Work Text:
— Соберано, вот список, о котором вы просили.
Рокэ, герцог Алва, соберано Кэналлоа, правитель Марикьяры, Первый маршал Талига и просто человек, весьма щедро наделенный многими талантами, дорисовал ворону, озадаченную выбором между сыром и бутылкой вина, и отложил перо. То, что по форме сыр напоминал Кэналлоа, а на бутылке было написано «Талиг», конечно же, ни малейшего значения не имело.
Второй том стихов Дидериха обосновался в кабинете полгода назад, когда первый, уязвленный и обесчещенный едкими ремарками и набросками разной степени фривольности, вернулся на полку библиотеки. Впрочем, если дела так и дальше пойдут, то этот тоже ненадолго задержится.
— И вино, как приказывали.
— С этого следовало начинать. — Рокэ оценил содержимое корзины, не ради проверки, а в предвкушении, и кивнул Хуану:
— Налей и можешь идти.
— Список, соберано.
Рокэ закрыл книгу — начертанный в задумчивости рисунок слишком явно намекал, что решение принимать придется, — и посмотрел на домоправителя. Тот перехватил ручку корзины правой ладонью, но открывать бутылки не торопился. И вид при этом имел столь безмятежный, какой свойственен лишь святым, младенцам и отъявленным пройдохам, словно неисполнение приказов вошло у него в привычку.
Примерно такой же лишенный признаков хитрости вид пару дней назад был и у Фердинанда Оллара, милостью Создателя короля Талига, который во время замены карточной колоды поинтересовался, как так случилось, что за весь период маршальства и первомаршальства герцог Алва умудрился не завести оруженосца. Поинтересовался и забыл, отвлекшись на засахаренные орехи, а Рокэ, которому лишь в страшном сне могла привидеться плеяда умелых, дерзких офицеров, что должны были «вылупиться» из его оруженосцев, пришлось задуматься о сказанном.
Фердинанд ни святым, ни младенцем не был, а уж пройдохой его тем более не назовешь. И редкие визиты рэя Суавеса, которого Рокэ одалживал королю, когда тому хотелось испить шадди по-морисски, не могли столь пагубно сказаться на мягком, как глина, характере правителя Талига. Особым искусником в приготовлении шадди Хуан не был, впрочем, и Фердинанд по прошествии лет так и не стал разборчивым ценителем и гурманом, но уверенность в том, что король не будет отравлен, нивелировала несовершенства и главенствовала над прочим. Знай Рокэ, к чему все приведет. Пусть сговор между правителем государства и правителем дома представить мог лишь умалишенный, однако...
Не далее чем месяц назад Хуан упомянул в разговоре юного Салину. Дескать, вскоре соберано посчастливится узреть будущее Кэналлоа, коль настоящее изволит дремать с открытыми глазами. Рокэ тогда и ухом не повел, мало ли на какие-такие обстоятельства захотелось намекнуть старому слуге. Верные псы, вроде Хуана, порой забываются и начинают принимать господ за неразумных детей, и им простительно. Главное, не поддаваться.
И вот теперь Фердинанду вздумалось разнообразить жизнь верного вассала. Хорошо хоть о женитьбе речь не завел, а оруженосец — неприятность временная, три года пролетят — не заметишь, можно и уступить.
Хуан качнулся с пятки на носок, Рокэ проследил пуговичный ряд на колете домоправителя, мазнул взглядом по окаменевшему подбородку и накрыл список ладонью.
Никому не интересно, никому не любопытно, и незачем спешить.
— Завтра, — напомнил Хуан, и Рокэ сделал вид, что поддался. Чуть сдвинул пальцы.
Судя по почерку, перечень унаров, составленный Арамоной, был переписан иной рукой.
— Не напутали?
Хуан пожал плечами. Своих соглядатаев и должников он не выдавал, как ни приказывали, за добытые сведения ручался головой, а не обиделся на сомнения потому, что, как всегда, видел больше, чем Рокэ желал показать.
«Маркиз Эстебан Сабве, наследник герцога Колиньяра» красовалось на первой строке.
Упаси Леворукий, подумал Рокэ и, как водится у неправильных читателей, заглянул в конец списка. Почти в конец.
«Барон Карл Тротта-ур-Фрошенбах». Язык сломаешь. Да и принц Карл, оруженосец Карл... Нет, Первый маршал должен выбирать из первой десятки.
«Маркиз Луис Альберто Салина».
Мальчишка грезит о море, если запереть его на суше, то хуже наказания и не придумать. Рокэ вздохнул, помечтал немного о Каммористе, закрыл глаза и вслепую ткнул в список.
«Виконт Арно Сэ» частично спряталось под подушечкой указательного пальца.
Возможность безнаказанно третировать Савиньяка-младшего бесценна, но... Эмиль убьет, а Лионель всю душу вымотает. Рокэ перевел взгляд ниже.
Хуан пробурчал что-то еле слышно, поставил корзину и принялся открывать бутылки и переливать вино в кувшин. Смотреть на то, как соберано изгаляется над судьбой, он, похоже, не имел больше ни желания, ни сил.
То-то же, мысленно позлорадствовал Рокэ — и пожалел об этом.
«Граф Валентин Васспард».
— Вина, — потребовал Рокэ, и что-то неправильное проскользнуло в голосе — Хуан взглянул коротко и поспешил подать наполненный бокал.
Когда Суавес ушел, бокал не единожды опустел и был вновь наполнен, а за спиной развеялся призрак Джастина Придда, Рокэ взял список, встряхнул, расправляя, посмотрел сквозь лист на горевший в камине огонь. Буквы вились по бумаге, складывались в имена, четвертая строка показалась излишне короткой, будто оборванной.
«Герцог Ричард Окделл».
В стекло приоткрытого окна ударился басовито гудевший шмель, и участь Рокэ, герцога Алва и прочая, и прочая, была решена.
& & &
«Возьму Карла Тротта-ур-Фротта, — лениво перебирал Рокэ, рассматривая выстроившихся на площади унаров, — или Бласко, или Макиано, или... »
Он предоставил право первого слова Вольфгангу фок Варзову, пригрезив, что вернулось прошлое, и его монсеньор горд и зол из-за очередного подвига маркиза Алвасете. Подвига, который человек осторожный назовет безумством, а мудрый — глупостью, что простительна юнцу, но не позволена оруженосцу генерала Варзова. Хриплый голос смолк. Белобрысые бергеры поднялись на галерею, и над площадью воцарилась тишина, будто сидевшие в креслах ожидали какого-то знака от распорядителя церемонии или, может, знака самой судьбы. Рокэ тронул сапфир в кольце рода Алва:
— Арно Савиньяк, виконт Сэ...
Младший Савиньяк просиял улыбкой, от которой померкло солнце, и дабы не ослепнуть, Рокэ продолжил:
— Валентин Придд, граф Васспард...
Валентин моргнул, едва уловимо качнулся, но тут же взял себя в руки. На бескрайний свет савиньяковской радости накинули лилово-облачную вуаль, Рокэ помедлил и нанес последний удар:
— И Ричард, герцог Окделл. Я, Рокэ, герцог Алва, беру вас в оруженосцы. Всех вас.
