Chapter Text
Директор Макгонагалл вызывает его первого мая две тысячи шестого года.
Невилл говорит сторожевой горгулье торопливое «Осел и Исида» и поднимается по винтовой лестнице.
Профессор Макгоналл стоит у окна с нечитаемым лицом. Впору почувствовать себя третьекурсником, который опять потерял пароли.
— Пришло письмо из Святого Мунго. Взгляни.
Непослушными пальцами Невилл вскрывает конверт. Написанные убористым почерком строки долго не хотят складываться в слова. Отрицание, он знает, одна из самым примитивных и детских форм психзащиты.
Примитивная — не значит нерабочая.
«Профессор Лонгботтом, сэр, сим письмом я извещаю вас, что сегодня у вашей матери, Элис Лонгботтом, урождённой Лидделл, произошел обширный инсульт. Реанимационные мероприятия не дали результата. Смерть констатировали в два часа тридцать минут пополуночи. Целители госпиталя Святого Мунго сделали все, от них зависящее. Приношу вам свои искренние соболезнования.
Целитель Падма Патил».
Невилл не верит собственным глазам. Это сон, это очередной кошмар, этого нет! Нет!
Это его реальность.
Он совсем взрослый. Умерла мама. Отец… отец умер полгода назад.
— Мне жаль, — твердо и жёстко говорит профессор Макгоналл. — Видно, пришло ее время. Тебя заменит Вильгельмина. Отпуска тебе неделю.
За окнами Хогвартса льет проливной дождь.
После службы к нему подходит Падма Патил. Она слегка запинается, будто чувствует себя неуместной.
— У твоей мамы… у нее была очень хорошая улыбка.
Падма Патил работает целителем в отделении для безнадёжных третий год. О каждом из своих умерших пациентов она находит, что сказать хорошего. Отец, например, даже в беспамятстве уважал докторов и позволял дать себе лекарства.
Его неукротимой бабушке слушать это неимоверно тяжело.
Она-то помнила отца и маму совсем иными.
Если уж на то пошло, Августа Лонгботтом сама бывший аврор и ветеран Второй Мировой. И это она удавила коменданта Берген-Бельзен на дьявольских силках, а после напилась до зелёных фейри.
— Девочка, — даже чучело на бабушкиной шляпе негодует, — зачем тебе это?
— Что — это?
— Безнадёжные. Твоя семья ведь не пострадала от Волдеморта и его прихвостней. Ты ведь знаешь, что это тупик. Переводись и помогай тем, кому можешь. Не играй в Спасителя. Не слушай, как ягнята блеют по ночам.
Падма Патил отвечает не бабушке, а ему:
— Вы думаете, у меня нет сострадания и совести? Невилл, я ведь была с тобой. Мы все были с тобой.
Не сказав больше ни слова, Падма Патил уходит. Бабушка затягивается сигаретой.
— Терпеть не могу идеалистов. Они кормят людей ложными надеждами, когда надежды нет. Да и упование, в общем, тоже ненужная роскошь.
Бабушка Невилла тот ещё Хурин. Только ещё более живучий, упрямый и злой. Невилл находит в себе силы возразить:
— Бабушка, ты не права.
И извиниться перед Падмой.
На столе и на доске у целителя Патил множество колдографий и маггловских неподвижных фото. Родители Невилла теперь висят в черной рамке.
— Моя бабушка наговорила резкостей.
— Не извиняйся. Она всегда такая. Я знаю.
До этого Невилл искренне считал худшим днём своей жизни, когда его чуть до смерти не запытали братец и сестрица Кэрроу. Но в том-то и дело, что хуже есть куда.
Мир перед его глазами расплывается, как полотно импрессиониста.
Сколько лет он не плакал? Выходит, почти десять.
Падма Патил наливает ему расслабляющего зелья.
— Тебе надо проплакаться и отпустить, но не сейчас, а потом. Не держи это в себе, иначе не сможешь идти дальше. Вы с миссис Лонгботтом сделали все, что могли.
Скверное утешение. А что если Невилл не желает идти дальше?
