Work Text:
Рамон Альмейда был не то чтобы зол, скорее недоволен. Но от его недовольства шарахались подчиненные, ныкались по углам слуги, а смутьян Вальдес и вовсе предпочел сбежать из собственного дома, прихватив проштрафившегося Джильди. Командующий Хексбергской эскадрой хорошо знал своего альмиранте и понимал, что буря скоро пройдет, но пока лучше не попадаться ей на пути. Но сейчас Альмейде было все равно. Он был слишком недоволен и потому распахнул дверь в комнату, не дожидаясь разрешения войти.
Черноволосый мальчишка вскочил с кресла, явно напуганный, но готовый драться. Да только Альмейду сейчас интересовал другой — тот, кто привел Западный флот в Хексберг. Его следовало допросить и перевести из слишком гостеприимного дома Вальдеса в вотчину Лаузена, где ему самое место.
Альмейда сделал шаг к постели. И замер. Краем глаза подметил, как дернулся мальчишка, словно бы желая заслонить своего командира от раздраженного марикьяре. Но даже если бы он бросился, Альмейда, скорее всего, и не заметил бы этого. Потому что с бледно-воскового от боли и кровопотери лица лежащего на подушках мужчины на него бесстрашно смотрели очень спокойные серые, как холодное северное море, глаза.
И время повернулось вспять.
Снова вокруг шумел несмолкающий гомон голосов, звучащих с разными акцентами и на разных языках, сливался в почти ровный гул, изредка прерываемый восклицаниями и смехом. Снова в воздухе висела одуряющая жара и пыль, а вокруг бурлила и кружилась грязная пестрая толпа. В ней в основном мелькали мужчины, в большинстве своем пьяные, слишком броско и невпопад одетые, но попадались и женщины, такие же неухоженные, потасканные и яркие. Порт Ильесса, пиратская вольница во всей своей омерзительной красе. Капитан талигойского флота мог быть здесь только в двух качествах — захватчиком или пленником.
И теперь Рамону Альмейде не повезло. Впрочем, они славно сражались. Хотя какое это теперь имело значение? Какое значение имели два потопленных пирата, когда еще двое остались на плаву, его собственная «Айседора» лежала на дне, а красавица «Долорес» оказалась в руках пиратов? И теперь капитан Альмейда стоял, обнаженный и распятый между двумя столбами посреди площади в пиратском порту, и ждал своей судьбы. И судьба эта обещала быть незавидной.
Во рту было сухо от жажды, в горле першило от вездесущей пыли, солнце безжалостно пекло обнаженную спину и плечи, а запекшаяся кровь стягивала кожу на лице. Немилосердно болели голова и бок, саднили ободранные веревкой запястья, но Рамон Альмейда держался. Он должен был. Ради своих людей — тех, кто еще оставался в живых. Пока они живы, есть надежда. Хотя надежда у них сейчас была одна — что на торгах попадется кто-то лояльный Талигу. Да только вряд ли.
— Они — марикьяре, — прорвался сквозь гул, жару и боль чей-то голос с мягким гайифским выговором. — Таких только на рудники. Шадам не продашь, а то как бы тебя самого не продали потом. И за выкуп не отдашь. Марикьяре выкуп, конечно, отдадут, да только воспользоваться не успеешь.
Альмейда невольно усмехнулся. Чистую правду говорил гайифец — марикьяре платят выкуп за своих, всегда платят, но только пиратов потом отлавливают, и те жалеют, что на свет появились.
— Я их могу в Холту продать или в Кагету, — голос бордонского капитана заставил вздрогнуть от отвращения и ярости.
— А повезешь как? Посуху через Талиг? Или, может быть, через Астраповы Врата? Вот тебе там порадуются. С таким-то грузом. Да и рабов в Холте предпочитают покорных, а с этих даже кандалов не снимешь.
— Любого можно сломать. Только крепче бить надо.
— Не любого, — судя по голосу, гаифец усмехнулся. — Ты можешь шкуру спустить с этого молодчика, а он даже не застонет.
— Пятьдесят ударов кого угодно орать заставят.
— Поспорим?
— На что?
— На корабль. Если он не заорет и не потеряет сознание до пятидесятого удара, то отдашь свой приз, если сломается, то мой заберешь, — судя по голосу, гайифец уже предвкушал победу. Альмейда стиснул зубы.
— По рукам. Только надо найти того, кто пороть будет. Уж прости, тебе я не доверяю.
— Найдем.
— Что случилось, господа? — новый голос, сильный и властный, звучал глуховато из-за дриксенского акцента.
— А, Раух. Ты как раз кстати. Ты ведь умеешь с кнутом обращаться? Нам с Тровато спор разрешить надо.
Гайифец в нескольких словах объяснил предмет и причину спора.
— Помочь я вам помогу, господа, да только о глупости вы поспорили. От порки некоторые только крепче становятся. Сломать вы его так не сломаете, только угробите. Марикьяре слишком гордые для этого. А я бы их и так у тебя купил, Тровато. На эйзельхардских рудниках сгодятся.
— Можешь так забрать, если я выиграю.
Правильно, целый корабль в любом случае намного дороже пары десятков строптивых рабов, так что можно и отблагодарить за услугу.
— Договорились. Кнут мне найдите.
Альмейде хотелось обернуться и посмотреть в глаза своему палачу, но показывать, что слышал мерзкий спор, он не собирался. Впрочем, дрикс сам не желал оставаться безликим. Пока какой-то юнга побежал за кнутом, он обошел столбы и остановился перед пленником. Очень близко, но все же вне досягаемости для удара головой. Высокий, хотя и ниже самого Альмейды. По-северному светлые волосы, свежий шрам на щеке и очень спокойные серые, как холодное северное море, глаза. И что-то неуловимо неправильное во всем облике.
Дрикс окинул взглядом фигуру Альмейды, словно выбирая куда и как наносить удары, потом посмотрел в другой конец площади, где стояли клетки с его, Альмейды, людьми. Посмотрел очень нарочито, словно указывая на что-то. А когда его взгляд вернулся к марикьяре, одними губами произнес на талиг:
— Я помогу. Подыграйте.
И отвернулся, не дожидаясь ответа.
И только когда первый удар — гораздо слабее, чем мог быть — обжег спину, Альмейда понял, что неправильно в облике дрикса — безукоризненная чистота потрепанной одежды и строгая офицерская выправка, какой не мог похвастаться ни один пират.
Рамон Альмейда позволил себе потерять сознание на сорок седьмом ударе.
Он пришел в себя в прохладном полумраке каюты под тихий и такой родной плеск волн. Попытался подняться с пахнущей солью и чем-то пряным койки, но его остановили знакомые руки и голос Луиса Гальего, его корабельного врача, чудом уцелевшего в последней стычке.
— Не надо, капитан. Спину разбередите.
— Команда? — хрипло спросил Альмейда.
— В порядке. Дриксенцы забрали с Ильессы всех. Разместили на нижних палубах среди своих. Оказали помощь, кому нужна была.
— Дриксенцы?
Гальего кивнул.
— Да, капитан. Это дриксенский военный корабль, замаскированный под пиратов.
— Совершенно верно, — полумрак каюты разрезал солнечный свет из открывшейся двери, — но я искренне надеюсь, что вы забудете об этом сразу, как покинете корабль.
У его палача и спасителя был усталый вид, а серые глаза светились доброжелательностью и уверенностью. Альмейда все-таки сбросил с себя руки Гальего, с трудом сел на койке и представился.
— Капитан Талигойского флота Рамон Альмейда.
Дриксенец едва заметно кивнул.
— Приветствую вас на борту «Красотки Бесс». Можете звать меня Раух. Настоящие имя и звание назвать, увы, не могу. Еще не все данные мне приказы выполнены, и хотя они не имеют никакого отношения к безопасности Талига, я и мои люди все равно очень рискуем, взяв вас на борт.
— Что будет с нами дальше?
Дриксенский капитан улыбнулся немного странной, видимо, из-за шрама на щеке, улыбкой.
— Скажем так, Хексберг и Кэналлоа с Марикьярой для нас далековато, а вот в Штейнштайнен мы вполне можем заглянуть. Так что высадим вас там.