На бескрайний свет, притушенный лилово-облачной вуалью, обрушились надорские скалы. Мир вздрогнул, Рокэ улыбнулся.
& & &
Ничто. Ничто не могло поколебать одержанную им победу.
Ни перешептывания за спиной, ни возмущенный рокот генерала Давенпорта, ни въедливые нотки кансилльера, что-то вещавшего про порушенные устои, ни обморочная бледность Катарины, ни изумление проснувшегося Фердинанда, ни кары небесные, что обещал кардинальский взгляд, ни застывшее маской лицо капитана королевской охраны. Ничто.
Рокэ возвращался с необъявленной войны, с призрачного поля брани не просто со щитом, но прихватив и меч, и договоры союзников, увековеченные на бумаге и подписанные кровью.
Нежно-персиковый жеребец виконта Сэ норовил обогнать Моро, подстегиваемый не рукой, а нетерпением всадника. Серый мориск графа Васспарда держался на почтительном, но приличествующем ситуации расстоянии. Невзрачный короткохвостый надорец нервно дергал головой и вздрагивал от любого резкого звука.
Рокэ блаженствовал.
Недолго.
& & &
— Соберано, господа оруженосцы желают вас видеть.
Хуан, зловреднейший, неприкасаемый домоправитель, стоял на пороге, являя собой последнюю преграду между упомянутыми господами оруженосцами и намерением Рокэ провести вечер в уединении и покое.
— Я никого не звал.
— Господа оруженосцы явились сами, — Хуан отступил в сторону, и крепость пала.
Господа оруженосцы ввалились в кабинет маленькой, недружною толпой.
Первым порог миновал Арно и тут же жадно заозирался, выискивая следы творившихся в этой обители интриг, разврата, винопития и непотребств. Рокэ усомнился, что кто-то из Савиньяков-старших рассказывал младшему что-либо о визитах в особняк на улице Мимоз. Откровенности мало способствовала разница в возрасте — бахвалиться перед юнцом глупо, а перед ребенком — непристойно. Да и чем.
На краткий миг он предался воспоминаниям. Пить — пили: для настроения, на спор, с горя; интриговали азартно и бестолково, в основном на хмельную голову, когда ни одна здравая мысль в оную и прийти не могла.
За сим действом Рокэ ездил к Савиньякам — в собственном «гнезде» над ним довлела память рода и ложное ощущение всемогущества, а чужое, хоть и почти обжитое пристанище хранило тайну о неделе после Винной.
Еще в комнатке, примыкавшей к кабинету Лионеля, всегда прятался человек, который старательно записывал каждое слово, и, пожелай Рокэ составить донос на самого себя для препровождения себя же сначала в Багерлее, а затем — на плаху, он мог попросить копии пары-тройки наиболее откровенных бесед, и дело сделано. Причем имя второго участника разговора оказалось бы вымаранным не только с бумаги, но и из самого бытия. Ну а третьего, Эмиля, Лионель отказывался впутывать даже в самые безобидные забавы, это было одним из условий соглашения, и Рокэ его соблюдал.
А если вдруг подводила память, и какие-то детали терялись на тропе минувших месяцев и лет, то записи становились поистине бесценны.
Что касается разврата — Рокэ уколол острым взглядом меньшего представителя семейства с оленем на гербе, — то не было, нет и не будет. Он не настолько обезумел, чтоб предаваться наслаждению и утолять похоть под присмотром десятка фамильных призраков. И пусть ни одного он пока не застал врасплох, но твердо верил — они есть, они бдят непрерывно, и только в спальню им путь закрыт, поскольку были приняты меры и должным образом проведен ритуал.
Арно, заметив проявленный к его любопытству интерес, умерил пыл, выпрямился, как новоиспеченный теньент перед генералом, и попытался принять вид безразличный, чем еще сильнее воскресил из прошлого того пятилетнего мальчишку, впервые взятого на пикник, который ловил лягушек и прятал их в сапоги (его, Рокэ, сапоги), а потом заливался смехом и бегал по лугу, выкрикивая: «Кальялла!», пока не свалился в какую-то яму. Но не заревел. Выбрался, обтер ладони и коленки белоснежным платком, запихнул его в карман и отправился к матери за назиданием, лаской и утешением. Что из перечисленного он получил, Рокэ не узнал, а вот ему досталось несколько приправленных метафорами слов о том, что допустимо и недопустимо в присутствии ребенка. Арно, бродивший неподалеку с пирогом и палкой, изредка оборачивался и, воздев древнейшее оружие к небу, вопил очередное «Кальялла!», то ли вызов на бой, то ли победный клич.
Поймав себя на том, что излишне долго разглядывает савиньяковские сапоги, Рокэ повернулся ко второму по выбору, но не по заслугам, коих пока не имелось и быть не могло, оруженосцу.
Валентин ни малейшего внимания не обращал на затянувшуюся паузу, поскольку мечтательным, но цепким взглядом обозревал шкаф, от нижней до верхней полки заполненный книгами. По распоряжению Рокэ каждая из них была обернута в темную бумагу, но одинаковая безликость обложек не смогла притушить алчный блеск, с коим недавний девственник мог смотреть на недоступных и покладистых девиц — с высоты своего невеликого опыта оценивая их прелести, скрытые одеждой, и прикидывая шансы на взаимность. Валентин Придд так смотрел на книги.
Среди военных трактатов и философских размышлений, которые сохранились в единственном экземпляре, древнегальтарских легенд, книги абвениев, завещанной потомкам, морисских сказаний, излишне подробных описаний жизни святых, запрещенного тома Дидериха, где поэт вместо любви говорил о свободе и власти, таились побасенки гайифского сластолюбца, дневники исследователя Бирюзовых земель и личные записи одного беспутного кэналлийца. Но так глядеть на бумагу, чья невинность запятнана чернилами и краской, преступно для юнца, чей ум должен уступать страстям и желаниям тела.
И отводить взгляд только после того, как монсеньор загородил обзор, — непростительно. И привставать на цыпочки. И... ваш брат, юноша, подобного себе не позволял.
Бросив Валентина на съедение пустым мечтам, ибо личная библиотека соберано Кэналлоа потому и личная, что ничьи руки этих книг не коснутся, Рокэ обратил внимание на третье свое приобретение.
Ричард Окделл как застыл, уставившись взглядом в мертвые глаза кабаньих голов, так и не шелохнулся. Он смотрел на них, нежданных союзников, что раньше него проникли в стан врага, но более ничем, кроме безмолвного присутствия, помочь не могли.
Еще раз в непосредственной близи оценив потомка Святого Алана и отпрыска Эгмонта, подвигаемого к святости вдовьей рукой, Рокэ отметил — юноша с лихвой позаимствовал у предков внешность Лита, пока не достигшего зрелости, и, судя по насупленным бровям, истинный нрав горца.
Темны воды твои, память.
Сгинет камень, достигнув дна.
И только огонь...
— Монсеньор, — осмелился заговорить Арно, и вдохновение упорхнуло.
