Work Text:
Если бы молодому главе Гусу Лань тысячу лет назад, посреди полной разрухи и Низвержения Солнца, сказали, что он не только достигнет бессмертия, увидит весь мир, доживёт до прекращения мандата Неба над Поднебесной, но и будет воевать с пришельцами с далёких звёзд, то Лань Сичэнь в самых вежливых и изысканных выражениях посоветовал бы собеседнику позаботиться о себе, проспаться и меньше, гуй побери, пить!
Но на дворе был две тысячи сто двадцать первый год, космические корабли бороздили просторы Солнечной Системы, колонии на Луне и Марсе все больше наглели и отращивали национальное самосознание, а они с Ванцзи возвращались с очередной войны.
С двух войн. И если одна закончилась по-идиотски, то вторая продолжалась больше ста семидесяти лет. Неприличные намеки и, как говорила современная молодежь, подкаты победили тысячелетнюю упертость. Ванцзи, наконец, пролечил себе спину, благодарение настойчивости Вэй Усяня и его золотым рукам.
Лань Сичэнь жалел лишь об одном: что не увидит выражение лица супруга брата, когда тот воочию узрит чудо из чудес и, естественно, обидится, что его не позвали! Минут на пятнадцать, потом станет не до того.
— Прекрати так улыбаться.
Ванцзи чувствовал себя смущённо, будто не на своем месте. Лань Сичэнь сделал самые невинные глаза и посмотрел в иллюминатор, где как раз восходила Луна:
— Может, я лелею коварные планы по захвату мира, а ты меня осуждаешь.
— Старшему брату нечем заняться?
— Ванцзи, а ты не можешь допустить мысли, что мне надоел этот бардак?
— Через тысячу лет? Не смешно.
— Прости. Я просто рад за тебя.
До прилёта на Землю оставалось ровно три часа.
В космопорту он взял машину внаем и поехал не к себе, а в висячие сады Марса, где ему хорошо отдыхалось и голова становилась отрадно ясной. Интересно, работает ли его старый пропуск?
Пропуск работал. Лань Сичэнь достал из сумки графический планшет и принялся рисовать.
За полвека с лишним сады разрослись и теперь парили над землёй. Вот уж, что называется, рукотворное чудо. Во время одного из первых полетов на Марс в северном полушарии планеты, под завалами камней и красно-бурой марсианской пыли, возле русла пересохшей реки робот Оппо-2 нашел развалины дворца вельможи.
Это открытие наделало множество шума и перевернуло весь научный мир. Лань Сичэнь был в числе тех, кто консервировал и спасал останки фресок и дворцовой живописи.
Судя по тому, что они откопали, ещё две с половиной тысячи лет на Марсе существовала чрезвычайно развитая и магически одаренная цивилизация, возможно, родственная человечеству. Марсиане успешно совершенствовали тело и дух, построили общество, при виде которого Кун-цзы и Лао-цзы рыдали бы от умиления, до такой жёсткой структуры они не додумались, а затем… произошло нечто, и миллионы жизней перестали существовать, а цветущая планета превратилась в безжизненную пустыню.
От самой планеты за сотни тысяч ли разило темной энергией. Именно поэтому на Землю никто не совался, дураков, недоумков и самоубийц в космосе не нашлось.
Возможно, цивилизацию и планету погубил термоядерный взрыв, от которого выкипели реки, а возможно, догадывался Лань Сичэнь, дело было в резьбе приличиями по живому человеку.
Иногда он видел сны.
— Капитан!
Лань Сичэнь обернулся.
Перед ним стояла его состарившаяся подчинённая, генетик и биолог Хэ Юнь. Пятьдесят лет назад она была молоденькой девочкой в чине лейтенанта, а сейчас — взрослой дамой за семьдесят. Хэ Юнь жизнь положила на то, чтобы вернуть марсианским деревьям и цветам жизнь. Лань Сичэнь поклонился ей.
— Вы совсем не изменились, а мне скоро будет пора ползти в зал табличек.
— При средней продолжительности жизни в сто двадцать лет? Лейтенант Хэ, не прибедняйтесь.
— Но что такое сто двадцать в сравнении с вами! С возвращением, капитан. Мы восстановили фрески из западного крыла. Хотите взглянуть?
Западное крыло пострадало от времени и взрыва больше всего. Тем более впечатляющим был результат работы художников, реставраторов и учёных.
Судя по всему, западные покои принадлежали жене вельможи и его дочерям. Об этом говорили жанровые фрески, изображавшие бронзовокожих барышень за шитьем ритуальной брони, напоминающей птичьи перья, и за срезанием цветов когтесерпами.
Фрески напоминали Святилище Дам на Крите, но было намного, намного более совершенны.
Марсиане изумительно владели перспективой, цветом и объемом, оставалось лишь сокрушаться о том, что великая культура умерла в один миг, не оставив после себя ничего.
Постойте! Чьи это мысли?!
— Это… были мистериальные покои?
— Да, если мы не ошиблись.
Одна из фресок изображала женщину в маске, напоминающей шакалью. Женщина вырывала сердце из груди покойника, вся ее фигура выражала торжество свершившейся мести.
Лань Сичэня замутило.
Не сходством семейной истории, он давно уже знал, за что на самом деле их с Ванцзи мать убила учителя отца, а острым чувством дежавю.
Он точно видел эту сцену живьём. И как бы ее не писал. Вот этими руками. Они… олухи, они напутали пропорции оружия. Не меч там был, мечом не вскроешь ребра так скоро и аккуратно, а трехлезвенный кинжал.
Какой ещё кинжал?!
— Капитан, вам нехорошо?
— Это все акклиматизация. Хэ Юнь, ваша работа воистину впечатляет.
— Капитан, мы тут все фанаты на государственной дотации. Если бы не ваша помощь, нас бы давно закрыли. Не останетесь на чай?
— Чай тоже с Марса?
— Что вы, что вы! На этом красном шарике, судя по нашим сведениям, был слишком сухой климат.