— Благодарю, — кивнул Альмейда.
— Не за что, — ответил дриксенец, сделал паузу, а потом добавил, — капитан Альмейда, я прошу прощения за то, что мне пришлось сделать на Ильессе. Но вытащить вас и ваших людей иного способа не было. Вас бы убили. Я даю вам слово, что от меня и моей команды никто никогда не узнает, через что вам пришлось пройти.
— Прекратите, Раух, — фыркнул Альмейда. — Моя ободранная спина — небольшая цена за жизнь и свободу. Так что давайте просто забудем об этом.
Раух снова улыбнулся и кивнул, после чего оставил Альмейду и его врача одних. Альмейда устало вытянулся на койке, давая Гальего заново осмотреть свою спину. Уже задремывая, он подумал о том, что имя, пусть оно и фальшивое, дриксенскому капитану абсолютно не подходит. Пепла в северянине нет и в помине. Только яркое пламя ровно горит под вежливым спокойствием.
Путь до Штейнштайнена не такой уж длинный, но к его концу Альмейда уже чувствовал себя вполне прилично. Настолько, что мог позволить себе короткие прогулки по палубе под присмотром Гальего и дриксенского капитана. И в первую очередь он пошел проверять своих людей. Он верил Гальего и Рауху, но предпочел убедиться сам. Разговор с командой убедил его, что все в порядке — дриксенцы относились к его людям если не по-дружески, то со сдержанным сочувствием. Не шарахались, косо не глядели, от разговоров не отказывались, но и сами первыми не лезли, помощь — команда у Рауха была маленькая, едва-едва хватало для нормального управления кораблем — принимали с благодарностью, но не настаивали.
На «Красотке Бесс» царили идеальный порядок и железная дисциплина, но за ними чувствовался не страх перед наказанием, а любовь и уважение команды к своему капитану. Дриксенские моряки обожали Рауха, и Альмейда понимал, за что. Суровый северянин умел располагать к себе. Рамон и сам попал под его холодное обаяние. Ему интересно было общаться с дриксенцем, а Раух ничуть не возражал против дружеской игры в шахматы и неспешной беседы, хотя и дал понять, что все вопросы, не касающиеся конкретно этого путешествия, ответов не получат. Альмейда это принял. В конце концов, дриксенцы спасли его и его людей. Тем более, что и сам Раух тщательно обходил любые вопросы, которые имели хоть какое-то отношение к талигойскому флоту и могли быть сочтены выведыванием закрытой информации.
В порту Штейнштайнена они попрощались. Дриксенцы, убедившись в том, что спасенные ими люди удобно размещены и ни в чем не нуждаются, торопились покинуть порт. Время у них, похоже, все же поджимало.
Альмейда пожал мозолистую руку дриксенца.
— Я еще раз прошу вас помнить о данном слове, капитан Альмейда, — сказал Раух.
— Не беспокойтесь. От нас никто и никогда не узнает, кем на самом деле были капитан Раух и его команда, — снова пообещал Альмейда.
— И при встрече, где бы и когда бы она ни случилась, вы никого из нас не узнаете.
Такие предосторожности казались Альмейде лишними, но все же он согласился, потому что спокойным серым, как холодное северное море, глазам невозможно было отказать. А на следующий день поутру он, несмотря на ворчание Гальего, пришел на берег и долго смотрел вслед уходящей с отливом в море «Красотке Бесс». Наверняка корабль назывался по-другому, но запомнил его Рамон Альмейда именно под пиратским названием.
Через несколько месяцев пришло известие о том, что дриксенская эскадра под командованием свеженазначенного шаутбенахта Кальдмеера выжгла несколько пиратских баз, включая Ильессу. Альмейда читал сводку и гадал, был ли среди кораблей, участвовавших в этом, легкий фрегат, и уцелели ли он и его капитан. Но выяснить этот вопрос, не нарушив данного слова, было невозможно.
И вот теперь, восемнадцать лет спустя, ответ находился прямо перед ним. Ответ, заставивший Альмейду во второй раз в жизни почувствовать абсолютное бессилие. Потому что все, что он мог сделать для человека, когда-то спасшего его самого и его команду, — это сдержать слово и не узнать. Да еще оставить в доме Вальдеса, а не переводить в городскую тюрьму.
И Альмейда сделал еще один шаг вперед и сказал почти то, что собирался.
— Итак, ваш флот на дне…
И увидел в серых глазах под слоем горечи и боли искорки благодарности. И от этого больно и горько стало уже ему самому.
Вернувшись к себе, Альмейда напился в хлам, и на следующее утро ему было безумно стыдно перед самим собой за слабость. Он больше не приходил к Вальдесу и не интересовался пленниками. И не возражал, когда Бешеный вопреки здравому смыслу собрался сопровождать их к регенту.
Весть о казни Кальдмеера была предсказуема, но все равно шокировала. Альмейда с трудом заставил себя не комкать листы донесения, читая о ней. Напиться вновь он себе тоже не позволил. Один раз такая слабость еще простительна, второй — уже нет. Первый адмирал Талига не имеет на нее права. Но он совершенно спокойно смотрел вслед «Астэре», которая уходила в закат, подняв райос. Офицеры шушукались, строя предположения, что альмиранте сделает с Вальдесом, когда тот вернется. И только сам Альмейда знал, что ничего полукровке не будет, потому что Вальдес сделал то, чего не мог себе позволить он сам.
Когда Вальдес вернулся в Хексберг, а вместе с ним вернулись Фельсенбург и живой Кальдмеер, Альмейда немного успокоился. Но потом уехал Фельсенбург, а за ним и Вальдес. А Кальдмеер остался — гостем Бешеного. И это было совершенно, абсолютно неправильно. Еще более неправильно было то, о чем шептались слуги. И Альмейда отправился в дом своего строптивого вице-адмирала.
Кальдмеер при виде него отложил Эсператию и поднялся из кресла — тяжело и как-то неровно. У Альмейды мелькнула мысль о сломанных ребрах, но не мог же Вальдес не пригласить врача к своему гостю? Но все мысли улетучились, стоило только взглянуть Ледяному в лицо.
Когда-то при первой встрече он назвался Раухом — Пеплом, — но тогда в нем горел огонь, ровное сильное пламя под контролем железной воли. Во вторую встречу пламя притушили боль и горе, но оно все равно горело. Сейчас не осталось даже искры. Кальдмеер смотрел взглядом человека, стоящего на эшафоте. Так не должно было быть. И Рамон Альмейда принял решение. В его доме не менее комфортно, чем у Вальдеса, но там бывший адмирал цур зее не сотворит какую-нибудь глупость вроде попытки умереть. Может, он и эсператист, которому религия запрещает самоубийство, но в таком состоянии рано или поздно любая вера теряет смысл.
Кальдмеер принял весть о переезде безропотно. Так же безропотно он подчинился полупросьбам-полуприказам Альмейды составлять ему компанию на обедах и ужинах, но беседу практически не поддерживал и при первой же возможности уходил в выделенную ему комнату и, кроме этих моментов, почти не покидал ее. Единственным возражением, резким и безоговорочным, которое услышал от него Альмейда, стал отказ от врача — марикьяре по-прежнему категорически не нравилось, как двигался его гость.
Такое поведение Альмейду даже не злило — пугало. Потому что абсолютно не вписывалось в образ северянина, и Альмейда совершенно не знал, что с этим делать. Больше всего хотелось схватить Кальдмеера за грудки и хорошенько потрясти, чтобы вытрясти весь прах, который Ледяной насобирал себе в душу, и может быть, дать пару пощечин, чтобы впредь неповадно было. Но чутье, то, что всегда предупреждало о появлении врагов, о штормах и штилях, шептало, что это не поможет. А что еще можно сделать, Альмейда не знал.
Помощь пришла с неожиданной стороны. Однажды вечером, когда Альмейда уже собирался идти домой, на пороге его кабинета в Адмиралтействе появился Хулио Салина. Бесцеремонно вошел, сел напротив и спросил:
— Рамон, что с тобой происходит? Ты с прошлой осени сам не свой. И это как-то связано с Кальдмеером.