Изящное искусство трехстишия, придуманное холтийцами, давалось с трудом, но Рокэ не отступал. Вернувшись к столу, он записал придуманные строки и сурово, по-первомаршальски взглянул на оруженосцев.
Время игрищ прошло, новобранцы, вас ждет беспощадная муштра, невыносимые страдания и бесконечный ужас.
Те, будто почуяв, вспомнили о недавнем унарстве и решили построиться.
Арно втиснулся между Ричардом и Валентином — и по точкам на их лбах можно было нарисовать угол из разных по длине отрезков и с вершиной, указывающей вниз.
Валентин заложил левую руку за спину, Ричард наконец-таки отмер и перевел взгляд на Рокэ.
Арно подумал, толкнул Ричарда в бок, переместился — встал справа от Валентина, и обозначенный воображением Рокэ угол устремился вверх.
Валентин спрятал за спиной правую руку, Ричард отступил влево, увеличивая расстояние между ними.
Арно вновь задумался, вздохнул и занял место слева от Ричарда. Получилось красиво — и по росту (от высокого к низкому), и по масти (от темного к светлому), но с недозволенными уставом талигской армии прорехами между оруженосцами.
Если, конечно, кто-нибудь когда-нибудь выстраивал своих оруженосцев в ряд.
— Отвратительно, — подвел черту под увиденным Рокэ.
Господа оруженосцы переглянулись, придвинулись друг к другу, притерлись плечами — Арно с Ричардом вплотную, Валентин чуть наособицу.
Симпатии, как и неприязнь, читались в открытую, что вызывало скуку, но с другой стороны открывало почти безграничные возможности для манипуляций.
— Даю вам минуту, юноши.
Господа оруженосцы снова переглянулись, но щедрым предложением воспользоваться не спешили.
— Минуту, — Рокэ обошел стол и уселся в кресло, — чтобы огласить причину, которая привела вас в мой кабинет.
В этот раз смотреть друг на друга не стали. Ричард стиснул губы, от чего они слегка побелели, и опустил взгляд к полу. Арно, словно в противовес, закатил глаза, и только Валентин не позволил себе лишнего. Он и ответил:
— Монсеньор, каким образом вы намерены разделить между нами обязанности оруженосца?
— Обязанности оруженосца, — насмешливо протянул Рокэ.
Ответ на этот вопрос Рокэ составил в минуты триумфального возвращения с площади святого Фабиана. Обязанностей у вас нет и не будет — звучало издевательски изысканно. Дескать, как был Ворон одинокий в бездне света, так ничьей тени этого света не заслонить. Как обходился без оруженосцев, так и дальше сумеет.
Оруженосец — существо занятное, невесть зачем доставшееся наследие из глубины времен, и если раньше служба сеньору подразумевала долг чести и путь взросления, то по нынешним временам утратила и то, и другое. О какой чести могла идти речь, если все оговаривалось едва ли не при рождении будущего унара — кто кому предоставит доступ к первой ступени из череды множества прочих, ведущих к вершинам власти, кто у кого окажется в заложниках добровольно или от безысходности. Политические игры, ничего более. Про возмужание и поминать не стоит. Чего не ведают, чего не вкусили, о чем не имеют представления эти юнцы, выросшие под опекой отцов и старших братьев. Каждый мнит себя отменным поединщиком, умелым любовником и знатоком во всех житейских делах. И любое наставление будет воспринято враждебно, поучение не найдет отклика, совет — пропущен мимо ушей.
Рокэ помнил себя семнадцатилетним и не считал разумным растрачивать силы и время впустую. Да и терпения ему не хватит раз за разом повторять не единожды озвученное, верить в безнадежное и прощать. На такой подвиг, если не сказать более, способны немногие — редкие в своей исключительности святые отцы, что пришли в лоно церкви не ради стяжательства и власти, и Вольфганг фок Варзов.
Святым Рокэ не был, мудрости и великодушия Варзова ему вовек не достичь и пытаться не стоит. Да и ради чего или в данном случае — кого.
В круге прежнем сеньор, взявший на службу мальчишку, относился к нему как к пасынку. Памятуя об оставленных дома детях, берег чужого, растил и обучал, полагая, что рано или поздно наступит день, когда его родной сын будет если не искать, то ждать защиты и помощи от чужого человека, данного судьбой в монсеньоры. И оруженосец знал, что не только он зависит от сеньора, но и сеньор полагается на него. Оруженосец становился второй парой глаз, третьей рукой, учеником, подопечным, а в дальних походах — лекарством от тоски по дому.
Иные времена требовали иных правил.
Рокэ отлучили от родительского дома в нежном возрасте. За годы странствий он проникся жестокосердием бескрайних песков и пропитался роскошью мозаичных дворцов багряноземелья, отдал половину сердца морским просторам, парусам и песням Марикьяры и вернулся в Кэналлоа, когда в семье озадачились попыткой понять, кого им вырастили родичи — мориска или пирата, и потребовали привезти сына домой. Впрочем, вскоре отчий кров и родных заменили маковые поля Эпинэ и близнецы Савиньяки. Там, в Сэ, Рокэ узнал, что прочий мир живет по-другому.
Мальчишек больше не подбрасывали в чужие гнезда, а пестовали до шестнадцатилетия под родительским присмотром, нанимали менторов и наставников, платили мастерам фехтовального дела и учителям танцев, а порой и сами отцы, гордясь сыновьями и предвкушая их великие дела, принимались делиться с отпрысками знаниями и опытом, и крайне везло тем, чьи уши внимали разумным словам, а не вязли в болоте несбывшихся надежд и обреченных на неудачу мечтаний.
Верхом глупости было полагать, что за полгода в Лаик унары обретут ученость сьентификов, мастерство бретеров, изворотливость государственных мужей и манеры придворных. Юноши приходили в школу оруженосцев подготовленными — осознавшими превосходство сильного над слабым, ловкого над неуклюжим, ценящего слово над болтуном. Лаик давно превратился в загон, где «породистые щенки опробывали зубы», создавались союзы и зарождалась непримиримая вражда. Лаик не терпел наивных и невинных.
Рокэ жаждал попасть в Лаик, но в Сэ привезли весть о смерти Долорес Алва и приказ немедленно отправить маркиза Алвасете в Кэналлоа, и ожидание растянулось еще на год. В тот день, в Сэ, Рокэ впервые не позволил Арлетте утешить его объятиями и принял одиночество как данность.
В прежние времена ему пришлось бы поступиться многим, но теперь оруженосцы не нуждались в сеньорах, а сеньоры вполне могли обойтись без них.
Три лишних человека, привыкшие ни в чем себе не отказывать — разве что насчет Окделла были некоторые сомнения, — не разорят его ни за три, ни за тридцать три года, даже если ему втемяшится одаривать их лошадьми, осыпать драгоценностями и деньгами. Дом велик, в нем полно пустых комнат, и при правильном подходе можно жить, не замечая присутствия друг друга. Оруженосцы сами по себе, и Рокэ сам по себе. Главное, приставить к ним верных людей следить и докладывать о произошедшем и не поддаться слабости — не пожелать сближения.