Конечно. Чай, вернее, его предка, культивировали и выращивали на Земле.
Осознав эту мысль, Лань Сичэнь чуть не схватился за пульсирующие болью виски.
Ему вовсе не улыбалось делить память себя нынешнего, видевшего десять веков человеческой истории, с тем, кем когда-то была часть его души. Он, в конце концов, взрослый мужчина, а не экзальтированное создание из романов про перерождения и великие любови!
Лань Сичэнь отправился к себе. Медитировать и приводить голову в порядок. Ну, и рассылать резюме, потому что куда он денется от госслужбы, стоит только отвернуться и чихнуть, а эти вояки навоюют.
В этот раз, например, навоевали на грустного брата, который зазывал его к себе.
— Ванцзи, а где твой муж?
— На работе. Утечка в реакторе.
Звучало это так, будто Ванцзи хочет заставить кого-то переписать все правила Гусу Лань. И этот кто-то — не Вэй Усянь.
Зато дядя был неизменен и выдал короткую, но энергичную речь о том, какие все в правительстве воры, что выборы и демократия — изобретение адской бездны, что Вэй Усянь непочтительный бездельник и так далее.
Они с братом слушали вполуха.
Два следующих дня Лань Сичэнь воевал с начальством космопорта, которое не желало пропускать через таможню часть контрибуции — конфискованный у костеголовых зимний сад. Якобы неправильно заполнены декларации.
А что они хотели? Лань Сичэнь всегда проявлял интерес к чужим культурам и любил свою планету, которой промышленное производство нагадило, как двести лет войны, и не терял надежду сделать так, чтобы в океанах снова можно было плавать, а в городах — дышать.
Деревья костеголовых промышленную пыль не то что любили, а обожали, равно как и агрессивную среду. Оставался вопрос с транспортом — современные флаеры вызывали у Лань Сичэня гипертрофированную идиосинкразию, однако он уже знал, как решит эту проблему.
Всего-то нужно было пнуть Вэй Усяня в сторону создания дешёвого телепорта. Хорошо, не пнуть, а грамотно поставить цель.
Но сначала отвоевать саженцы! Начальник космопорта ну очень хотел взятку размером с марсианский дворец. Не учел он одного: Лань Сичэнь великолепно разбирался во всей видах крючкотворства и когда-то служил на таможне сам. На третьи сутки бумажной войны от него выли и вешались.
К брату он приехал, чувствуя себя победителем, и надо же было такому случиться, в лифте столкнулся с Вэй Усянем, который походил на отощавшего и не слишком свежего покойника. Какие телепорты, пусть сначала отоспится.
О своем решении Лань Сичэнь пожалел уже через три дня. Когда все их семейство собралось за столом (еда, настоящая еда, а не дрянь из тюбиков), дядя наябедничал на Вэй Усяня.
— Наконец-то я ем человеческую еду, а не ту дрянь из доставки, которые заказывают некоторые!
К тому, что Ванцзи готовит, дядя относился очень плохо, но даже спустя тысячу лет он не упускал случая хоть за что-нибудь Вэй Усяня укусить.
— Некоторые обедают и ужинают в госпитале.
— И что? Ты собрался дать свекру умереть от голода! Что мой мальчик в тебе нашел?! Так-то ты заботишься о супруге и о свекре, бесполезное ты создание!
О стыд, зачем?! По старой привычке Лань Сичэнь чуть не прикрыл лицо рукавом.
Просил же, обсуждали же, тысяча с лишним лет, а мозгов как у… Не надо так думать. Это непочтительно и неблагодарно.
Тем более, Вэй Усянь замечательно умел защищаться сам.
— Учитель Лань, за эти полгода я ночевал дома семь или десять раз. Все остальное время я лечил и штопал, если не оторванные руки и пораженные органы, то приваривал сетчатку и нервные окончания. Неужели вы столь беспомощны, что не можете разогреть набор в микроволновке?
— Я мужчина и вообще не должен готовить, а ты безрукий обрезанный рукав! Кто на прошлой неделе спалил яичницу? Кто угробил вок и кастрюлю, когда готовил острый рис? Скажешь, не ты?
Вэй Усянь побледнел и встал из-за стола. В любой другой день он обсмеял бы любого, но полгода жизни на работе и святого довели бы до искажения ци.
— Значит, безрукий и ни на что не годный? Вы ошибаетесь, учитель Лань, и я это докажу.
Когда Вэй Усянь вышел, Ванцзи посмотрел на дядю убийственно.
— Я не вижу ни беспомощного старика, ни младенца.
— Ванцзи! Есть же порядок!
— Дядя, готовлю здесь я. Можете принять это, можете уйти. Не трогайте Вэй Ина.
Вечер был непоправимо испорчен, а утром Лань Сичэнь узнал, что некая неугомонная заноза подала в отставку, сдает дела и поступает осенью на высшие кулинарные курсы.
Лань Сичэнь чуть не выронил палочки, которыми ел суп на мясном белке.
— Мне давно пора сменить обстановку и работу, а то на этой я уже выгорание заработал. Я несколько подустал от людей, а лобстеры хотя бы молчат.
— Мгм, — глубокомысленно сказал Ванцзи. — Если ты этого хочешь.
— Молодой господин Вэй, не надо делать что-то назло дяде. Он сказал, не подумав. Ему тяжело в дивном новом мире.
Вэй Усянь рассмеялся.
— Слушайте, он такой всегда. Вы помните, как он бранился, когда я ему первую печатную машинку притащил? А когда мы электричество провели? А когда Лань Чжань пошел сдавать на права? Я просто хочу научиться готовить, чтобы у гэгэ было больше свободного времени.
— Меня все устраивает.
Ванцзи, как и дядя, с очень большим трудом и даже болезненно переживал перемены в жизни. Готовка для брата всегда была таким же творчеством, как и музыка, даром, что тысячу лет назад старейшины падали от этого в негодующий обморок, а кое-кто даже плевался кровью.
Теперь на то, что Ванцзи полагал своей ответственностью, гнусно покушались. И кто? Его самый близкий человек!