— Поясни, — Альмейда откинулся в кресле. Хулио далеко не Вальдес, но иногда его проще выслушать, чем выгнать. И как раз сейчас у Салины было именно такое настроение.
— Ты редко напиваешься, Рамон. Но осенью ты напился как последний матрос после разговора с Кальдмеером. Потом ты спустил Вальдесу поднятый райос и повешенного Бермессера. И, кажется, вздохнул с облегчением, когда тот снова привез Ледяного в Хексберг. А сейчас ты взял Кальдмеера в свой дом.
— Может быть, я просто не хочу, чтобы он что-нибудь натворил без присмотра. Он все-таки дрикс и бывший адмирал цур зее.
Хулио фыркнул.
— Если бы ты действительно так думал, то отдал бы его Лаузену, а не оставил у себя. Тебе Кальдмеер не безразличен. Ты боишься за него, Рамон. Почему? Что вас связывает?
Черные глаза Салины были внимательными и цепкими, а взгляд заставлял чувствовать себя неуютно, но Альмейда не привык отступать и ответил тяжелым хмурым взглядом, от которого тушевались многие.
— Я не имею права об этом рассказать.
— Дал слово, — сделал безошибочный вывод Хулио, совершенно не испугавшийся тяжелого взгляда и общей раздраженности альмиранте. Он задумчиво потер подбородок. — Хорошо. Попробуем по-другому. Пересеклись вы, скорее всего, давно. Лет десять-пятнадцать назад, но скорее даже раньше. И в проблемной для тебя ситуации — ты беспокоишься о нем, значит, должен ему…
Если бы Хулио не выбрал море, он мог бы стать великолепным дознавателем. Он прекрасно умел делать правильные выводы на практически пустом месте и складывать из разрозненных и на первый взгляд незначительных фактов цельные картины. А своего друга и командира он к тому же еще и очень хорошо знал. Ему потребовалось меньше часа, чтобы, ориентируясь на едва заметные изменения в лице Альмейды, восстановить всю историю, после чего Хулио задумчиво произнес:
— Попал ты, Рамэ, но такие долги действительно надо возвращать.
— Знать бы еще как, — невесело усмехнулся Альмейда.
— Ледяной совсем плох?
— Его от самоубийства удерживает только его вера. И я думаю, скоро и она перестанет. Встряхнуть бы хорошенько его, да только знаю, что не поможет.
— На Гору его своди, — посоветовал Хулио.
— Девочки его убьют.
— Не убили до сих пор, значит, не тронут и на Горе. Так что своди, они могут помочь, — Салина устало поднялся. — Но прежде поговори с командой «Астэры».
— Думаешь, узнаю что-то новое?
Хулио пожал плечами.
— Я узнал.
— Например?
— Насколько Вальдес может быть дрянью, когда считает, что ему это сойдет с рук. И что сейчас он сбежал, потому что не сошло.
— Даже так?
Хулио кивнул и добавил.
— И еще… Если бы ты был на месте Кальдмеера, а Берто на месте Фельсенбурга, ты бы его убил, а я бы тебе не сказал и слова.
С этими словами Салина вышел из кабинета, оставив своего адмирала в полной растерянности.
Совету — обоим — Альмейда все же решил последовать, хотя и не особо верил в успех.
Офицеров «Астэры» он вызвал к себе на следующий же день и подробно расспросил о казни Бермессера. После разговора снова захотелось напиться, но еще больше надавать по шее и Вальдесу, и Кальдмееру, но больше всего Фельсенбургу. Хулио был абсолютно прав. Будь на месте мальчишки Берто, Альмейда пристрелил бы его, невзирая на дважды спасенную жизнь. Фельсенбург — герцог по рождению, и в будущем он должен будет отвечать за многие жизни независимо от того, как сложится его карьера. Но человек, настолько легко забывший присягу ради личной мести, да еще и подведший под это дело другого, не имеет права командовать людьми и решать их судьбы. Спасти своего несправедливо обвиненного командира — дело правильное и благородное, но радостно участвовать в казни своих же офицеров, устроенной человеком, со страной которого официально идет война, — это уже измена. С Кальдмеером все понятно — он молодого идиота собой прикрыл, чтобы в случае чего тот мог сказать, что выполнял приказы командира. Ну или за него могли сказать, нашлись бы добрые люди. Мальчишке нужды лезть во все это не было. Помешать разошедшемуся Бешеному что Кальдмеер, что Фельсенбург вряд ли могли, но и участвовать были не обязаны. Можно подумать, Вальдес Бермессера без их непосредственного участия не повесил бы.
А Вальдес в очередной раз создал проблему, сам не понял, какую именно, а когда не смог решить, сбежал как облитый водой кот. Захотел заполучить себе Ледяного на постоянной основе, получил, точнее, думал, что получил. Да только люди — не лебеди, им нельзя подрезать крылья. А уж таким, как Кальдмеер, особенно, не прощают они такое. И не живут по чужим условиям. А Вальдес понял это слишком поздно и, поняв, не стал даже пытаться исправить. Хотя не факт, что даже примерно представлял как. Да что там Вальдес, который в только в некоторых областях гений, а в других пятилетние детишки поумней будут. Альмейда и сам не знал, как помочь человеку собрать в единое целое разрушенную фактически тройным предательством жизнь.
Мысль отвести Кальдмеера на Гору уже не казалась глупой. Альмейда освободил от дел день и достал шкатулку, в которой хранил предназначенные кэцхен бусы. На низке, попавшейся в пальцы первой, был среднего размера серый жемчуг. Это показалось хорошим знаком.
Кальдмеер на предложение прогуляться молча отложил Эсператию. Его покорность по-прежнему бесила.
По давней традиции на Гору ходили пешком, а конвойным сопровождением здесь и на Марикьяре Альмейда редко пользовался. Ему не от чего и не от кого было защищаться ни в городе, над которым танцуют кэцхен, ни на своей родине. Поэтому и пошли вдвоем, и это действительно выглядело как прогулка.
Но они не успели пройти и двух кварталов, когда адмиралу почудился смех серебряных колокольчиков. Он невольно оглянулся, ища источник звука, и пропустил момент, когда ровную и обыденную суету улицы разорвало испуганное ржание лошадей. Альмейда обернулся и увидел, как люди разбегаются от копыт внезапно понесшей гнедой пары, и только маленькая девочка с корзинкой в руках застыла посреди улицы, в ужасе глядя на несущуюся на нее смерть. Альмейда бросился наперерез лошадям и повис на узде, понимая, что уже опоздал. Разогнавшиеся животные, впряженные в тяжелую повозку, просто не смогут остановиться вовремя. Он уже готов был услышать предсмертный вскрик девочки, когда поймал боковым зрением серую тень, мелькнувшую у самых оскаленных морд и выдернувшую ребенка практически из-под копыт.
Обезумевшие лошади протащили его еще пару десятков бье, но потом все же остановились. Они пряли ушами и крупно вздрагивали, а парень-возница судорожно сжимал вожжи, еще не понимая, что все позади. Альмейда передал поводья подбежавшим людям и оглянулся, ища то, что напугало животных. Но ничего не было, зато на другой стороне улицы прислонился к стене дома Ледяной, а рядом с ним плачущая женщина, стоя на коленях, обнимала чудом выжившую девочку и благодарила дриксенца. Тот что-то отвечал, пытаясь восстановить дыхание, и очень нехорошо прижимал руку к боку под запыленным сюртуком.
Альмейда отмахнулся от благодарностей пришедшего в себя возницы и подошел к Ледяному.
— Господин Кальдмеер?
Тот поднял на него полный боли взгляд и сказал сквозь стиснутые зубы:
— С прогулкой придется повременить, адмирал. Рана открылась.
Пальцы его вынутой из-под сюртука руки были перепачканы красным. Альмейда молча снял шейный платок и протянул Кальдмееру — зажать рану, а потом обхватил за плечи и повел домой.