Обязанностей у вас нет и не будет, меньше, чем оруженосец, мне нужен...
Слова кололись на языке, просились на волю, но Рокэ вдруг явственно представил, как произносит их, и...
Арно растерянно моргает — он не ожидал подобного, не мог предположить, что окажется кому-то насколько ненужным, — а потом утешает себя будущей праздностью. Ведь отсутствие обязанностей есть прямой путь к свободе, а уж на что употребить ее — кутежи, любовные похождения, сражения за карточным столом, дуэли и кулачные бои — он выберет сам.
Валентин слегка приподнимает брови, щиплет себя за мочку уха, как делал Джастин, стоило его озадачить. И сквозь маску, которую он сумел вылепить за последний год, просачивается разочарование — вы не шутите; вы лишили нас той малости, что сулила служба у других сеньоров, чтобы взамен вручить пустоту; вы вольны творить что вздумается, вам простят любое безумство, а мы бездарно потеряем время.
А Ричард... Ричард обидится — не для того он согласился служить убийце отца, чтобы исполнять роль комнатной собачки, — но скорее всего промолчит, запрячет злость поглубже, станет холить и лелеять ее, взращивать, как прочие оттачивают мастерство владения шпагой.
— Обязанности у вас будут, — Рокэ стало смешно; первый день, а он уже допустил слабину, отступил от прежних намерений, пусть о них никто не узнает. — Но разделить их я смогу, получив представление о том, к чему вы склонны и на что способны, если, конечно, единственной не окажется безграничная способность разочаровывать.
— Не окажется, — твердо пообещал Арно.
Валентин кивнул, а Ричард тихонько выдохнул и... поморщился.
— Тогда не смею вас задерживать, — Рокэ указал в сторону двери, — дерзость хороша, пока не стала наглостью.
Ричард развернулся и уже почти шагнул, как Арно прихватил его за колет:
— Мы уйдем, вот только у Ричарда рука...
Ричард принялся яростно вырываться, но Арно не сдавался.
— Занятно, — Рокэ издевательски улыбнулся, наблюдая за нелепой возней, — когда мы покидали площадь святого Фабиана, у герцога Окделла было две руки. Юноша, если вы с такой скоростью начнете терять конечности, что от вас останется к завершению службы?
Ричард покраснел. Мало того, что Арно вцепился пиявкой, так еще и пришлось выслушивать насмешки.
— В Лаик Ричарда укусила крыса, — подал голос до той минуты молчавший Валентин, — рана воспалилась, и, если позволите, нужно позвать лекаря.
— Откуда вы... — опешивший Ричард перестал бороться с Арно, и тому удалось не только не дать Ричарду уйти, но и усадить его в кресло возле стола.
Валентин предпочел не отвечать на невнятную реплику, которая не сумела дорасти до полноценного вопроса, что лишило присутствующих и любопытных возможности узнать, каким образом он выведал этот секрет. А жаль. Но не все сразу.
Рокэ потер ладони и усмехнулся:
— Что ж, юноши, вам крайне повезло.
Он медленно выбрался из-за стола, навис над напрягшимся в ожидании неизвестно чего Ричардом, взял со стола стилет и... разрезал перчатку. Арно присвистнул и вытянул шею, намереваясь ничего не пропустить, Валентин скривился: сколь искусный дознаватель ни таился в нем до поры, не всякое раскрытие тайн оказывалось приятным действом. Ричард вытер манжетом испарину, выступившую над верхней губой, и глянул с вызовом.
— Проклятьем станет глупость отцов, пустившая корни в сыновьях их.
Ричард дернулся, и Рокэ отдал приказ, как сделал бы во время боя:
— Сидеть!
Потом чуть смягчил голос, но не изгнал из него ехидство:
— Вы знаете, что промедление стоило Эгмонту Окделлу хромоты, но вознамерились превзойти его и стать одноруким.
Арно сдавленно охнул, для него подобное упоминание герцога Окделла было кощунством. Ричард оказался покрепче, или ему о кончине родителя, как и об его убийце, твердили четырежды в день, не особенно выбирая слова. Он процедил сквозь зубы, едва ли осознавая, сколь непрочна грань между словом и вызовом:
— И помогло вам убить его.
— Достойный выпад, но пропавший втуне, — Рокэ отошел к шкафу, достал шкатулку и принялся перебирать флаконы из темного стекла.
— Отец хромал!
— Линия не уравнивает разве что слепых со зрячими, — Рокэ добавил в бокал еще пару капель тинктуры, вернулся к столу и протянул снадобье Ричарду:
— Пейте залпом.
Тот безропотно выпил и даже не скривил рот, настолько был обескуражен услышанным:
— Линия?! Отец дрался на линии?
— Ты не знал? — изумился Арно, оглянулся на Валентина, будто желая удостовериться, что не один это слышит.
Ричард покачал головой, обмяк и закрыл глаза.
— Вот и хорошо, — Рокэ прокалил стилет над огнем свечи, — разговоры оставим на потом, а сейчас я покажу, как безнаказанно мучить ближнего своего.
& & &
В кабинете пахло кровью и тинктурами, из приоткрытого окна доносились голоса слуг, переговаривавшихся в саду, Рокэ сидел у камина и смотрел на огонь.
То, что Ричард не знал подробностей роковой для Эгмонта дуэли, не удивляло. Возмездие есть акт, требующий тщательной подготовки, и все, что могло вызвать в карающем хоть толику сомнений, нещадно изгонялось, оставляя чистую ярость и жажду смерти. Пожалуй, стоило воспользоваться мудростью Франциска и жениться на Мирабелле Окделл. Не пришлось бы отваживать от Надора и своих, и чужих. Впрочем, тогда он почти полностью повторил бы судьбу первого короля Талига — повел к алтарю женщину, чье сердце навсегда отдано другому, но без любви, что испытывал Франциск к Октавии Алва.
С другой стороны, это не изменило бы ничего. Он не смог бы жить в Надоре и не привез бы Мирабеллу в Алвасете, а забрать Ричарда ему бы не позволил Дорак. После восстания Эгмонта не только Штанцлер и прочие радетели за возвращение истинного короля Альдо Ракана, но и кардинал вкупе с соратниками мечтали, что новый мятеж вспыхнет именно в Надоре. Для Золотой Талигоий Окделл — белый рыцарь, образом и деяниями которого можно прикрыть любую мерзость. Дорак же не просто желал примучить Север раз и навсегда, но и ревностно следил, чтобы никто из союзников не приподнялся над другими. Посему не о чем жалеть и уж точно не стоит убиваться из-за мыслей, коими полна голова Ричарда. Его голова, ему с ней жить и умирать.
— Принеси вина.
Хуан поставил на полку шкатулку, закрыл дверцы шкафа, огляделся, не пропустил ли чего, подошел ближе. Выполнять приказ он не спешил, и Рокэ недовольно нахмурился:
— Говори.
— От кардинала никто не приезжал.