Вэй Усянь не собирался сдаваться.
— Гэгэ, обещаю: если мне не понравится, я через полгода брошу, признаю себя побежденным и буду ходить в футболке: «Я осел».
— Ты дал слово.
Но Вэй Усянь учебу не бросил, наоборот, со всей своей страстью и пылом закопался в новое ремесло. Не то, что он не умел готовить раньше, но во-первых, это были очень простые и сытные блюда, а во-вторых, в чью-то слишком умную голову гениальные идеи вечно приходили не вовремя.
В семнадцатом веке у них так чуть не сгорел дом, а все почему? Потому что кое-кто прочитал в пиратском переводе ньютоновское «Движение тел по орбите» и за готовкой простейшей рисовой каши не только восторженно вопил (это было как раз понятно), но и принялся сочинять возражения.
В результате сгорела кухня и пристройка, а супруг брата выглядел смущённым. И сто лет не готовил вообще ничего.
Теперь же Вэй Усянь подходил к делу раздумчиво и осознанно, а Ванцзи отвечал, что готовка — та же медитация.
Лань Сичэнь то, что получилось у зятя, пробовать пока опасался, но пахло оно очень вкусно.
Ванцзи день ото дня делался все мрачнее. И хотя Лань Сичэнь поклялся никогда, ни за что и ни при каких обстоятельствах не работать переводчиком между этими двумя, он не выдержал и позвал брата на прогулку в Северный Дворец.
Марсианская архитектура и садово-парковое дело брату понравились ещё меньше, чем Версаль, который Ванцзи когда-то окрестил: «Напыщенное и манерное убожество».
Ванцзи не умел лишь любоваться величественностью и красотой, он сразу стремился их обжить и приготовить.
— Здесь нельзя дышать, — сказал брат угрюмо, — они сами себя убили. Что брат хотел сказать мне?
— Ванцзи, ты чувствуешь себя ненужным?
— Вздор. Моя обида — это глупость. Но она моя.
Эта парочка сведенных даже после тысячи с лишним лет совместной жизни ходила с таким видом, будто они три месяца как поженились. Иногда их пылкая любовь смешила, иногда — порядком раздражала, но чаще всего восхищала. Эти двое сумасшедших нашли друг друга. Лань Сичэнь мог за них только радоваться и мечтать не прибить дядю, который с годами бронзовел все больше.
И вот теперь его любимый младший брат страдал, но вместо того, чтобы честно поговорить о чувствах и тревогах, по старой привычке залез в нефритовую скорлупу, ожидая, что Вэй Усянь придет, спросит и вытащит.
Но Вэй Усянь осваивал готовку мясных медальонов и супа из моллюсков и был, как бы это сказать, несколько потерян для общества и мира. Да спляши перед ним сама Кали и заиграй на трубе господин с крыльями, супруг брата попросил бы не отвлекать и шуметь потише.
Лань Сичэнь заговорил на давно умершем языке их детства, будто и не было этой тысячи лет, со всеми положенными обращениями.
— Ванцзи, твой муж все ещё не читает мыслей. Если вы разведетесь из-за такой чепухи…
— Это чушь. Ванцзи не чувствует себя ненужным. Ванцзи знает, что его любят. Но… брат, дело в другом. Вэй Ин рос и менялся тысячу лет, учился новому. А я — преподавал и писал музыку. Это глупо, но я… я чувствую, что всё тот же. И что мне пора на кладбище.
Вот дурень! Лань Сичэнь стукнул младшего брата. Легонько, но Ванцзи пригорюнился ещё больше.
— Скажи мне, меняется ли утес в океане или могучая гора?
— Меняется. Но медленней, чем люди.
— Вот! Ванцзи, никто не заставляет бежать тебя быстрее скорости света. И ты прекрасно знаешь…
«Почему у твоего супруга в одном месте сапожное шило», — чуть не сказал Лань Сичэнь, но из деликатности выразился иначе.
— …отчего молодой господин Вэй все время учится новому. Он хочет быть равным тебе. Ты же знаешь, что возможности тела молодого господина Мо гораздо скромнее моих и твоих. В таком положении я бы сделал все, чтобы меня не считали слабым или обузой.
— Вэй Ин не слаб. И не обуза.
Да, разумеется, потому что за целую тысячу лет Лань Сичэнь не встретил бы никого, кто умел бы управляться с собственным даром и невеликими силами столь ловко.
— Ванцзи, зимородок и сокол — тоже птицы. Они выводят птенцов и летают, но жизнь зимородка коротка и полна опасностей, в то время как сокол — убийца птичьего мира. Что бы ты чувствовал, окажись на месте молодого господина Вэя?
— Пошел бы отращивать крылья и когти, — ответ прозвучал до крайности пристыженно и грустно, — но я никогда не попрекал Вэй Ина слабостью. Это низко.
— Неважно. Важно, как чувствует себя сам молодой господин Вэй. Но давай ты сам об этом с ним поговоришь. И прекрати считать то, что делаешь, неважным. Ты сочинял прекрасную музыку и учил детей.
И истреблял поголовья нечисти, но это брат считал не заслугой, а обязанностью и долгом. Он вообще любил созидать и терпеть не мог войну и враньё.
Следующий вопрос прозвучал до крайности неожиданно:
— Брат, если бы Вэй Ин был твоим спутником на тропе…
Избави боги! С Вэй Усянем можно было дружить, работать, влипать в неприятности и спасать мир, но любить… Дайте кого потише и поспокойнее, а не эту помесь врача, начинающего кулинара и изобретателя-инженера.
— Ванцзи, не смешно.
— Ванцзи не точно выразился. Что бы ты сделал на моем месте?
Лань Сичэнь не долго думал.
— Нашел бы себе отдушину и дело по душе, куда не придет никто, кроме меня. Я так в двадцать первом веке каменные мозаики собирал.
И рисовал пейзажи в видеоиграх, когда государева служба допекала до печёнок.
Брат повеселел.
— Ванцзи благодарит брата за совет.