Альмейда довел Ледяного до дома и, мимоходом велев первому попавшемуся слуге послать за Гальего и принести в комнату Кальдмеера воды, корпии и чистого полотна, помог подняться наверх. Те несчастные несколько сотен бье по улице Кальдмеер шел ровно и наверх поднялся, почти не опираясь на Альмейду, но стоило ему оказаться в комнате, как силы оставили его, и он практически рухнул в кресло у окна. Альмейда позволил ему перевести дух, а потом помог снять сюртук, жилет и рубашку. Вероятно, стоило позвать кого-нибудь, но смысла Альмейда не видел. Все, что можно сделать до прихода врача, он может сделать и сам, не трепетная барышня и не неумеха сухопутный. Окровавленная одежда полетела к двери, под ноги появившейся служанке с подносом. Девушка поставила поднос на столик и, повинуясь короткому кивку, подхватила отброшенные вещи и скрылась за дверью. Альмейда же взял чистое полотно и придвинул ближе таз с водой. Надо было смыть кровь.
Как оказалось, у Кальдмеера много шрамов. Одна спина чего стоила — куда там Алве с его «красотой», про самого Альмейду можно даже не заикаться. Память об Ильессе, спасибо Ледяному, который действительно умел обращаться с кнутом, зажила хорошо, с минимальными следами и последствиями. Но старые шрамы они на то и старые, чтобы особых проблем не доставлять, разве что на смену погоды. Даже след от картечи на плече Кальдмеера уже не был поводом для тревоги, но вот количество свежих, плохо заживших рубцов вызывало оторопь. И Альмейда прекрасно знал, после чего остаются такие следы, мелкие, неглубокие и очень болезненные. На одном таком как раз и лопнула тонкая и нежная розовая кожа, явно только-только сменившая кровавую корку.
— Это из «Печальных Лебедей»? — спросил Альмейда, осторожно стирая кровь с худого — кормить, кормить и кормить! — тела. Он не ждал ответа и спрашивал скорее для того, чтобы не молчать, но ответ все же был дан и поразил адмирала.
— Я не помню, — сказал Кальдмеер. Он практически обмяк в кресле. Кажется, происшествие выпило из него последние силы, но в то же время сейчас он выглядел более живым, чем за все время, проведенное в доме Альмейды.
— Не помните?
Взгляд у Кальдмеера был усталым и больным.
— Не помню. Каждый раз, как пытаюсь вспомнить, накатывает боль, а когда она уходит, становится еще хуже. Серость, пустота, безысходность. Желание умереть. Правильность этого желания.
Альмейда вздрогнул. Он и не представлял, насколько все плохо на самом деле, до какой точки дошел Кальдмеер, чтобы так откровенничать с врагом.
— Что с вами сделали…? — договорить Альмейда не успел, потому что дверь без стука распахнулась, и на пороге появился Луис Гальего. Корабельный лекарь «Франциска Великого» и по совместительству личный врач Альмейды коротко поклонился своему адмиралу и стремительно вошел в комнату.
— Добрый день, господа. Мне сказали, что господина Кальдмеера едва не затоптали лошади…
Альмейда фыркнул, представляя, каким подробностями обросло происшествие за то короткое время, что понадобилось, чтобы разыскать Луиса, и услышал точно такое же едва слышное фырканье от Кальдмеера — видимо, тоже представил. Альмейда едва заметно улыбнулся — некоторое чувство юмора у Ледяного все же сохранилось. Или пробудилось от встряски.
Гальего между тем, убедившись, что все не так страшно, как ему описали, разложил на столике свои инструменты и мягко оттеснил адмирала в сторону от пациента. Чуткие умелые пальцы ощупали рану. Это должно было быть больно, но Кальдмеер только морщился и молчал.
— Придется шить. Просто чудо, что в первый раз обошлось без этого. Хотя для вашего предыдущего врача я бы нашел пару теплых слов, — сказал Гальего, берясь за иглу. У Альмейды было подозрение, что предыдущим врачом Кальдмеера был тот, кто пользовал его в доме Вальдеса зимой, а последствия «Печальных Лебедей» вообще ни один врач не видел.
Кальдмеер кивнул Гальего, а Альмейда переместился за спинку кресла — на всякий случай. Но его вмешательство не потребовалось — Ледяной терпел экзекуцию молча и не дергаясь, только крепче сжимал подлокотники. Закончив со швами, Гальего наложил повязки, попутно выдавая врачебные предписания — минимум движения, усиленное питание, красное вино и на ночь маковый отвар, чтобы нормально спать.
— И здесь стоит проветрить. Запах тяжелый и странный.
— Запах? — спросил Ледяной.
— Да, — кивнул Гальего, — смесь из гниющих роз, соли и…
— Меда, — закончил за него Кальдмеер, резко выпрямляясь в кресле. Гальего снова кивнул.
— Вы тоже его чувствуете?
Ледяной покачал головой.
— Я не могу его чувствовать, как и господин адмирал, видимо, — он повернулся к Альмейде. Марикьяре кивнул. Он чувствовал только запах крови, но ничего из перечисленного.
— Так описывают запах отвара камнелевки, — продолжил Кальдмеер. Альмейде это название ничего не сказало, зато Гальего весь подобрался, как перед командой на абордаж.
— Вы думаете…?
— Найдите источник, доктор, и проверим. Вы единственный из нас можете это сделать.
— Поясните, — потребовал Альмейда, глядя как его врач кружит по комнате, принюхиваясь словно гончая.
— На севере Дриксен раньше росла одна мерзкая травка. Всего лишь в нескольких местах. Собирать ее можно было только во время цветения, которое продолжается около недели в самые светлые ночи. Если ее сварить с солью и медом, а получившимся отваром поить человека в течение некоторого времени, можно полностью сломать его волю и внушить ему все, что угодно. Около ста лет назад отваром камнелевки попытались отравить тогдашнего кесаря, после чего все известные места ее произрастания были уничтожены, но, видимо, что-то все же сохранилось. В Дриксен до сих пор даже сбор ее — смертная казнь. А за применение даже к простому крестьянину — смертная казнь четвертованием.
Кальдмеер говорил вроде бы спокойно, но за его ровной речью слышалось тщательно сдерживаемое бешенство, которое Альмейда уже и не надеялся увидеть в практически сломленном человеке.
— Хуже всего то, что запах камнелевки и ее вкус чувствует только один человек из пятисот. Для остальных она ничем не пахнет и вкуса у ее отвара нет, — добавил Гальего. Вопросов, откуда он осведомлен о такой специфической вещи, у Альмейды не возникло. Луис Гальего был сам не свой до редких медицинских книг, так что вполне мог найти описание в очередном попавшемся ему в руки трактате. — И кстати, поить жертву необязательно. Можно пропитать одежду. Или страницы книги.
Он наконец остановился у прикроватного столика, где лежала Эсператия.
— Не трогать! — резко скомандовал Ледяной, когда Гальего уже протянул руку, чтобы взять книгу. — Чем меньше соприкасаешься с этой дрянью, тем лучше. Хватит здесь и одного отравленного.
— Я прикажу принести перчатки, — сказал Альмейда, — и приготовить вам другую комнату, господин Кальдмеер. Здесь и правда стоит проветрить. Хотел бы я знать, откуда у вас эта мерзость.
— Эсператию для меня нашел вице-адмирал Вальдес, — ровно ответил Ледяной, — но я не думаю, что он знал о… ее особых свойствах. А вот как отравленная книга оказалась в Хексберге — это уже другой вопрос.
Альмейда пообещал себе найти на него ответ. С тем, кто настолько обнаглел, чтобы попытаться отравить гостя Вальдеса, стоило познакомиться поближе и, желательно, во владениях Лаузена. То, что били непосредственно по Кальдмееру, сомнений не вызывало. Кому еще могла понадобиться Эсператия в городе горных ведьм? Кто бы ни был врагом Кальдмеера в Дриксен, бывшего адмирала цур зее он все еще боялся. Впрочем, вопрос «Кто?» снимался как дурацкий. Это и так было понятно. Пусть Фридрих мертв, но приказ он вполне мог успеть отдать, да и несколько его подпевал еще живы, в том числе и «вождь всех варитов» Марге. Это против кесаря Кальдмеер не пошел бы, а для этих Ледяной, которого, несмотря ни на что, все еще любили и уважали, если верить донесениям, представлял реальную угрозу.