— Кто сказал, что я жду человека от кардинала? — нарочито выказал недоумение Рокэ. Хоть какой-то реакции от Дорака он, конечно, ждал, но в данный момент его вполне устраивало молчание.
— Герцога Окделла я поселил в покоях собераны Долорес.
Рокэ кивнул, если Ричард об этом не узнает, то и обсуждать нечего.
— Граф Васспард занял покои дора Карлоса.
Занятный выбор — слишком мало книг, слишком много личного оружия. Рокэ с интересом взглянул на домоправителя, ожидая продолжения, и тот не подвел:
— Виконту Сэ достались ваши прежние покои, соберано.
Только многолетними трудами натренированная выдержка не позволила Рокэ сорваться с места и броситься бежать. Не велика беда, если Арно найдет тайник. Что он там обнаружит. Жемчужину, поднятую Рокэ с морского дна, первый сонет, посвященный матери, золотую цепочку с ноги маленькой танцовщицы, которая пленила сердце одинокого мальчишки, единственную записку, начертанную рукой Эмильенны, кольцо Рамона, которое тот отказался носить, после того как лишился пальца. Невелики сокровища. Память о людях из прошлого, память о человеке, которым Рокэ когда-то был. Но тело зудело от желания хоть что-то сделать, не допустить. Рокэ поерзал, вжимаясь в кресло. Он никуда не пойдет и ничего пресекать не станет. День определенно удался, и когда-нибудь подобную насыщенность событиями он готов пережить снова, но на сегодня хватит.
Он будет пить вино, играть на гитаре. Все.
— Принеси «Крови», — повторил Рокэ приказ, потянулся к гитаре, и тут... из тайного хода постучали.
— И «Слез», — добавил он.
& & &
Дверь капитан королевской охраны Лионель Савиньяк открыл сам. Вошел неторопливо, осмотрелся, демонстративно втянул носом воздух:
— Кого-то уже успел убить?
— Хуана, — Рокэ поправил кружевной манжет и безмятежным взглядом безгрешного обладателя незапятнанной репутации и кристально чистой совести встретил взор незваного гостя. — Отказался нести вино.
Лионель улыбнулся, отвесил учтивый поклон и устроился в кресле за столом. Неспешно пересмотрел письма, донесения и черновики, кои Рокэ не удосужился спрятать, изменил пару слов в трехстишии, задумался ненадолго и сочинил короткий сонет, затем вернул перо в подставку, закрыл чернильницу, по давней привычке погладив металлического ворона по клюву, и расстегнул верхние пуговицы колета.
— Себе-то не лги, ты скорее откажешься от вина, чем причинишь вред домоправителю.
— Время идет, люди меняются, — философски посетовал Рокэ.
— Но не ты, — возразил Лионель и поприветствовал появившегося в кабинете Хуана.
— Могу напомнить твое же изречение, что я переменчив, как ветер, но к чему спорить — любой обманываться рад, особенно, если ложь служит подпорками его убеждениям.
— Непредсказуем, как ветер, — поправил Лионель, — и только в той части моря, где компас, вопреки законам мироздания, указывает на юг.
— Слишком сложно, — Рокэ взял в руки гитару, провел ладонью по грифу и вернул на прежнее место. — Зачем плести путаницу из слов, если собеседник к концу предложения забудет, с чего оно началось?
— Согласен, чем дольше с тобой общаюсь, тем больше ценю молчание.
— Дороже золота?
— Дороже вина, — Лионель принял поданный Хуаном бокал, отпил и блаженно вздохнул.
— Хуан, — произнес он через мгновение, и голос его стал бархатным. Таким же голосом, если Рокэ не изменяла память, Лионель однажды уговаривал злющего пса отпустить их из чужого сада, куда они забрались яблоки воровать. — Если вознамеришься оставить службу в доме герцога Алва, я соглашусь на любые условия.
— Не раньше, чем в доме соберано закончится вино, дор, — не проявив и капли заинтересованности, ответил Хуан и испросил разрешения удалиться.
— Иди, — кивнул Рокэ и с укором взглянул на Лионеля, едва дверь за Хуаном закрылась, — ты соблазняешь моего домоправителя.
Лионель пожал плечами, допил вино и поставил пустой бокал на стол:
— Когда Фердинанд случайно обмолвится о женитьбе, заведешь гарем?
— Наконец мы добрались до сути, — усмехнулся Рокэ.
— Зачем? — взгляд Лионеля был полон того холодного любопытства, с которым сьентифики проводят опыты, где малейшая ошибка грозит привести к разрушительным последствиям.
— За полтора года отмучаюсь на восемь лет вперед, — мечтательно протянул Рокэ, подцепил бутылку за горлышко и решил дальше обойтись без бокала.
Лионель не впечатлился коварностью плана, скептически хмыкнул, но больше к теме оруженосцев они не возвращались. Пили вино и разговаривали о разных пустяках — сонливости короля, что последние месяцы одолевает его в самый неудачный момент; скучающей королеве, чьи молитвы с каждым разом становятся все короче, поскольку не с кем разделить их под сводами аббатства Святой Октавии; Дораке, коий затеял очередную реорганизацию армии и старательно прореживает офицерские списки; кардинальском ручном псе Авнире и созданной им олларианской лиге, в благонравие и добрые помыслы которой мало кто был способен поверить. Лишь перед самым уходом Лионель обманчиво размяк и показал истинные чувства.
— Знаешь, я, пожалуй, рад, что ты выбрал Арно, — в глаза он не смотрел и был как будто хмелен, но у Рокэ возникло неприятное ощущение, словно с него сдирают кожу — терпеливо и со знанием дела, — но не сразу, а за слоем слой.
— Он останется в Олларии, при Первом маршале Талига, а что у Давенпорта? Армейская жизнь без прикрас. Солдатские будни и муштра, вороватые интенданты, холод, снег, столкновения с вражеской разведкой, опасность словить пулю, получить награду или повышение в чине, и генерал, которому Торка и вечное противостояние с дриксами милее уюта и покоя семейного очага. Лучше в столице, где оруженосец — что-то вроде дешевого украшения; и хвалиться нечем, и избавиться легко.
— Я далек от мысли, что ты полагаешь, будто я претендую хотя бы на клочок земель из угодий Савиньяка.
— Я полагаю, при любом раскладе тебе не достанется даже горсть земли. Но, ты прав, мои мысли далеки от подобных предположений.
& & &
Письмо принесли на следующий день, подгадали к утренней трапезе, как и послание для Валентина. Отламывая печать с оттиском молнии, что по странной прихоти змеилась от земли к небу (кардинальский перстень Дораку сделали в Алвасете, и только заступничество Алваро спасло мастера от праведного гнева, впрочем, Дорак давно мог заказать другой, но носил этот, возможно, в память о былом друге), Рокэ следил за тем, как Хуан опускает опутанный фиалковым шнурком лист рядом с тарелкой Валентина.
После ночных возлияний есть не хотелось, потому ничто не помешало Рокэ прерваться, дабы впитать толику мудрых наставлений кардинала всея Талига. Однако тот обошелся без слов, заменил их рисунком — почти пасторальная картинка, сотворенная умелой рукой, изображала высокие, гнущиеся под ветром травы, темные тучи и... утку, за которой шествовали трое утят.