На новогоднем застолье, когда Вэй Усянь к возмущению дяди нарядился в костюм оленя с красным носом, Ванцзи объявил, что поступил в учение к одному французскому старику-парфюмеру.
— Как здорово, гэгэ!
— Что ты несёшь! — На Вэй Усяня чуть не вылили любовно приготовленный им суп из осьминогов. — Я смирился с готовкой, но благовония — не мужское дело! Ванцзи, ты мужчина или…
— Обрезанный рукав тоже. Дядя, я не покушаюсь на устои морали.
— Гэгэ, что же тебя сподвигло?
— Мгм. Я не могу найти правильного сандала. Все убожество.
Пряча улыбку, Лань Сичэнь вышел на балкон. Подышать.
Хорошую парфюмерию брат любил с юности, но считал слегка немужским занятием и страшно этого стеснялся.
Ванцзи повезло иметь очень тонкое обоняние, он слёту мог отличить работу одного мастера ароматов от другого, даже если они делали одно и то же благовоние. Как следствие, брат хорошо разбирался в лекарствах и, вдобавок, умел составлять букеты, действуя по принципу «ничего лишнего».
Так они жили, пока в девятнадцатом веке химическая промышленность не встала на меч и не полетела. Окончательно сорвалась она в полет уже в прошлом, двадцать первом веке, когда в две тысячи тринадцатом году Вэй Усянь притащил с научной конференции в Барселоне (красивый, хотя и странноватый город) два аромата: холодно-жасминового «Сарацина» и «Сандал». Оба от месье Сержа Лютанса.
Это была диверсия. Да что там, «Сандал» на брате раскрывался так, что дамы и некоторые господа теряли ум и волю, как слон при звуках флейты. «Сарацина», который на Ванцзи не звучал совершенно, Лань Сичэнь забрал себе и получил, что называется, незабываемый опыт. Месье Серж точно в прошлой жизни был заклинателем, причем балующимся тёмным путем, потому что на Лань Сичэне, который всю жизнь был сдержан и доброжелателен, «Сарацин» превратился в приворотное зелье. Нет, Лань Сичэнь в накладе не остался, флакон-колокольчик он использовал сто лет и по особым случаям, а когда незадолго до этой гуевой войны пришел за покупками, оказалось, что аромат давно сняли с производства и заменили какой-то химической дрянью.
Ну не свинство ли?
Лань Сичэнь радовался за брата. В музыке и в преподавании уровень чужой глупости неизменно причиняет боль человеку разумному и просвещенному, а аромагия, как известно, успокаивает самых буйных. К тому же, может, у Ванцзи получится восстановить формулу, потому что…
Потому что кое-кто служил в новообразованном министерстве галактических дел и временами хотел сворачивать шеи.
— Лань Чжань, Лань Чжань, уверен, у тебя все получится! Но причина ведь не только в том, что наши чинуши опять запретили натуральные компоненты?
— Не только, — голос брата звучал так соблазнительно низко, что Лань Сичэню сразу стало совестно слышать это распускание хвоста, — мне надоело, что мои коллеги говорят, что я сплю со студентом.
Вэй Усянь счастливо рассмеялся.
— Пусть завидуют молча. Готов поспорить, что в оригинале было «трахаю», верно, Лань Чжань?
— Не провоцируй.
Не желая стать свидетелем не предназначенной для его глаз и ушей сцены, Лань Сичэнь загромыхал на балконе хламом, который надо выкинуть, но всегда жаль выбросить. Другая сторона намек поняла и принялась потешаться:
— Цзэу-цзюнь, я обещал думать о душе и морали? Я и думаю. Уже больше сотни лет как!
— Старейшина Илина, продолжайте предаваться этому похвальному занятию.
Той ночью Лань Сичэню приснился сон.
Он шел по коридорам Северного Дворца, но не музея, не мертвого камня, а живого дома из плоти и крови. Этот дом смотрел в него, живописца, призванного наместником Севера, и остро его не любил, как не любили на Ар-Санае чужаков из иных миров и полукровок.
Он спешил. Жена наместника не терпела опозданий.
— Вы вовремя, — поприветствовала она его кивком головы, — сегодня будем писать сцену суда. Кроме фрески, я хочу ещё и портрет.
— Госпожа не известила меня о своих нуждах.
Речь, речь была чудовищно другой, но Лань Сичэнь понимал каждое слово и этой бронзовой женщины, и слишком бледного на ее фоне себя.
— Вам все предоставят. Или вы не любите кровопролития? Хотя что ещё ждать от книжника. Не беспокойтесь. Мы с мужем просвещенны. Раб уже умерщвлен.
На помосте и впрямь лежало накрытое простыней тело. Оставалось лишь привычно отстраниться от своих чувств и набрасывать на дощечке набросок.
Они наверняка закажут восковой портрет в полный рост, это время, по меньшей мере четыре часа на позирование, но… Ему надо ставить на ноги детей сестры. Это достаточная причина не поддаваться неприязни.
— Вы меня осуждаете?
Жена наместника взяла кинжал-трехгранник и уверенным движением вскрыла грудь мертвому рабу.
Она была страшно сильна, эта женщина, дочь Тар-Иора, покорителя южных равнин. Сильна и безумна.
— Подданный не смеет судить ни государя Тар-Кемета, ни вас.
— И правильно делаешь, художник. Будь ты менее почтителен, я бы вырезала тебе глаза и язык.
— И предстали бы перед судом государя. Ар-Санаи не убивают друг друга. Это варварство и пережиток прошлого.
Он сам поразился тому, как твердо прозвучали его слова. Всю жизнь он старался сидеть тихо, не поднимать головы, зная, что закон — лишь мертвая плоть камня. Что дозволено наместнику — нельзя живописцу.
Но сестра. Но обещание, данное ей.
Но ее дети. Ради племянника и племянницы он перегрыз бы горло самому Солнцеликому.
Жена наместника выпустила стальные когти.
— Я бы сказала, что вы мятежник, и всю вашу семью отправили бы на бесплодные равнины. Это ещё не убийство.