С этого дня Ледяной начал меняться. Не сразу. Очень медленно. Но все же он выдирал себя — свой разум, свои чувства, свою волю и свою память, — из паутины, сотканной мерзким зельем и чужими словами. Он словно нашел себе нового врага и теперь вел бескомпромиссную войну до полного уничтожения противника, и Альмейде как-то даже не приходило в голову сомневаться, кто выйдет из этой войны победителем. Хотя камнелевка сдавала свои позиции нелегко, наказывая Кальдмеера то ознобом, то жаром, то слабостью, то бессонницей, то сильнейшим нервным напряжением, то апатией, то болями во всем теле. Первые дни, самые тяжелые, Гальего практически не покидал особняк Первого адмирала, но облегчить состояние своего пациента мало чем мог. Со своим разумом и памятью Ледяному пришлось разбираться самому, отделяя навязанные мысли, воспоминания и чувства от своих личных. В этом не помог бы не один лекарь. А что касалось тела, то тут тоже помочь можно было немногим — большинство отваров и тинктур оказались слишком слабы, а от сакотты Кальдмеер отказался сам, сказав, что не собирается привыкать к другой дряни. Гальего не настаивал. А позже в разговоре со своим адмиралом заметил:
— Неправильно его Ледяным назвали. Лед, он хрупкий. А Кальдмеер… — он покачал головой и добавил, — я читал, что камнелевка превращает людей в покорных кукол за две–четыре недели. Кальдмеер держался минимум два месяца.
Но оба понимали, что, вероятно, и дольше. Скорее всего, травить бывшего адмирала цур зее начали еще по дороге от штаба Бруно. Наверняка, в конвое был кто-то из людей Фридриха, а подлить что-то в вино или поделиться флягой с отравой — дело нехитрое, особенно в пути. Если бы речь шла о любом другом, то времени как раз хватило бы, чтобы на суде все прошло как надо. Не учли только, что Олаф Кальдмеер не просто так поднялся из самых низов до одной из высших должностей кесарии. Чтобы сломать его, нужно много больше, чем дурманящее зелье и пытки.
Кальдмеер дал себе на слабость ровно неделю, потом под недовольное ворчание Гальего начал вставать с постели и даже спускаться вниз для трапез. Поначалу это давалось ему тяжело, и пару раз Альмейде даже приходилось помогать Ледяному добраться до комнаты, но постепенно силы возвращались к дриксенцу. Все чаще марикьяре заставал его неспешно прогуливающимся по огромному саду, — более серьезные нагрузки Гальего строго-настрого запретил, — в библиотеке с книгой в руках или за шахматной доской. Иногда Альмейда присоединялся к игре.
Играть с Кальдмеером было интересно. Он все-таки был прекрасным стратегом и умел находить неожиданные ходы и решения. Альмейда отметил это еще тогда, когда они встретились впервые, теперь же мастерство северянина достигло невероятных высот. И марикьяре выигрывал не так часто, как ему бы хотелось. По чести сказать, играли они на равных. И Альмейде было почти жаль, что нормального боя в море у них так и не случилось.
За игрой постепенно выстраивались и разговоры. Двум адмиралам, пусть один из них и бывший, всегда найдется, о чем поговорить — море, корабли, сражения, не только свои, но и чужие, политика и разнообразные байки, связанные с ними. Политику, как выяснилось, оба не любят одинаково, баек Кальдмеер знал больше, видимо, сказывался другой жизненный путь, а море, корабли и сражения — темы неисчерпаемые сами по себе. И не раз, склонившись над разложенными на столе картами и графиками, оба обнаруживали, что уже далеко за полночь, и завтра невыспавшийся Альмейда будет волком смотреть на всех в Адмиралтействе, а Ледяной получит взбучку от Гальего за пренебрежение режимом и собственным здоровьем.
Когда к Кальдмееру окончательно вернулись силы, и когда он снова стал похожим на капитана, встреченного Альмейдой много лет назад, они все-таки пошли на Гору. Там Альмейда повесил на дерево серую нитку жемчуга — он помнил смех серебряных колокольчиков перед тем, как понесли лошади. Вальдесовы ведьмы все же исполнили так и не высказанную просьбу, просто сделали это на свой лад. А то, что это могло стоить кому-то жизни, так Альмейда, в отличие от Бешеного, никогда не заблуждался на счет кэцхен. Горные ведьмы были стихией, а стихия живет по своим законам и желаниям, и ей нет дела до тех жизней, что она может мимоходом забрать или сломать.
Кальдмеер же близко к дереву не подходил. Он по-военному коротко поклонился пустоте и отошел к краю утеса. И смотрел на море, пока Альмейда не встал рядом и не заговорил с ним.
— О чем вы думаете?
Кальдмеер долго молчал, прежде чем ответить.
— Когда я уезжал из Хексберга зимой, я хотел справедливости.
— А теперь?
— А теперь я хочу мести, — он наконец повернул голову. И Альмейде показалось, что он снова провалился в прошлое, потому что взгляд у Кальдмеера был таким же как тогда, когда они впервые встретились в Ильессе, спокойный и сосредоточенный. Только вот теперь Альмейда знал этого человека и видел то, чего не замечал раньше — холодное обещание смерти. Не ему, кому-то другому, кому-то, кого Альмейде было даже не жаль. Из глубин памяти всплыла когда-то прочитанная фраза — «Будьте осторожны с терпеливыми людьми. Когда у них заканчивается терпение, они сжигают порты, а не корабли». В прошлый раз Кальдмеер сжег Ильессу и еще три пиратские базы, не оставив в живых даже портовых шлюх.
— Мести?
Кальдмеер горько усмехнулся.
— Адмирал, вы действительно думаете, что я не просчитал близость вашего флота?
Альмейда пожал плечами. Он просто не задавался этим вопросом. Но если бы задался, то наверняка удивился бы. Они с Ледяным достаточно играли в шахматы и сидели над картами, чтобы понять, что Кальдмеер не за красивые глаза получил звание адмирала цур зее. Он не мог так ошибиться.
Кальдмеер понял его смущение правильно.
— Мне на стол четыре раза ложились ложные донесения.
— Если вы знали, тогда почему…?
— Потому что как раз не знал. Предполагал. Доказательств у меня не было, а эти донесения ложились на стол не только мне. И те люди, в отличие от меня, им верили. Если бы я не повел Западный Флот в Хексберг, меня бы сместили, и даже мизерных шансов у моих людей не осталось бы.
Альмейда кивнул. Теперь все вставало на свои места — и распределение эскадр, и пляски дриксенцев при подходе к Хексбергу. Кальдмеер не только проявлял благородство, давая Вальдесу уйти, он еще и ждал, тянул время, не желая отправлять свои корабли туда, где они легко могли оказаться в котле Леворукого. Возможно, у него даже получилось бы. Если бы враг был только по другую сторону пушечного прицела, а не среди своих.
Альмейда думал недолго. Долги надо выплачивать, но здесь дело не только в них.
— По понятным причинам я не могу отпустить Олафа Кальдмеера, — сказал он, — но вот капитан Раух вполне может вернуться в Дриксен.
Недоверчивое изумление на лице Кальдмеера стоило бы зарисовать на память.
— Альмейда, вы понимаете, что предлагаете? Я ведь не смогу вам пообещать, что больше никогда не стану воевать против Талига.
— Я знаю, — кивнул марикьяре, — но я согласен с Вальдесом. С вами в море интересней.
— То, что я забрал вас и вашу команду с Ильессы, такого не стоит.
— Это мне решать. И потом, мы же договорились не вспоминать.
И снова Кальдмеер очень долго молчал, глядя на море, а потом протянул Альмейде руку.
— Благодарю.
И марикьяре крепко ее пожал.
Ледяной уехал через два дня, оставив Альмейде письма для Вальдеса и Фельсенбурга. Рамон проводил его до границ города и долго смотрел вслед, как когда-то смотрел вслед легкому фрегату. Он был совсем не уверен, что еще когда-нибудь встретит этого человека.