Его высокопреосвященство изволили шутить.
В ответном послании Рокэ был столь же краток.
«Не перестаю восхищаться многогранностью ваших дарований», — начертал он, отдал записку Хуану и потребовал принести шадди и соленый сыр.
Валентин своего письма не открыл, даже не коснулся, сидел, задумчиво перекатывая виноградину по тарелке, очевидно, как и Джастин, не испытывал особенного голода по утрам. В отличие от Арно, коему, как и всем Савиньякам, был присущ отменный аппетит. Арно обстоятельно попробовал все, до чего мог дотянуться, а потом указывал слугам, какое блюдо привлекло его взгляд. Предпочтения Ричарда остались за завесой тайны — после операции Рокэ велел ему пару дней провести в постели, потому третьего оруженосца соберано, скорее всего, даже не стали будить. Зачем тревожить человека сообщением о начале нового дня, выспится и сам узнает.
— Если в письме приказ немедленно прибыть в родовой особняк, отпишитесь, что до особого дозволения вам запрещено покидать дом на улице Мимоз.
Слова прозвучали резче, чем Рокэ хотел, но не жалеть же об этом.
— Письмо от герцогини Придд, — Валентин положил вилку и спрятал руку под стол.
— Вашего брата не повеление супрема вернуло домой.
Рокэ поднялся, есть окончательно расхотелось, а мерзкий привкус во рту теперь ничем, кроме вина, не унять.
— Но я не сделал ничего недозволенного, — маска на лице Валентина трескалась и осыпалась, смотреть на него было больно, но Рокэ не отвел взгляд.
— Вы думаете, Юстиниан сотворил нечто непростительное? — он нарочно произнес имя Джастина так, как оно звучало в Придде, бил в самое уязвимое, прекрасно понимая, что идет на поводу у похмелья и дрянного настроения.
— Я полагаю, что нет.
Стоило отдать Валентину должное — он держался с достоинством и даже сумел обрести видимость невозмутимости, от чего злость, подобно смерчу, одолела следующий виток и устремилась ввысь.
— Вы полагаете...
Завершать фразу Рокэ не стал, и так было сказано достаточно и даже более, чем нужно. Покинув малый синий зал, он спустился по лестнице, мимоходом приказал встреченному слуге принести шляпу, плащ и шпагу, выглянул в окно и свистом велел Пако седлать Моро.
Арно догнал его уже во дворе. Окликнул, вынудил обернуться.
— Запрет касается и вас, — менять гнев на милость было рано, даже если за попавшим под горячую руку вины не значилось.
— Да, монсеньор, — покорно кивнул Арно и замер, прикусив нижнюю губу.
— Хотите что-то сказать? — подтолкнул застрявшую в голове оруженосца мысль Рокэ, он терпеть не мог ждать.
— Да, монсеньор, — Арно переступил с ноги на ногу, одернул рукав и глянул чуть исподлобья.
— Не тяните, юноша, мое время не безгранично.
— Я отказался, — выпалил Арно, решившись, — шпионить для Ли.
— Вот как.
Вид у Арно был настолько отчаянный, что внутренние демоны Рокэ присмирели и улеглись, пристроив морды на лапах.
— А для меня?
— Эр Рокэ, — протянул Арно с укоризной и, будто почуяв переменившийся ветер, глянул с хитрецой.
— Близкое общение с герцогом Окделлом не идет вам на пользу, — Рокэ чуть наклонил голову, всмотрелся пристальнее, — с другой стороны, ваша дружба герцогу не повредит.
Арно просиял улыбкой, и Рокэ невольно усмехнулся в ответ.
— Составите компанию? — неожиданно для себя предложил он, и Арно недоуменно приподнял брови, но шагнул следом через порог конюшни.
— Ваш жеребец, — Рокэ отпихнул любопытную морду надорского недоразумения, коему вздумалось взглянуть на людей, — порывался померяться силами с Моро.
— Кан? — Арно скормил коню припасенный ломоть хлеба, отступил от стойла, чтобы не мешать мальчишке-конюшему, и радостно закивал: — Да, конечно, сейчас вернусь.
Он убежал, только пятки засверкали; Рокэ подозвал Пако, спросил про Сону.
— Кобылка смирная, — обстоятельно вытерев ладони темной тряпицей, Пако выудил из кармана яблоко и поднес надорцу. — Освоилась. Ее бы северянину отдать. Больно смотреть, как такой молодец на паршивом коне красуется.
— Щедр ты, я смотрю, моими лошадьми распоряжаться, — с усмешкой поддел конюха Рокэ, но тот не смутился:
— Так и вам не в урон. Выезжать-то теперь вместе будете.
& & &
День рождения королевы Катарины не задался с самого утра.
Еще на рассвете посыльный доставил записку от Лионеля, в которой тот сообщал о намерении гайифских послов преподнести правительнице Талига ожерелье из тридцати двух рубинов. Пришлось срочно менять подарок и жертвовать алой ройей. К обеду Кончита разругалась с Хуаном: чего они не смогли поделить в этот раз, Рокэ узнавать не хотел и отчитывать слуг не собирался, но смотреть на подгоревший с одного края пирог было невыносимо. Ближе к вечеру разыгралась мигрень, твердо вознамерившись уложить Рокэ в постель, и ему пришлось мешать вино с тинктурами, что обещало ночью тошноту и мерзкие видения, мало отличимые от реальности.
Еще и оруженосцы... не радовали.
Вид у троицы был бледный, можно сказать, зеленоватый. Но если Ричард не успел оправиться от укуса, воспаленной раны и операции, проведенной вражескими руками, а Валентин с попустительства Рокэ дневал и ночевал в библиотеке, то Арно попросту накануне перепил касеры, по глупости ввязавшись в спор с псарями. Охотой изредка баловался Алваро, ее обожал Карлос, в доме держали псарню и разводили собак. Надорские волкодавы и григхаунды, дайты из Придды, морисские борзые. Рокэ считал охоту напрасной тратой времени и сил, но избавиться от псарни не смог, потому раздаривал щенков и одалживал свору Эмилю Савиньяку или Валме, который гонку за дичью особо не жаловал, но никогда не упускал возможности покрасоваться.
— Крайне прискорбно, юноши, что в вас столь мало преклонения пред правящей четой.
Ричард порозовел от негодования или смущения, Рокэ еще не мог разобрать. Валентин несколько нервно поправил манжеты и покусал губы, будто красотка, которая напрашивается на поцелуй. Арно решил, что он и так хорош, и потому не шевельнулся.
— Синий и черный — не ваши цвета, но прибавлять к ним зеленцу не стоило. Надеюсь, вас минует участь дебютанток на первом балу.
— Жаркий поцелуй в укромном уголке? — оживился Арно.
— Обморок из-за туго затянутого корсета, — осадил его Рокэ и направился к Моро.
— Монсеньор, — с занудством судейского чиновника прервал его поступь Валентин, — соблаговолите определить порядок, в котором нам следовать за вами.