Как она была страшна, жена наместника и сестра государя Тар-Кемета, палач и мастер наказаний, госпожа Тар-Ашар, братоубийца с рукой твердой, как небесное железо.
— Тогда я пришел бы к вам духом и свел бы с ума. Мёртвые вне закона живых.
— Смело, смело! Скажите, вы ведь воспитываете детей сестры?
Жена наместника сжала сердце раба с такой силой, что оно лопнуло.
— Госпожа права.
— А сестра ваша, верно, умерла при родах?
Если бы, если бы. Сестра просто не захотела жить. Не после того, что с ней сотворили.
— Госпожа права, — вновь ответил он вежливо, чувствуя, однако, как в животе комком сжимается страх. Если жена наместника узнает…
— А кто же отец ее детей? Вы из хорошей и старой семьи, отчего родня не поддержала вас? Неужели ваша сестра выбрала человека низкорожденного и не заключила хотя бы эпигамии? Как безответственно! Не лучше ли было умертвить детей?
Кисточка в его руках с треском сломалась.
На руке проступила густая сине-красная кровь.
— Я не вправе судить, кому жить, кому умереть. Я дал слово сестре и намерен его сдержать.
— Похвально, но глупо. Кисточку высчитают из вашего жалования. Она стоит дорого, как дом в Асшае.
— Слуга просит прощения.
Внутри него все скручивалось от ненависти.
— На первый раз прощаю. На второй — не взыщи.
Из комнат госпожи Тар-Ашар он вышел в состоянии, близком к жажде убийства.
Мересанк, его сестру, угораздило полюбить не бродягу, не головореза, не взятого с голубой Ар-Терры золотоволосого глупца, о нет.
Сестра связалась с принцем. С братом сиятельной госпожи Тар-Ашар и солнцеликого государя Тар-Кемета, того самого, которого обвинили в заговоре против брата и на глазах у всей Ар-Санаи разорвали дикими меланиппами.
«Ар-Санаи погибает! — говорил этот безумец перед казнью. — Вы, вы тянете из нее силы, как кровопийцы, вы осушаете Поток и вылавливаете из него души, превращая их в яд и свет! Она отомстит вам, страшно отомстит! Разве не видите вы, сколь мало детей рождается у нас, разве не видите вы, что реки наши оскудевают, разве не слышите вы, как просыпаются тысячелетние вулканы и пересыхают моря?»
Успокоившись, он заказал экипаж и поехал в Нижний Город. Там, у кормилицы, жили дети сестры.
Она вышла к нему первой, ведя за собой Инъи и Янъи. Дети тёрли сонные глаза.
— Забирай их и убирайся!
— Что?
— Приходили люди из дворца. Я с трудом отболталась. Пришли одни — придут другие. Я хочу жить, а не оказаться без капли воды в пустыне! Забирай!
…Дома его ждали служащие с приговором. Детей приказали отравить.
— Волей государя дети мятежника должны быть умерщвлены. Во имя блага Ар-Санаи и всех ее поданных!
— Во благо Ар-Санаи!
В этот миг он проклял и Солнцеликого, и его блистательную сестру, жестокую госпожу Тар-Ашар. Проклял на бесприютность в смерти и вечные мучения.
Проклял — и вонзил служащему дворца в грудь стальное перо.
Лань Сичэнь проснулся с чувством глубочайшего потрясения. Осознав, что на дворе все ещё двадцать второй век, он включил планшет и бросился зарисовывать все, что увидел.
Ни одного марсианского скелета до сих пор не нашли. Это неудивительно, если на планете произошел взрыв такой силы, что уцелели лишь камни.
Когда же к рассвету от бессилия опустилась рука, Лань Сичэнь сел в медитацию. Не стоило заниматься столь опасным делом одному, но ему совсем не улыбалось однажды проснуться не собой.
…Ар-Санаи горела и обращалась в пепел, а он в числе немногих выживших летел на разваливающемся корыте к Ар-Терре. Инъи спал на его плаще: за прошедшие часы племянник натерпелся страха. Янъи о чем-то думала, будто грезя наяву.
— Дядя, а разве на Ар-Терре нет своих жителей?
— Есть, Янъи. Только они ещё очень примитивные и глупые. И лишь недавно перестали есть себе подобных. Наша знать на них иногда охотилась.
На Ар-Санаи каждый из них прожил бы три сотни лет, на злющей и более молодой Ар-Терре хорошо, если сотню.
— А папа? Папа говорил, что убивать разумных плохо!
Он чуть не застонал с досады. Янъи не видела и не знала отца, они родились уже после его смерти. Но дар памяти крови, благословение и проклятье семьи Солнцеликого, позволяющий заглядывать на многие поколения назад, пробудился в ней необычайно рано. Надо бы найти ей учителя, но до учебы ли теперь?
— Ты понимаешь, о чем говорил твой отец?
— Что тут понимать? Ты такой глупый, дядя. Мы с отцом часто беседуем. И с мамой тоже. Она сказала, что все у нас будет хорошо. Только я их больше не слышу. Дядя… почему так?
Потому что Ар-Санаи, матерь и колыбель их народа, умерла, пожранная огненным вихрем.
До Ар-Терры, их нового дома, оставалось полгода.
В этот миг он мог радоваться лишь одному: что сидит в самом дальнем углу космического корыта, не то бы он упал от удивления и усталости.
Когда Лань Сичэнь вышел из медитации, то с трудом отличал верх от низа. По нему словно прошла стотысячная армия.
По счастью, горячий душ привел его в ум. Он взял из бюро скетчбук и попытался представить, какой бы стала девочка Янъи в юности, зрелости и старости.
Вышло не очень. Лань Сичэнь плохо представлял себе анатомию ар-санаи, то, как изменяются их кости. Единственное, что у него получилось — верно передать цвет кожи и разрез больших, удлиненных к вискам глаз.
Когда заспанные брат и Вэй Усянь вышли к столу, он не стал скрытничать и рассказал все, как есть. Не хотел сходить с ума в одиночестве. Брат принес ему жасминового чаю, а Вэй Усянь… Вэй Усянь задумчиво смотрел на рисунок.