Ближе к Зимнему Излому вернулись Вальдес и Фельсенбург. Узнав о том, что Кальдмеер уехал, оба смотрели на Альмейду так, будто он Ледяного не отпустил, а лично четвертовал и развесил останки на мачтах «Франциска Великого». И если на Фельсенбурга Первому адмиралу Талига было плевать, то Вальдеса все еще хотелось выпороть. Письма, оставленные Кальдмеером, он им все же передал. Была мысль вложить их в пропитанную камнелевкой Эсператию и посмотреть, рискнут ли оба взять ее в руки, но, подумав, марикьяре отказался от этой затеи.
Что было в письмах, Альмейда, естественно, не знал, но несколько дней до отъезда Фельсенбург ходил, как будто его притопили. А Вальдес, получив вдобавок к письму отчет Лаузена о проведенном расследовании, закончившемся обнаружением трупа лавочника, продавшего Вальдесу отравленную книгу, едкий рассказ Гальего о камнелевке и заслуженную трепку от альмиранте за самоволку, кажется, впервые в жизни позабыл не только как смеяться, но и как улыбаться. Альмейде было интересно, насколько этому вечному мальчишке хватит полученного урока. Он сомневался, что надолго.
Фельсенбург уехал за день до Излома. Дурное время, но его было не переубедить.
На Излом Рамону Альмейде снились ночь, поляна посреди леса и широкий темный зев пещеры, из которого веяло холодом, темнотой и чем-то древним, жутким, нечеловеческим. Перед пещерой, полностью перекрывая вход в нее и служа барьером для тьмы, горел огромный костер. И пламя у этого костра было странное и страшное — часть поднимающихся к небу языков была живой, оранжево-красной, но другая часть полыхала холодным и мертвенным серебристо-лиловым цветом. Они переплетались, но не смешивались, давая странный свет, до неузнаваемости искажающий лица людей и окружающий мир.
На поляне находились люди, много людей, и среди них отчетливо выделялась высокая фигура Ледяного. А рядом с ним хрупкая молодая женщина прижимала к себе ребенка лет четырех, чуть поодаль застыли средних лет мужчина, чем-то похожий на Фельсенбурга, пожилая дама с величественной осанкой, ее ровесник с властным лицом и двое светловолосых моряков. Они все стояли почти рядом с пещерой, а у их ног лежали сваленные в кучу факелы. Словно по какому-то сигналу Кальдмеер сбросил и расстелил на снегу свой плащ, снял и положил рядом камзол и жилет, оставшись в одной рубашке, и запустил руку за ворот, доставая эсперу. Ее он бережно опустил на плащ, потом вынул из кучи факелов один, подошел к костру и сунул его в огонь. Два пламени, живое и мертвое, послушно перебрались на пропитанную смолой обмотку.
Примеру Кальдмеера последовали и другие. Люди сбрасывали верхнюю одежду, оставаясь мужчины — в рубашках, женщины, коих немало было на поляне, — в платьях, снимали и складывали на плащ эсперы, зажигали двойным огнем факелы. Когда же на поляне стало светло как днем от огней, Кальдмеер обменялся взглядами с пожилой парой и подошел к темному зеву пещеры. Рядом с ним встала молодая женщина, так и не выпустившая из объятий ребенка, — малыш смотрел на пещеру тяжелым взглядом взрослого и тоже держал в руке маленький факел, — и похожий на Фельсенбурга мужчина. И они вместе, словно единое существо, шагнули сквозь огонь страшного костра в темноту, а за ними с факелами в руках двинулись остальные. Очень скоро на поляне остались лишь два десятка человек, кутавшихся в плащи и неотрывно глядевших в темный провал. Они оставались на поляне всю ночь, молча поддерживая костры, зажжённые на дальнем краю поляны, — тот, что горел у входа в пещеру, в дровах не нуждался, — да передавая друг другу фляги. Они ждали.
А когда на востоке появились первые проблески рассвета, сам собой погас костер у пещеры, а в ее темной пасти, словно в приветствие новому дню, вспыхнул огонек, и из кромешной темноты начали выходить люди. Усталые, осунувшиеся, они едва переставляли ноги, периодически спотыкаясь и поддерживая друг друга. И на факелах, которые они до сих пор сжимали в руках, остался только живой оранжево-красный огонь. А вместе с ними из пещеры выбегали прозрачные огненно-серебристые лисы и кошки, и те и другие размером с хорошего волкодава, и вылетали совы и ястребы, такие же огромные, прозрачные, огненно-серебристые. Часть призрачных зверей и птиц немедленно умчалась прочь, а часть осталась с людьми. Лисы и кошки принюхивались и ластились к людям, птицы рассаживались на ветки деревьев вокруг поляны и кружили над ней, словно охраняя.
Ожидающие закутывали вышедших из пещеры людей в плащи, уводили к живым кострам, поили подогретым вином и касерой. Но прежде каждый вернувшийся тушил свой факел и подбирал с плаща свою эсперу.
Последними пещеру покинули мужчина, похожий на Фельсенбурга, два светловолосых моряка и Кальдмеер. Ледяной, у которого прибавилось седины, нес на руках ребенка. Мать малыша то ли была без сознания, то ли спала на руках у одного из моряков. Факел женщины вместе со своим держал другой моряк, а родича Фельсенбурга поддерживал смутно знакомый русоволосый юноша. У него единственного не было факела.
Кальдмеер передал ребенка подбежавшему парню в форме моряка, окунул свой факел в снег и тоже подошел к плащу за эсперой. Забрав ее, он долго смотрел на те, что остались лежать на черной ткани. Их было много, очень много. Из сотни с лишним людей ушедших в пещеру, вернулась хорошо если треть. Вокруг Кальдмеера крутился, норовя потереться о бедро и тронуть носом руку, призрачный лис. На этом сон кончился, оставив после себя ощущение чуть изменившегося мира.
К весне пришел рапорт о том, что в Дриксен не осталось скверны. Она исчезла почти сразу после Излома, разом, словно факел окунули в сугроб. Один миг— и от яркого огня остались лишь легкое шипение да черная проплешина на снегу. Так и люди в охваченных безумием городах приходили в себя, будто мгновенно протрезвев после запоя. Большинство. Некоторые умирали на месте. Тела умерших велено было сжечь и не жалеть для этого дров и горючего камня.
В середине весны в кесарии короновали нового кесаря. Ольгерд Первый, сын Готфрида, чудом выжил в обезумевшем Эйнрехте и теперь взошел на трон. Слухи о том, что малыш слабоумный, не подтвердились. По словам очевидцев, юный кесарь был, как и положено ребенку его лет, здоров, весел, довольно умен, внятно разговаривал и, пусть и не без труда, выдержал длинную церемонию. Регентский совет при кесаре Ольгерте возглавила его мать, вдовствующая кесарина Маргарита, которая не только спасла сына из охваченной скверной столицы, но и смогла собрать верных людей и прекратить гражданскую войну. В Дриксен были другие законы, нежели в Талиге — по ним женщине не требовалось носить сына, чтобы стать регентом, более того, женщина кесарской крови могла и сама надеть корону при отсутствии наследников мужского пола.
Новым адмиралом цур зее был назначен некто Раух, родич Клауса Йенса, одного из семнадцати Великих баронов Дриксен, недавно принявшего титул. Говорили, что он был одним из тех, кто избавил Дриксен от скверны. Говорили, что он помог выбраться из столицы кесарю и кесарине. Говорили, что он почти без кровопролития сумел подчинить себе отряды Марге и вырезал под корень Орден Истины, призывавший не допустить на трон отродье мерзкой ведьмы и жечь на площадях причастных к черному колдовству, среди которых называли герцога Фельсенбурга, двух Великих баронов и еще нескольких людей знатных фамилий, которые потом вошли в Регентский совет. Во всяком случае, по влиянию на кесарину и Регентский совет Рауху не было равных.
Вальдес только что не шипел в сторону «выскочки, занявшего чужое место», когда обсуждали новые дриксенские назначения. Альмейда слушал его и старательно прятал улыбку. Он ни минуты не сомневался, что у свеженазначенного адмирала цур зее серые, как холодное северное море, глаза и имеется весьма приметный шрам на левой щеке.