— Согласно расположению букв в алфавите, — отмахнулся Рокэ.
— По именам, — гордо возвестил Арно и лихо вскарабкался на Кана.
— По родовым фамилиям, — пробурчал Ричард, усаживаясь на своего Баловника, и прижал больную руку к животу.
— Какой именно алфавит прикажете брать за основу? — продолжил нудеть Валентин, коему при любом раскладе доставалось место посередине.
— А есть разница? — запнулся Рокэ и погладил нервничавшего Моро по шее.
— Нет, — учтиво отозвался Валентин, еще и изобразил поклон, что в седле выглядело особо дерзко, словно он снисходил до непонятливого монсеньора.
«Стервец», — подумал Рокэ и вынес приговор:
— Порядок таков: Арно, Ричард, Валентин.
И не стал объяснять, что Кан Арно резвее прочих жеребцов, за Ричардом стоит присмотреть, а Валентина неплохо бы щелкнуть по носу, чтобы слишком его не задирал.
Дворец светился, гремел и выл: нестройно звучали скрипки, вызывая колющую боль в висках, сияли огоньки свечей, сверкали драгоценные камни, теплился алчный блеск в глазах кавалеров и дам. Рокэ шел сквозь толпу, не разбирая, кто перед ним расступается, и не оглядываясь на оруженосцев. Уж на троих им хватит мозгов не совершить непростительной глупости или попасть впросак. И скверный шутник, пожелавший позабавить себя и встреченного герцога Алву нелепой остротой, не скатился по лестнице лишь потому, что Рокэ совершенно не интересовало, что думают при дворе, сколь жгучими изречениями сыплют, украшая свое пресно-унылое существование, и как трактуют его поступки и слова. А дамы, щедро расточавшие улыбки, и их спутники, коих осторожность или следование этикету сподобило отвесить поклон, остались за гранью восприятия.
Королева была прекрасна, бледна и милостива. Покорно приняла дар, смиренно подставила шею, чтобы Рокэ мог застегнуть замок на подвеске с ройей, скорбно сложила руки на платье, словно ни праздничная суета, ни подношения ее не радовали, но искоса все норовила заглянуть за Рокэ, что вызывало в том недоумение (кого она высматривает) и гнев (мало тебе, тварь, головы Придда). Появление Дорака и Штанцлера, которые принялись пикироваться острыми и двусмысленными тирадами, настроения не исправило. Хотелось кого-то придушить, чтобы добиться подобия тишины, но как Рокэ ни примеривался, чье именно горло он сдавил бы первым, выбрать не смог. Спасение пришло с Фердинандом — равнодушным и сонливым; окинув всех слегка мутным взглядом, король облагодетельствовал Рокэ кривоватой улыбкой, запинаясь, посетовал, что блистательное окружение, коим одарил себя кузен, ограничено в вольностях поведения, предложил королеве опереться на локоть и повел всех в зал.
Рокэ знал, что растерявшийся Ричард едва не шагнул следом за ним в будуар королевы, но кто-то (очевидно, Валентин) успел его остановить.
Больше в тот вечер Рокэ своих оруженосцев не видел. С пиршества он ушел, едва отзвучали поздравительные речи и иссяк ручеек желающих вручить дары, дома приказал принести в спальню ведро, вина и побольше воды, запер дверь и взмолился Леворукому, чтобы никому не пришло в голову вспомнить о том, на свете существует Рокэ, последний представитель рода Алва.
& & &
Дни потекли размеренно и неторопливо.
С разрешения Рокэ Валентин посетил родительский дом; визит его был краток, сопровождался ненавязчивым присутствием Арно, который при желании мог произвести крайне приятное впечатление и быть при этом тише воды и ниже травы. И то, что по возвращении веки Валентина казались припухшими и покрасневшими, а Арно упрямо цеплялся за его рукав, Рокэ заметил, поскольку сначала наблюдал из окна, а потом якобы случайно столкнулся с ними на лестнице, но подробностей свидания оруженосца с семьей выяснять, конечно, не стал.
Арно пару раз съездил к братьям, привозил от них письма и мед. Какая бы польза ни таилась в пчелином снадобье, Рокэ мед ненавидел, о чем подробно и не скупясь на едкие эпитеты, говорил не раз и потому не мог понять, с какими намерениями Арлетта продолжает потчевать его этой приторной сладостью.
У Ричарда из родни в городе был только кузен Реджинальд Ларак, который по правде семейной хроники являлся его двоюродным дядей, а из друзей семьи — кансилльер Талига Август Штанцлер, к коему, судя по донесениям приставленных к Ричарду соглядатаев, он отправился при первой же возможности. Что старый больной человек наговорил наивному юнцу, Рокэ представлять отказывался, но Ричард стал смотреть на мир еще более угрюмо, замкнулся в молчании и держался от собственного монсеньора как можно дальше. Впрочем, отстранение Рокэ устраивало и что-либо менять он не спешил.
Но истину глаголят древние — долгое затишье предвещает беду. И как ни презирай предрассудки, судьба извернется и цапнет тебя за задницу, когда подвоха ни с какой стороны не ждешь.
Первым предвестником стало разбойное нападение на Ричарда, коему втемяшилось сначала поддаться на уговоры родича и посетить петушиные бои, а после, в одиночку, будучи весьма раздосадованным проигрышем, отправиться в дом на улице Мимоз. К счастью, ему хватило смелости дать отпор нападавшим, а среди приятелей Ларака нашлись честные люди, что поспешили на помощь. Впрочем, если бы не Хорхе, который умудрился пристрелить двоих из нападавших с расстояния в два десятка шагов, пришлось бы Рокэ собираться в путь и сопровождать хладное тело герцога из рода Окделл в стылый Надор. Сделать то, на что он не решился пять лет назад.
Вторым предупреждением, чего и следовало ожидать, оказалась тайная встреча святой и несчастной королевы Талига с Ричардом Окделлом, отец которого поднял мятеж против короля и сумел избежать усекновения головы на плахе лишь потому, что погиб в дуэльном поединке. Узнав о свидании, наверняка устроенном при пособничестве кансилльера, Рокэ рвал и метал, и проклинал все юбки мира.
Кошка закатная высматривала себе нового воздыхателя, особенно привлекательного тем, что не преступит веры в супружеский обет, не станет требовать любовных игр или иных даров, не будет хвастать и не позволит порочить возлюбленную дурным словом. В том, что Ричард не познал близости с женщиной, Рокэ не сомневался, потому понимал: надорскому девственнику хватит малости, чтобы лишиться разума и поддаться любовной лихорадке. Один взгляд, одно якобы случайное прикосновение к руке, нежная улыбка и расчетливо яркое кружево, обрамляющее вырез платья, — и он готов на подвиг по имя Прекрасной Дамы, невзирая на угрозу смерти и лживые посулы. Понимал и ничего не мог противопоставить чарам Катарины.
Третьим, а может, первым или, все-таки, вторым... В чем Рокэ был точно уверен, так это в том, что Ричард Окделл послан ему за все грехи рода Алва.