— Две с половиной тысячи лет… Если детей было двое, если эти твои ар-санаи родственны людям, если они не погибли… Их может быть десятки, а то и сотни тысяч, этих потомков. Это любопытное научное открытие.
— И только?
— Я могу лишь посочувствовать вам, Цзэу-цзюнь. Вы получили знания, о которых не просили, поймали чужое незавершённое дело, но… Вот лист салата. Наше ДНК совпадает на тридцать процентов. Я не считаю его родней.
— Вэй Ин, брат видел чужую боль. И тех, кого мы бы не назвали родней никогда.
— Я понимаю. Можно рисунок? Какая замечательная черепашка, и линия века, и складка, да и скулы очень характерные… я бы поискал в Тибете, но….
Но Тибет несколько раз на их памяти утюжили до материкового грунта.
Лань Сичэнь честно попробовал забыть, благо ему не давала расслабиться работа: готовилось вступление Земли в Лигу Свободных Миров. Означало это неизбежное повышение цен на собственные товары, необходимость оплачивать гигантские членские взносы, кредиты на невыгодных условиях для модернизации промышленности и сотрудничество с галаполом. До художника с мертвой планеты было ему?
Но сны приходили, пугающе яркие и подробные.
На третий раз, увидев, как поселенцев чуть не сожрали оголодавшие местные племена, он пошел к психиатру.
Та оказалась понимающей тёткой.
— На моей памяти случалось, что люди вспоминали прошлые жизни, но чаще всего это была игра воображения. Показатели вашего мозга абсолютно нормальны, хотя кое-что и вызывает вопросы. В этом сером желе ещё много загадок и неясного. Скажите, этот негодник Сянь-Сянь не собирается возвращаться в большую медицину?
— Счастлив в кулинарии, как дельфин в открытом море.
— Засранец. Что ему в травме не сиделось?
Вэй Усянь и впрямь был счастлив. Всю жизнь страдавший от паршивой памяти, за готовкой он вдруг начал вспоминать людей, с которыми свела его судьба. Вот так готовили во времена Мин, а это десерт эпохи Юань. Больше всего он, конечно, вспоминал о названной сестре.
Двух названных сестрах. Цзян Яньли и Вэнь Цин, перед которыми был бесконечно виноват.
Лань Сичэнь слушал, с какой любовью Вэй Усянь говорил о привычке девы Цин втыкать в него серебряные иголки или о том, как Цзян Яньли смеялась над его привычкой рисовать на воздушных змеях непотребства, и… старался уйти подальше.
Невысказанная любовь подобна яду, невысказанная благодарность — во сто крат хуже, но они лучше, чем враньё, обман и предательство.
Он никогда и ни при каких обстоятельствах не хотел бы вновь встретиться с Цзинь Гуанъяо. Знал, что не удержит руки.
Вэй Усянь точно подслушал его мысли.
— Как бы я хотел однажды встретиться с Яньли и Вэнь Цин и сказать: «Шицзе, Вэнь Цин, ваш Сянь-Сянь такой дурень, но я так счастлив, что вы в моей жизни были».
Но дева Цзян не возвращалась на эту землю, что касается девы Вэнь…
Лань Сичэнь надеялся, что в своем последнем рождении она была счастлива, как и ее муж. Иногда лучшее, что ты можешь сделать для любимых и близких — вовремя уйти, чтобы не портить им жизнь.
Дело кончилось тем, что Ванцзи притащил коробку, благоухающую лотосовыми и османтусовыми пирожными. Вскоре после рассказа о том, как Вэй Усянь перепутал соль и соду, потому что на кухне в Пристани Лотоса они хранились в одинаковых банках.
— Лань Чжань, Лань Чжань, ты чудо!
— Ты сомневался?
Лань Сичэнь ушел сочинять письмо отделу сохранения исторической памяти ЮНЕСКО.
Если ты большая шишка в министерстве иностранных дел, то можно же хоть иногда пользоваться служебным положением?
Лань Сичэнь очень хотел найти того художника, их с Ванцзи далёкого прадедушку, который не только не погиб и детей вырастил, но и женился на местной. Дядя считал все это блажью и пошел сдавать генетический анализ.
— Я принадлежу к чистокровной хань! У меня даже этих… неандертальцев в роду не было, я все потребовал проверить! Сичэнь, прекрати спускать свои деньги на чепуху!
— Это мое дело, дядя. И мои деньги.
— Жениться тебе надо, голубчик! Да, жениться! И детей завести! Сичэнь, я не разрешал тебе вставать, ты что, от Вэй Усяня непочтением заразился?!
— Нет. Ведь я с ним не сплю.
— Сичэнь! Ещё одно слово — и я вымою тебе рот с мылом!
К слову, стряпню Вэй Усяня дядя бранил последними словами, но когда приезжал к брату в гости, опустошал половину холодильника. Сложносочинённый выпускной обед из сычуанской и французской кухни не пережил редактуры очередного изломанно-болезненного монстра.
Что и говорить, а комм зазвонил ровно тогда, когда нужно.
— Вы понимаете, что это откровенно завиральная идея?
— Я готов финансировать ее из своих средств.
— Сичэнь, ты разоришься! Выброси эту дурь из головы!
— Помощь просвещению и истине — путь освобождения. Не мешайте, дядя.
Ему пришлось съездить в несколько экспедиций, пока археологи не нашли близ того селения, где он сидел во времена синхайской революции, следы богатого и хорошо укреплённого города с неизвестной письменностью. Научная общественность чуть не умерла от восторга. Лань Сичэнь искал могилы, заранее ожидая провала.
В здешних краях, как и по всему Тибету, практиковали небесное погребение птицами, но… но царскую семью от прародительницы — умершей многие сотни лет назад царицы — бальзамировали по неизвестной технологии.
— Вероятно, — сказал Вэй Усянь после вскрытия очередной погребальной капсулы, — у них было матрилинейное наследование.