В конце лета эскадра Салины столкнулась в море с дриксенскими кораблями, в которых талигойские моряки с почти суеверным ужасом узнали часть вроде бы потопленного Западного флота. Поскольку заключенное Алвой и Бруно перемирие все еще действовало, извечные противники разошлись мирно, а все последующие осторожные выяснения дали очень мало сведения. Часть Западного флота действительно выжила в том страшном шторме и вернулась домой, как только смогла.
А осенью в порту Хексберга пришвартовалась дриксенская эскадра, привезшая мирный договор и нового посла, и со свежеспущенного на воду флагмана сошел адмирал цур зее Раух в сопровождении смутно знакомого Альмейде русоволосого адъютанта. За ним сбежал по сходням едва видимый в дневном свете крупный огненно-серебристый лис и сел у ног. И Альмейде сразу вспомнился изломный сон о двухцветном костре и людях, уходящих в темный зев пещеры. А такой же огненно-серебристый кот, сопровождавший вице-адмирала Отто Бюнца, лишь подтвердил реальность изломного видения. Но кроме самого Альмейды никто больше, судя по отсутствию реакции, чудесных зверей не замечал.
На лицо Вальдеса, когда он увидел нового адмирала цур зее, приятно было посмотреть. Оно приобрело крайне забавное выражение шока, неверия, обиды и радости. Кажется, полукровка с трудом удержался от обиженно-недоуменного вопля «Но как?!», и всю церемонию приветствия вертелся, будто ему в штаны пару морских ежей засунули. А когда официальная часть закончилась, Вальдес практически вцепился в Ледяного, засыпая вопросами. Как именно Олаф Кальдмеер стал Олафом Раухом? Как Раух оказался родичем одного из Великих баронов? Как выжил Западный флот? Где он пропадал столько времени? Как в Дриксен разделались со скверной? И почему Руперта Фельсенбурга не видно среди моряков?
Кальдмеер в основном отмалчивался, но на последний вопрос все же ответил, едва заметно хмурясь. По его тщательно подобранным словам выходило, что Руперт Фельсенбург вынужден был оставить службу, так как его матушка серьезно занемогла, получив известие о гибели своих родителей, герцога и герцогини фок Штарквинд, и Руперт, как верный сын, обязан быть с ней.
У Вальдеса вытянулось лицо, а Альмейда только покачал головой. Дураков здесь не было и все присутствующие прекрасно поняли, что прячется за красивыми фразами о сыновнем долге. Ссылка. Скорее всего, бессрочная и без права покидать поместье. На миг Альмейде стало интересно, что же еще натворил Фельсенбург, если не только Кальдмеер, ныне ставший одним из десятка самых влиятельных людей Дриксен и дважды обязанный мальчишке жизнью, но даже отец Руперта, заменивший погибшего герцога Штарквинда на посту канцлера и вошедший в Регентский совет, не смогли или не захотели заступиться за него.
Позже после всех торжественных мероприятий и хлопот по размещению чужих моряков, с трудом отвязавшись — спасибо Хулио и Бюнцу за помощь в этом нелегком деле, — от Вальдеса, два адмирала снова устроились за шахматной доской в доме Альмейды и больше разговаривали, чем играли. Только теперь у кресла Ледяного сидел, жмуря золотые глаза, призрачный лис, а на столике помимо шахматной доски и кувшина стояли два бокала, а не один. Кальдмееру, окончательно поборовшему камнелевку, больше не было нужды соблюдать трезвый образ жизни.
— Значит, все же Раух? — поинтересовался Альмейда после первой сыгранной партии. Ему было интересно, ответит ли Кальдмеер ему, если расспросы Вальдеса игнорировал.
— Ну, вы же отпустили его, а не Кальдмеера, — Ледяной все же ответил.
— Не думал, что вы воспримете мои слова так буквально.
— Поначалу это неплохо помогло. За мной устроили серьезную охоту, когда я вернулся. А потом я просто не стал ничего менять.
— А как вы оказались частью Дома Йенсов?
Кальдмеер поднял руку и, сдвинув манжет, показал запястье. Там виднелся аккуратный свежий шрам.
— Кровное побратимство. В Дриксен до сих пор ценят и чтят этот обычай. Когда-то Клаус ходил в море, там мы подружились и привязались друг к другу, — Кальдмеер чуть улыбнулся. — Он и раньше предлагал, но я был гордым и упрямым и не хотел даже такой протекции. Но теперь Клаус настоял, и я не смог, да и не захотел отказать. Сейчас, после всего случившегося, мы все цепляемся за близких и стремимся привязать их покрепче в надежде, что это убережет их или хотя бы поможет защитить. Мне повезло, мои родные не почти не пострадали, а от Дома Йенсов скверна оставила только самого Клауса, его сестру и двоих его детей.
— Вы многих потеряли.
— Как и вы.
Оба помолчали. А потом Альмейда спросил:
— Вы отомстили?
— И с превеликим удовольствием, — кивнул Кальдмеер. — Знаете, никогда не рассматривал месть как необходимость, но иногда она действительно нужна. Некоторые вещи искупаются только кровью. Ничто другое мироздание не устроит.
— Мироздание, не Создателя?
Ледяной усмехнулся подначке.
— С учетом того, что наш мир — творение Создателя, и следовательно, живем мы по законам, прописанным Им, то и Его тоже.
— Спорить с эсператистом занятие безнадежное. Вы всегда и во всем видите промысел Создателя.
— Не во всем, — парировал Кальдмеер, — в некоторых вещах мы видим происки Леворукого. Но и они не имели бы места быть, не будь на них воли Создателя.
Альмейда рассмеялся. В глазах Ледяного тоже сверкали искры смеха, а на губах играла едва заметная улыбка. И под этой спокойной улыбкой, под вежливой невозмутимостью, за ровным тоном и тщательно выстроенными словами Альмейде виделся прежний огонь. Сильный, горячий, яркий. Живой. Такой же, как горел тогда, когда они встретились впервые. И это было правильно.
Странно сложилась жизнь. Если бы Альмейде сказали двадцать лет назад, что он будет рад видеть живым и здоровым человека, исполосовавшего ему спину кнутом и пришедшего захватить его город, он бы обругал сказочника и не поверил. На Марикьяре первое смывается только кровью, а за второе просто убивают. Но вот, поди ж ты, не только рад, но и сам приложил руку к тому, чтобы все сложилось именно так.
— О чем вы задумались, адмирал?
Альмейда повторил свои мысли вслух, и Ледяной согласно кивнул.
— Действительно странно сложилось. Двадцать лет назад я не думал, что встречу вас снова, а два года назад намеревался пришвартовать Западный флот в Хексберге. А ныне мы сидим с вами, пьем вино и играем в шахматы, и Западный флот все же пришвартовался здесь, но только для этого потребовалось закончить войну.
Война действительно закончилась. И не начнется снова в ближайшие лет десять. Слишком дорого последний Излом обошелся Золотым Землям, слишком много крови пролилось. Кесария лишилась половины своих знатных фамилий и с трудом оправлялась от смуты. Гаунау потеряла своего короля и балансировала на грани раскола. Хайнриха хватил удар из-за гибели его невесты фактически у него на глазах. Девица Арамона и ее компаньонка погибли на Изломе, когда молодое пламя при полном безветрии сорвалось с праздничных костров и окутало обеих девиц. Спасти их не сумели, а от тел остались одни обгоревшие скрюченные скелеты, больше похожие на крысиные, чем на человеческие. Кадана все еще полыхала гражданской войной. Гайифа, где тоже продолжалась внутренняя грызня, прожевала и выплюнула беспомощным калекой Лионеля Савиньяка. В Талиге обезлюдела Придда, Надор методично уничтожал всех чужаков, словно мстя за своего последнего герцога и его семью, и Оллария все еще была закрыта — ее жители не собирались снова признавать власть бросивших их на произвол Алвы и Ноймаринена.
Войны теперь долго не будет. На нее просто не осталось сил.
— И что я снова вернусь в Хексберг, я тоже не думал, — закончил Ледяной и добавил, поясняя. — Я уходил мстить и защищать, но не рассчитывал уцелеть.