Одним из недостатков Ричарда, коий люди добропорядочные скорее отнесли бы к достоинствам, было то, что он не умел врать.
Потому, видимо, он приложил все усилия, чтобы не попасться на глаза Рокэ с того бесславного вечера, когда умудрился проиграть в кости не только деньги и любимого коня, расставание с которым затянулось, но и отцовский перстень. О произошедшем Рокэ узнал, едва вернулся домой, благосклонно подарил Ричарду время на раздумья до утра, но к удивлению своему не обнаружил оного ни за завтраком, ни в покоях, куда сначала послал слугу, а после доклада, что дор Рикардо как сквозь землю провалился, заявился сам. Постоял у зеркала, вспоминая, как однажды застал матушку за гаданием на свечах, заглянул в оставленную открытой книгу (Дидерих, кто бы сомневался, не военные же трактаты читать) и, ведомый смутным предчувствием, отправился в библиотеку.
— Вижу, вы здесь неплохо устроились.
Валентин выглянул из-за стопок книг, выстроенных на столе в крепостную стену, пригладил чуть взъерошенные волосы, затем вскочил и поклонился:
— Монсеньор.
Уютный полумрак рассеивали огоньки свечей — небо еще с ночи затянуло тучами, отчего казалось, что сразу после рассвета наступили вечерние сумерки, — отчетливо пахло шадди и черничным пирогом. Рокэ подошел к полкам, погладил пальцами корешки. Когда-то он любил сюда приходить, но предпочитал сидеть на подоконнике, отгородившись от мира тяжелыми шторами. Читал или смотрел в окно, писал сонеты или рисовал на стекле, дремал в обнимку с котом, которого на подоконник влекла возможность погреться в солнечных лучах, или грезил наяву.
— Ваш слуга уже приходил, разыскивал Ричарда.
Тарелку с остатками пирога Валентин спрятал за книгами и, наверняка, жалел, что не сумеет разогнать руками шаддийный аромат. Но вранье, Рокэ отметил, давалось ему с меньшими усилиями. Вернее, даже не вранье, а то искусное балансирование между правдой и ложью, которое можно выдать за истину и не мучиться угрызениями совести.
Вот только сообщников следует выбирать тщательнее. До Рокэ доносились отголоски шепота споривших и еле различимое поскрипывание половицы. Кто другой бы не заметил, но на слух Рокэ не жаловался.
— Ричард, выходите.
В самом дальнем углу библиотеки что-то грохнуло — очевидно, упала книга, неловко задетая локтем, или виновник произошедшего бухнулся на колени, стремясь перед угрозой скорой смерти замолить все грехи.
— Ричарда тут нет, эр Рокэ, — крикнул Арно, а потом пробубнил что-то неразборчиво.
— Выходите, Ричард, пока я не усомнился в вашей храбрости.
За стеллажами завозились — словесная баталия из яростного шепота переросла в не менее отчаянную борьбу, — и Ричард, одержав верх в этой битве, вырвался на свободу. К Рокэ он подошел, печатая шаг, словно солдат на плацу, и взгляд его горел непримиримым вызовом и готовностью принять любую судьбу.
Выпороть бы тебя, подумал Рокэ, и мне забот меньше, и ты угомонишься, пока на заднице сидеть не сможешь.
— Единственной окажется безграничная способность разочаровывать, — медленно, будто с трудом вспоминая, Рокэ почти дословно повторил сказанное им в день святого Фабиана.
Ричард опустил взгляд, щеки его полыхнули румянцем. Валентин пододвинул книгу, выровняв ее положение относительно края стола, а чуть запоздавший Арно щелкнул каблуками и вытянулся в струну.
— Полагал, вы умнее.
— Эр Рокэ...
— Не вы, — Рокэ повернулся к Валентину, и тот обескураженно парировал:
— Но меня там не было!
— Вот как? — Рокэ посмотрел на Арно.
— Да вы бы сами захотели утереть нос Колиньяру, — пренебрег защитой и этот, предпочитая напасть, а потом уже разбираться, во что ввязался.
— Вас, юноша, водят как осла на веревке, а вы и рады. Поманили морковкой — вы пошли, огрели кнутом — вы побежали.
Если бы Рокэ влепил Ричарду пощечину, то не достиг бы того же эффекта, который произвели слова.
— Вы не смеете...
— Я. Смею. Все, — отчеканил Рокэ.
— Вы не смеете... Я вас... Я вызываю... — Ричард попытался снять с руки несуществующую перчатку, шагнул к Рокэ, и тут Арно повис у него на плечах.
— Вот и сейчас, — Рокэ перекатился с пятки на носок, — мне достаточно верно подобрать слова, и вы, юноша, напрочь утратите разум, забудете про долг и честь и... счастливо самоубьетесь.
— Вы оскорбили меня! — проорал Ричард, освободился из хватки Арно и попал в объятия подоспевшего Валентина.
— Разве?
— Да! Вы назвали меня ослом!
— Разве? — повторил Рокэ и улыбнулся. Вся троица замерла, как бегуны внезапно свернувшие в тупик.
— Мне помнится, имени я не называл, так что близко к сердцу вы, Ричард, все приняли по собственной воле. Или из чувства вины.
— Вы меня оскорбили... — с гораздо меньшей убежденностью произнес Ричард, — вы... вы...
— Не я, а вы наденете это кольцо, — Рокэ снял перстень с пальца и протянул его Ричарду на ладони, — и будете носить, как памятку о совершенной глупости.
— Не буду.
— Будете, — почти ласково напророчил Рокэ, поймал Ричарда за запястье и вложил кольцо ему в ладонь. — Пока ваше не вернется.
Ричард выпутался из рук Арно и Валентина, надел кольцо и... Рокэ не стал ждать, какая светлая мысль зародится в его бедовой голове, спросил:
— Кто из вас лучше фехтует?
Господа оруженосцы перестали поправлять сбившуюся одежду, переглянулись.
— Не знаю, — пожал плечами Арно, Валентин отвел взгляд в сторону, а Ричард вздернул подбородок повыше.
— В списке после итоговых поединков...
— Его составлял Арамона, — прервал Рокэ Ричард, не дав закончить фразу.
— Ясно, — Рокэ направился к стеллажу, поискал и вытянул книгу в невзрачном сером переплете, полистал, нашел среди страниц письмо. — Придется повторить.
— Что повторить? — насторожился Ричард, Арно ткнул его локтем в бок и с нескрываемым любопытством уставился на Рокэ.
— Экзамен, конечно, — пояснил Рокэ. — Перед поединком, как и перед карточной игрой, следует узнать, насколько хорош или плох ваш противник.
— И когда вы намереваетесь нас экзаменовать? — поинтересовался Валентин.
— Завтра утром, часов в шесть, — Рокэ оценил погрустневшие лица, усмехнулся и протянул Валентину письмо, — оно ваше. Думаю, Джастин был бы рад, что письмо к вам вернулось.
Пальцы Валентина дрогнули, но голос не подвел:
— Спасибо.
— Не забудьте, юноши, завтра в шесть.
— Да, монсеньор... эр... сеньор Рокэ...