— Мужчины, рождённые от смешанных браков с местными, были бесплодны?
— Да сейчас! Разница между твоими ар-санаи и людьми была не так уж велика, наверняка они умели перестраивать свою ДНК. Трудности с обзаведением детьми у них были, но это вообще для эпохи характерно.
— Дело во власти.
Брат тоже вызвался помогать и теперь кормил всех археологов, историков и антропологов, которые перед ним ходили на цыпочках. Что и говорить, а способностью Ванцзи из хаоса создавать порядок Лань Сичэнь гордился не меньше, чем своим умением успешно завершать безнадёжные дела.
— Гэгэ, ты о чем?
— О том, что женщина знает, с кем делила постель.
— Да ну тебя, дело скорее всего в передаче дара по наследству. Они явно не хотели забывать, откуда пришли, но через двести лет случилась не то чума, не то оспа, и она всю здешнюю аристократию, кто умели читать и писать, выкосила под корень. Цзэу-цзюнь, а вот, — Вэй Усянь достал из-за спины продолговатый череп, — вот ваш художник. Дядя царицы, хранитель трона. Между прочим, дважды женатый. Одна была местная, а другая — оттуда.
Реконструкцию черепа Лань Сичэнь увидел лишь через полгода. Не потому что процедура занимала так много времени, а потому что был занят.
Его не слишком умное начальство решило, что китайца с манерами блестящего царедворца совсем не жалко и отрядило Лань Сичэня работать куратором и переводчиком в только что открытый офис галактической полиции.
Инопланетники в целом ему нравились, правда, порой казалось, что Лань Сичэню торжественно вручили на воспитание младшую группу детского сада. Первый раз в жизни он столкнулся с таким количеством дружелюбных, любопытных и контактных существ, которые очень напоминали его самого в детстве и которые лезли везде. Абсолютно везде.
Каждое утро Лань Сичэня начиналось теперь с мысли: «Ладно, и что мои подчинённые на этот раз откололи?» Угон дипломатического почтового крейсера ради интересов следствия, подследственные, которых начинали мучить кошмары с участием таиссиан-телепатов — ну, командир, в законе же ничего не сказано про степень и глубину ментального воздействия, кража гипердвижка у охранных дредноутов — все это были мелочи.
Правда, мелочи. Особенно на фоне пошедшей в разнос таиссианской телепатки, которая сводила с ума своих любовниц и любовников. Вэй Усянь прозвал ее «Молодая госпожа Поджаренные Мозги». Прозвище это прикрепилось к даме, как липучка, а Лань Сичэню пришлось после тринадцатого трупа ловить ее на живца.
В его жизни случались дни плохие, дни очень плохие, но этот вечер превзошел даже встречу выпускников в храме Гуанинь. О это непередаваемое чувство, что у тебя копаются в мозгах, стремясь добраться до твоей сути, до твоей боли, а ты впускаешь вот этот сумасшедший кошмар всё дальше себе в голову, лежишь привязанный и мысленно костеришь группу захвата, которая не так прочитала иероглифы и перепутала тридцатый и двести тридцатый этаж! Справляться и вязать эту помешанную пришлось самому, равно как и бранить подчиненных и портовую прокуратуру, которая посчитала подобное поведение личным оскорблением.
— Это вы виноваты, синерожие!
— Нет, вы!
— Тишина, — Лань Сичэнь так разозлился, что выпустил заклятье молчания, — кто-нибудь даст мне комм, чтобы позвонить таиссианскому консулу?
Его грозный вид слегка портила расстёгнутая рубашка и засосы на шее, но кто нынче свят?
Несчастная консул — взрослая дама, вырастившая трёх дочерей, примчалась через полчаса, надругавшись над правилами воздушного движения.
Преступница оказалась ее двоюродной племянницей.
— Лосс, и как ты это объяснишь?
Тетка и племянница публично шипели друг на друга, вздыбив головные щупальца.
— Тем, что хомо — озабоченные хищники и приматы! Ты бы знала, о каких гнусностях эти крысы думали! Они же примитивны, как первоатом!
— Да хоть о влечении к смерти! Ты чем думала, тебе кто давал право рушить всю международную политику! Мать-Вода, что о нас подумает международное сообщество! Извините, господин Лань. Как моя семья и моя родина может возместить вам вред? Ещё не хватало, чтобы таиссиан считали убийцами и насильниками!
Лань Сичэнь предпочел сбежать, в том числе разрабатывать закон, который бы регулировал права и обязанности телепатов.
В ту ночь ему приснился сон настолько мерзкий, что утром он не мог смотреть на приготовленную братом и Вэй Усянем рыбу из Сяньху: до того она напоминала спаленные мозги людей, на которых охотились Ар-Санаи, а тот художник — рисовал и высекал в барельефах.
— Тебе плохо, — сказал Ванцзи и поставил перед ним два флакона.
«Сарацина» Лань Сичэнь узнал с первой ноты, а «Голос Бездны» брат переосмыслил, сделав аромат более шлейфовым и зовущим.
— Ванцзи….
— Ванцзи предпочитает помогать делом. Тебе письмо. Бумажное.
— Кто-то ещё пишет бумажные письма?
— Извинения от консула Прима-Таисс.
Письмо было составлено так, что бюрократы Великой Цин рыдали бы от зависти и умиления. Госпожа консул предлагала Лань Сичэню встретиться и обсудить вопросы компенсации, так как не хотела, чтобы ее дурехе-племяннице пришили ещё и покушение на дипломата.
Лань Сичэнь слал даму в суд и к своему начальству, та настойчиво просила о встрече, не требуя, однако, забрать дело. На тринадцатом письме Лань Сичэнь сломался и назначил встречу в самом дорогом ресторане Пекина. Госпожа консул любезно согласилась.
Увы, в день, когда должна была состояться встреча, ресторан с тремя мишленовскими звёздами закрыли на санитарную проверку. Якобы вместо повара готовили крысы-вселенцы.