— На Ильессе я тоже не верил, что мы выберемся и выживем. Желал, надеялся, но не верил, — признался Альмейда. Он никогда никому об этом не говорил, но Кальдмеер поймет, поймет даже то, что осталось невысказанным. — Но мы оба ошиблись.
— За наши ошибки? — Кальдмеер поднял свой бокал.
Да, правильно. За друзей и врагов, за выживших, за тех, кто в море и на вахте1, они уже пили. За победы, свои и чужие, тоже. Да и за удачу. А вот за ошибки в самый раз. И дай-то Абвении или эсператистский Создатель, чтобы все они были такими же, как эти две.
Бокалы тихонько зазвенели, соприкасаясь краями. Потом Альмейда потянулся налить еще. Лис, до этого смирно сидевший рядом с креслом Ледяного, заинтересовавшись, тоже сунул огненный нос к кувшину. Марикьяре инстинктивно отдернул руку от живого огня, а Ледяной, не задумываясь, запустил пальцы в густой мех на загривке зверя и потянул прочь от хрупкого сосуда.
И оба замерли, осознав ситуацию. А лис, отпущенный растерявшимся Кальдмеером, все-таки сунул нос в вожделенный кувшин и опрокинул его. Благо вина там уже осталось мало, а на полу в библиотеке, где они сидели, не было ковра.
— Рейн! Безобразник!
Тяжелая ладонь дриксенца хлопнула лиса по носу. Тот виновато прижал уши и хвост и попытался спрятаться под кресло. Увы, размеры зверя сделали эту задачу невыполнимой, а зрелище весьма забавным. Альмейда расхохотался и позвал слуг прибраться.
Через двадцать минут последствия лисьего любопытства были убраны, на стол водружен новый кувшин со «Слезами», а лис все же понял, что под кресло ему не забраться, и обиженно улегся под стол.
— Прошу простить за этот инцидент, — сказал Кальдмеер, подставляя свой бокал под вино. — Обычно Рейн ведет себя более прилично. Видимо, заскучал и решил пошалить. Но признаться, для меня полная неожиданность, что вы его видите, адмирал Альмейда. Огненных призраков, кроме призвавших их, редко кто-то видит.
— Я тоже вижу его как-то странно. Нечетко. Иногда он больше похож на блик солнца или огня. А в дневном свете вообще почти незаметен.
— Так и должно быть. Хотя я думал, что Рейна увидит скорее Вальдес, чем вы. Все же все потустороннее ему ближе, хотя бы из-за его ведьм.
— Я марикьяре и моряк, — возразил Альмейда. — Мы живем на грани и привыкли к потустороннему.
— Возможно, — кивнул Кальдмеер и добавил, — занятно, что вы совсем не удивились ему и до этого момента ничем себя не выдали.
— Я ожидал чего-то такого.
— Почему?
— Ночь, пещера, двухцветный костер. Эсперы, оставленные на плаще, — Альмейда совершенно спокойно посмотрел в глаза подобравшемуся Ледяному.
— Откуда вы…?
— Я видел это. Во сне на Излом. Я сам не знаю почему. Вы призвали их из-за скверны?
Кальдмеер кивнул.
— Другого способа справиться с бедой не было. Хотя кое-кто и сказал бы, что такие ритуалы — от Леворукого.
Кое-кто. Этих кое-кого с мышами на рясах дриксенцы с полного одобрения их львиных собратьев по вере развесили на перекрестках и на воротах городов, когда те попытались взбаламутить народ.
— Но не вы?
Кальдмеер внезапно улыбнулся.
— Ни один варит. Мы приняли Создателя, но никто так и не смог доказать нам, что то, что защищало наших предков, пришло не от Него, а от Его Врага. В отличие от Гаунау мы не выставляем это напоказ, но помним и иногда обращаемся.
— Неожиданно, — заметил Альмейда.
— Вы просто много не знаете о Дриксен и варитах, адмирал, — улыбка Кальдмеер стала шире. — Нормальная северная практичность. Зачем отказываться от чего-то, что не несет вреда, но может принести пользу?
Альмейда усмехнулся и покачал головой.
— Если говорить непосредственно об огненных призраках, — продолжил Кальдмеер, — то их мы призываем для защиты, когда уже ничто иное не может помочь. Они верны, сильны, безжалостны к врагам, для них нет преград и от них нет спасения. Последний раз это было еще до основания Дриксен, когда агмы спутались с какой-то дрянью и попытались натравить ее на нас. Цена за службу призраков велика, но она никогда не бывает чрезмерной.
Кальдмеер на миг отвел взгляд и его лицо стало жестким, а марикьяре снова вспомнил свой сон и эсперы на плаще, за которыми не вернулись хозяева. Спрашивать об этом определенно не стоило, и Альмейда поторопился вернуть разговор в относительно безопасное русло.
— Вы сказали, что их обычно не видят посторонние. Интересно было бы знать, почему я могу?
— Возможно, потому что хотим мы оба или нет, но мы связаны. Я спас жизнь вам, вы мне. Такая связь в Дриксен сродни родственной и многое дает, но и ко многому обязывает.
— На Марикьяре тоже.
— Наши народы иногда похожи, несмотря на очевидные различия, — констатировал Кальдмеер.
В этот момент лису надоело лежать смирно, и он решил, что самое время познакомиться с Первым адмиралом Талига поближе. Он выбрался из-под стола и положил остроухую голову марикьяре на колени. Словно тяжелый живой огонь выпрашивал ласку. Альмейда усмехнулся и, протянув руку, сперва на пробу коснулся загривка зверя, — тот был горячий, но не обжигал, — а потом зарылся пальцами в густой мех. Лис довольно прижмурил глаза. Чесать за ухом существо из кошмарной бергерской легенды было довольно странно и неожиданно занятно. Страшный лис-призрак, по поверьям агмов утаскивающий детей, сжигающий целые селения и приносящий засуху и несчастья, довольно жмурился и подставлял под покалеченную руку адмирала наиболее чувствительные места.
— Вы ему понравились, — заметил после недолгого молчания снова расслабившийся Ледяной, — что довольно странно.
— Почему?
— Огненные призраки чуют врагов.
— Друзей они, видимо, тоже чуют, — заметил Альмейда. Он взял свой бокал, плеснул в ладонь немного вина и протянул лису. Зверь внимательно обнюхал подношение и аккуратно слизал. Вино шипело и испарялось, когда его касался горячий шершавый язык. А потом огненная морда совершенно неожиданно оказалась прямо перед лицом Альмейды и все тот же горячий, шершавый, но совершенно не обжигающий язык прошелся по щеке адмирала, словно в благодарность, а лис, довольный лаской, угощением и своей выходкой, отбежал к хозяину.
— Друзей? — чуть улыбаясь, спросил Кальдмеер, потрепав лиса за ушами.
— А разве нет? — вернул улыбку Альмейда.
— Пожалуй, да, — согласился Ледяной, — тем более, что некое подобие брудершафта вы с моим зверем уже выпили.
Альмейда снова рассмеялся.
— Могу повторить и с хозяином. Только более традиционным способом.
— А я не откажусь, — неожиданно серьезно сказал Кальдмеер.
— Тогда… — Альмейда подлил в бокалы вина и поднялся. Кальдмеер поднялся ему навстречу.
— Уверены? — спросил он. — Как еще сложится жизнь?
— Как сложится, так и сложится. Жалеть я не буду, — ответил Альмейда. Все моряки немного фаталисты, марикьяре — фаталисты вдвойне.
Бокалы снова тихо зазвенели. Теплое стекло коснулось губ. А вот чтобы поцеловать теперь уже совершенно точно бывшего врага, пришлось слегка наклониться.
Губы у Кальдмеера были терпкими от вина. И целовался он совсем не так, как положено человеку с прозвищем Ледяной. Горячо, властно, уверенно, абсолютно не желая отступать. Возможно, потому Альмейда и сам не заметил, как его рука оказалась на талии Кальдмеера, а в его собственных волосах, сдернув мешающую ленту, запутались сильные жесткие пальцы Ледяного.