Но вываливать это на Падму, на Падму, которая воровала в больничном покое обезболивающие и тайком протаскивала листовки сопротивления в Хогвартс, на Падму, бывшую ещё в первом отряде Дамблдора и никого не сдавшую под пытками — жестоко. Гарри бы так не поступил.
Никакое горе не освобождает тебя от обязанности быть человеком.
И все же Невилл спрашивает:
— Зачем?
Падма снимает с белой доски фотографию в черной рамке.
Девочка, магла, лет двенадцать от силы. Рыжие волосы, веснушки, как золотые монетки, по всему лицу, широченная улыбка, топазовые глаза
— Рут Хейворт, одиннадцать лет. Не стану говорить, что сделали с ней Упивающиеся Смертью. Три Круциатуса. Ее разум не вынес боли и расщепился. Ее отец служил в суде и прятал у них в подвале маглорожденных волшебниц одиннадцати и четырнадцати лет. Рут умерла в прошлом году. Когда меня спрашивают, зачем я торчу здесь, Невилл, я отвечаю так: а меня достало отдавать этому маньяку хороших людей. Я даже магловской медицине пошла учиться, и вот где кошмар! Я… я просто хочу вернуть людям их жизни и личности. Хотя бы ненадолго. Ты знаешь, что Круциатус делает на самом деле?
Есть три Непростительных Заклятья: Империо, что подчиняет волю; Круциатус, что причиняет невыносимые страдания, Авада Кедавра, что отбирает жизнь.
Того паука, убитого лже-Моуди, Невилл запомнил накрепко.
Увлеченная размышлениями вслух, Падма вешает на доску снимки и диаграммы. Ее глаза светятся, в жестах ни капли неуверенности.
Падма Патил тоже ещё один солдат, которого не отпустила война.
— Никто не занимался этим на научной основе, у всех от слова Круциатус истерика. Мне пришлось выбивать разрешение у Гарри и на томограмме тестировать крыс. Если очень кратко: Круциатус и Империо, при всей своей разности, заклятия одной природы. Они воздействуют на лобно-височные доли. Вот посмотри, это рентген Рут Хейворт, а это — твоей матери. Что мы видим? Разрушение нервных путей и связей в мозгу, именно там, где и живёт наша личность. Но это уже глубокие и необратимые изменения, а вот, — Падма вешает ещё один снимок, — мозг крысы в двух проекциях. Здесь наблюдается та же картина, но! При правильном лечении и своевременной помощи можно восстановить нейропластичность. Только я не знаю, что может помочь. Никто не знает. Но однажды я пойму. Я ведь равенкловка. Я не могу без загадок.
Невилл не колеблется:
— Ты сумасшедшая. Я с тобой.
— Ты герболог, а не психиатр. И не целитель.
— Я твой друг. И командир.
Маму и отца не вернёшь. Не после тринадцати Круциатусов, двадцати с лишним лет растительного состояния и смерти. Но есть и другие люди. Есть научная проблема, и должно быть решение.
В Хогвартс Невилл возвращается через четыре дня.
Возвращается — и выписывает себе в оранжерею все возможные растения, способные воздействовать на память и личность.
Профессору Макгонагалл он рассказывает все без утайки. Она внимательно слушает, а затем приказывает построить на границе с Запретным Лесом экспериментальную теплицу с пятым измерением и тремя степенями защиты.
— Пускай сюда только самых ответственных старшеклассников. И… ваша с мисс Патил исследовательская работа не должна мешать тебе учить детей. И вовремя заполнять журналы посещаемости!
Невилл лишь тяжело вздыхает.
С вниманием и концентрацией у него проблемы до сих пор.
Как-то раз он пришел на сдвоенный урок к Слизерину и Равенкло в пижаме. Над ним смеялась вся школа.
Следующим утром его львята притащились на занятиях в пижамах, чтобы поддержать не явившегося на ужин декана.
И нет, дело не в смущении. Просто молодой профессор Лонгботтом схлопотал в двадцать два года драконью оспу и две недели ходил мало того, что с температурой, так ещё зелёный и в пупырышках!