Положение надо было спасать. Лань Сичэнь предложил госпоже консулу прогуляться до того ресторана, где Вэй Усянь трудился шеф-кондитером.
В мясо он, как прежде, сыпал пряностей на дивизию драконов, но сладкое… сладкое этот человек готовил так, что можно было продать парочку галактик.
В ресторане со всех стен на Лань Сичэня смотрели маски, сделанные по восстановленным черепам ар-санаи, разумеется, с должной долей стилизации, но все равно. Лань Сичэнь слишком хорошо знал, чьих рук это дело, и хотел открутить супругу брата что-нибудь ненужное. Например, ухо.
Однако терять лицо перед инопланетницей, впутывать в семейный скандал? Нет.
Лань Сичэнь вызвал официанта и сделал заказ.
— Что можно заказать из сладкого?
— Все! Наш шеф немного бог!
— Бог? — Щупальца на голове консула встрепенулись. — Я ведь и в самом деле закажу все, благо метаболизм моего народа это позволяет...
— Лучше возьмите цветы лотоса из марципана! И тыквенный пирог со сливками и карамелью!
Пока готовили заказ, госпожа консул заговорила о природе, погоде и брачных традициях разных народов.
— На Прима-Таисс действует право справедливости. Моя племянница чуть вас не убила, не говоря о том, что ее поведение некрасиво и отвратительно по всем канонам.
— Пусть с этим разбирается суд.
— Суд разберётся, но это дело семейной чести. Послушайте, господин Лань, вы очень красивый мужчина. Я вас хочу. Каков ваш порог удовольствия? Понимаю, вас может пугать мой возраст, как-никак мне восемьсот лет, но для таиссиан это середина жизни.
Какая жалость, что у современной одежды нет длинных рукавов!
От подобной солдатской прямоты Лань Сичэнь чуть не свалился со стула.
— Порог… удовольствия?
— Та степень откровенности, на которую вы готовы при церебральном контакте. У всех он разный. Здесь не должно быть лжи. Послушайте, я вижу, что вы способны хотя бы к восприятию. Возможно, получится и что-то другое.
Зато кофейные чашки в этом ресторане были очень удобные и отлично маскировали неловкий кашель.
— Госпожа консул, мне тысяча сто лет. Я старый больной человек.
Госпожа консул расхохоталась.
— Вы изумительно держитесь, прекрасно сохранились и свежи, как цветок пиона. Ну, неужели вам ни капли не любопытно, какие мы под одеждой?
Нет, гуй побери, просто Лань Сичэнь не привык быть дичью, на которую охотятся.
Обычно это он был охотником, который сидел на болоте, играл на сяо и ждал, пока истомленная Луна с неба свалится в его объятия.
Да и спать с тёткой женщины, которая чуть тебя не поджарила, с инопланетным чиновником, дипломатом и шпионом — вы издеваетесь, да?!
С другой стороны… а что он теряет?
Если на то пошло, международные договоры, галапол и дорогой дядя, по меткому выражению Вэй Усяня, сношают ему разум бесплатно и так. Почему бы не попробовать что-то новое?
— Не бойтесь, наша физиология метаморфизична. Мы умеем подстраивается под форму разъема партнёра. Я сказала что-то не то?
По счастью, принесли их заказ. Госпоже консулу так понравился десерт, что она затребовала шефа для личных благодарностей.
При виде Вэй Усяня она натурально встала в охотничью стойку.
— Он женат, — бросился защищать его Лань Сичэнь, — то есть замужем. За моим братом.
— Какая жалость, но вы так славно смотритесь вместе! Впрочем, что это я, любая любовь прекрасна, если она по любви. Шеф Вэй, если я пришлю свою помощницу поучиться у вас готовить, вы не откажете ради укрепления связей и галактической дружбы?
— Если мое начальство согласится.
— Вы не похожи на того, кто уважает авторитеты. Так что, господин Лань? Какой ваш порог удовольствия?
Только чтобы увидеть шок в тёмно-синих без белка глазах, Лань Сичэнь ответил, выдержав небольшую паузу:
— У меня его нет. Госпожа консул, я привык спать с теми, кого люблю. Тащить на ложе вопросы какой бы то ни было справедливости — очень плохая затея. Из нее никогда не выходило ничего хорошего.
— Я вас услышала. Я умею принимать отказы. Жаль, жаль, но в жизни немало удовольствий, которые можно делить вдвоем.
Хоть как-нибудь Лань Сичэнь выдохнул только на праздновании нового года. Ему предложили перевестись в космофлот, и Лань Сичэнь подумывал согласиться. Сердце начинала глодать хорошо знакомая тоска по тишине.
Утро началось с ворчания Вэй Усяня.
— Учитель Лань опять все съел. Хоть бы похвалил один раз!
— Не надейся. Что это? Журнал для поступающих? Вэй Ин, ты опять?
— И опять, и снова! Гэгэ, послушай, я пять лет как расстался с медициной и скучаю по ней, как приличный кот по любимой хозяйке! Я сериалы смотреть не могу, все время этих горе-врачей хочу поправить!
Все, это не лечится. Лань Сичэнь проснулся окончательно.
— Что на этот раз?
— Ну-у… товарищи шведы открывают отличную программу по психиатрии хомо и инопланетников, а у меня как раз по этим знаниям большие пробелы.
— Ври больше.
— Я не вру! Это ты не хочешь, чтобы про тебя опять говорили, что ты…
— Трахаю студента. И что?
— Ничего. Пусть завидуют молча.
На своем письменном столе Лань Сичэнь нашел портрет того художника и записку от Вэй Усяня: «Моя бывшая ученица расшифровала их письменность, хоть и прокляла все на свете. Его звали Аменурад. Он был зодчим, художником и дядей царицы Янцзянь».
С листа бумаги на Лань Сичэня смотрело узкое, чем-то похожее на их с Ванцзи лицо с золотыми ястребиным глазами.
Он глубоко вздохнул и убрал портрет в папку. Прошлое, да ещё такое далёкое, действительно следовало оставить прошлому и не тревожить праха мертвецов.
