если ты уедешь, мы тебе позвоним.
Тогда Аки поворачивается к нему, и в его отрешенном взгляде мелькает что-то нечитаемое.
Денджи словно смотрит на дверь с надписью «не открывать».
Аки вздыхает и отворачивается:
— Забудь.
И Денджи забывает, но через несколько дней у двери его ждет посылка, предназначенная Хаякаве Денджи.
Он кладет коробку на стол в гостиной и рассматривает иероглифы своей фамилии, то закрывая их рукой, то убирая ее. Денджи никогда раньше не замечал, что без фамилии его имя смотрится неполным. От этого зрелища у него в голове начинают крутиться шестеренки, и он как будто вот-вот поймет какую-то важную истину.
Но Пауэр так несется к посылке, что сбивает его с ног прежде, чем он успевает это сделать.
Они оставляют Аки разбираться с машинкой — тот отбирает ее у них и читает инструкцию, пока Денджи и Пауэр стоят над ним и заглядывают через плечо. Оказывается, все очень просто: нужно только насыпать лед в верхнее отделение и крутить ручку. Машинка ходит ходуном под рукой Аки, так что Денджи ее придерживает и как зачарованный смотрит на миску внизу — она наполняется стружкой, похожей на снег. Волшебство немного рассеивается, когда Денджи запускает в миску палец и пробует стружку — она оказывается безвкусной, обычный лед. Но Аки шлепает его по руке и достает бутылку с голубой жидкостью.
— Сироп, — говорит он, читая этикетку, — гавайский? Это какой?
Что бы это ни было, когда они поливают им ледяную стружку, она становится невероятно вкусной — это самый сладкий и освежающий десерт, какой Денджи только пробовал.
Пауэр проглатывает первую порцию быстрее, чем Аки успевает настрогать новую, и он совершенно ее не жалеет, когда от холода у нее начинает раскалываться голова.
Потом Пауэр щелкает пальцем по рычагу машины и поворачивается к Денджи с заговорщической ухмылкой:
— А с кровью так можно?
— Отличная идея, — говорит Аки, берясь за подбородок рукой. — Почему бы и не испортить это невинное занятие и не превратить его во что-то ужасное?
Пауэр показывает ему ярко-голубой язык.
Денджи ненавидит, когда его режут (из принципа), поэтому, чтобы ее успокоить, смешивает клубнику со сгущенным молоком и делает кровавого вида топпинг, который нравится им всем. Даже Мяукалке дают слизнуть капельку с его пальца.
Аки пробует какигори и смотрит в свою миску так, словно видит там портал в какое-то далекое время и место.
— Я с детства такого не ел.
— Старикашка, — хихикает Денджи.
Пауэр вторит ему в два раза громче, а потом падает на спину и дрыгает ногами. Из-за этого Мяукалка спрыгивает с нее и устраивается у ног Аки.
— Да идите вы, — говорит Аки, но в его голосе слышится теплая улыбка. Он чешет Мяукалку за ухом. — Хоть ты на моей стороне.
Потрясенная предательством своей кошки, Пауэр бормочет:
— Это лишь жалость! Мяукалка испытывает к людям лишь жалость, как и ее хозяйка!
— Да что ты? — Аки поднимает бровь и, к ужасу Пауэр, демонстративно укладывает Мяукалку себе на колени. — Как нам повезло.
— Да, — говорит Денджи и не может сдержать широкую ухмылку, — повезло.