Archive of Our Own

1. Эдит, или Об особенностях имяназывания в некоторых протестантских общинах

Её звали Эдит. Не Мэри, не Нэн или – упаси Всеблагой Господь! – Лу.

Эдит.

А если ещё улыбнуться – так, чтоб мелькнули аккуратные белые зубки, и посмотреть из-под ресниц… То Эдит превращалась в Эди-и-и-ит, уходя воздухом из лёгких…  На службе в прошлое воскресенье нескладёха Калеб аж в кашле зашелся, прям посреди отцовской проповеди о грехе прелюбодеяния. Неловко вышло…

И было Эдит шестнадцать лет. Ярких, как её синие глаза; тонких, как не поддававшаяся солнцу кожа; нежных, как румянец на щеках; звонких, как голос, лучше всех распевавший церковные гимны.

И было у неё двое старших братьев-ковбоев, отец-пастор и материнская могила позади дощатой церкви на западном конце городка. Богом позабытого городка в пыльной аризонской глуши с неуместным именем Парадайз-Спрингс.

И были у Эдит книги. Отцовский подарок – Библия благочестивого Ноа Уэбстера в чёрном телячьем переплете из самого Нью-Хэйвена. Девятьсот семь страниц истины, внушительной и тяжёлой даже на вид. И другие, сундучок с которыми достался Эдит по наследству от мамы, покинувшей плачущее семейство и ушедшей туда, где точно должно быть лучше, чем в Аризоне. Отец снисходительно улыбался, называя содержимое сундучка «женскими слабостями». Тоненькие, потёртые, собранные по подписке на журналы «Сердечные советы доброй христианке» и «Ведение домашнего очага». С заломанными страницами, залитые каплями дурного лампового масла – читать приходилось ночью, чтобы не сердить отца, да и времени иного не было. Романы мисс Джейн Остин, и сэра Вальтера Скотта, и скандальных сестёр Бронте. Даже «Записки Барри Линдона» Теккерея и «Пелэм» Бульвер-Литтона были в сундучке, хотя уж об этом отцу знать не стоило.

И была у Эдит мечта – уехать туда, в большой и страшный мир. Может быть, даже в самый настоящий Сан-Франциско. Потому что – ну какое будущее в маленьком городке Парадайз-Спрингс?..

Так думала Эдит Томпсон, поставив на ступеньки дома тяжёлое ведро молока вечерней дойки и убрав с лица соломенную прядь.

Солнце садилось, огромным оранжевым кругом уходя за горизонт. Было так тихо, как иногда случается на закате, даже вечный ветер, несущий пыль, улёгся. И в тишине стал слышен неспешный перестук копыт.

Чуткое ухо сестры ковбоев легко уловило, что лошади некованые, а куда более острое предчувствие дочери Евы заставило сдернуть рабочий фартук.

Их было семеро.

Семеро всадников на прекрасных лошадях.

Семеро прекрасных всадников. Все рослые, с тонкими нездешними лицами, уверенным разворотом плеч и… Как, глядя в сторону заходящего солнца, можно высмотреть серый цвет глаз, Эдит не знала, но ведь сказано: «Узрите! И дано будет вам!» А, может, было сказано что-то другое, но Эдит одним движением распустила волосы, вскинула голову и улыбнулась.

Первым кивнул тот, кто ехал впереди – с медного цвета волосами, жестким ртом и глазами вождя. Вторым – тот, кто отставал от рыжего на локоть, темноволосый и белокожий, с приятной и грустной улыбкой. Мазнул равнодушным взглядом третий, с чуть более смуглой кожей, державшийся в седле, будто там и родился. Четвёртый, с чёрной толстенной косой, похоже, больше заинтересовался перегонным аппаратом, лежавшим на веранде – отец уже два дня собирался заменить там что-то. Не посмотрел даже в сторону Эдит пятый, чьи светлые с рыжим отливом кудри спадали до поясницы. Ну и ладно! Эдит только вздернула нос повыше и озорно улыбнулась ещё двоим – одинаковым с лица. Близнецы рассмеялись; тот, что потемней, толкнул другого в бок – и они раскланялись в седле.

Простучали копыта, порыв ветра привычно швырнул в лицо мелкую пыль, а звонкий смех чужаков ещё, казалось, звенел в воздухе.

Эдит подхватила ведро и поспешила в дом.

Сан-Франциско подождёт.

А про то, что батюшка в своём благочестии не поскупился и перед «Эдит» и до «Томпсон» стояло ещё Пейшенс Обидиенс Пруденс и жуткое Лорд-из-Нир… Об этом пришельцам из заката можно и не рассказывать.

Примечание: полное имя Эдит звучит как Patience Obedience Prudence Lord-is-Near (Терпение Покорность Мудрость Господь-рядом) Томпсон. А Эдит – Удача в бою, от староанглийского Эадгит: eād (богатство, процветание, удача, счастье) + gūð (война, сражение)

2. Воскресное чтение

Солнечный луч лениво полз по поверхности стола. Окно было чистым-чистым, прозрачным-прозрачным, но стекло попалось с разводами, и оттого на белом круге льняной скатерти тянулась радужная дуга. Синий, жёлтый, красный. Вот красная полоска подобралась и затронула едва заметную дырочку – надо зашить. А, может, лучше украсить белой же вышивкой…

Эдит вышивать не любила, но умела – научила мама, как и прочему женскому рукоделью.

Сухо зашелестело Писание в руках отца, и Эдит уткнулась в книгу. Надо хоть страницу перевернуть, а то ведь так и сидит на семи дочерях священника Мадиамского… Кошмар какой — семеро девиц в одном доме. Ну, вот почему про чудо освобождения от власти фараоновой сказано, а про то, как священник нашел женихов всем своим дочерям – нет? А ведь это чудо не меньшее, уж по меркам аризонской глуши точно. А, может, потому и не сказано, что не нашёл?  Да что ж сегодня за мысли такие дурацкие…

Тикали дедовские, привезенные из Аахена, ходики на стене. До того момента, когда откроются дверцы и из домика выскочит красноклювая кукушка, было ещё очень далеко. Пожалуй, даже слишком далеко.

Чтение Писания после воскресной службы было традицией семьи Томпсонов. Сколько Эдит себя помнила, этот привычный, обыденный ход вещей не нарушался, что бы ни происходило в их маленьком мирке или за окном. Когда они с братьями были маленькими, читал отец, изредка уступая жене. Мама предпочитала читать что-то из Нового завета, а отец выбирал из Ветхого, говоря, что там назидательных историй поболе будет. Для маленькой Эдит не было большего праздника и радости, чем когда читать по воскресеньям разрешали ей. А братья её смешили, незаметно от отца… Потом, когда мама умерла, а братья выросли и уехали, появляясь в родном доме раз в год, чтения вслух прекратились. Теперь каждый читал про себя, в тишине, под мягкое тиканье часов.

Лучше про казни египетские почитать, как-то оно поинтереснее. Глаза привычно пробегали строчку за строчкой. Так, жабы – есть, мошки – есть, саранча – вперёд… Гадость какая.

 «…И избавил Господь в день тот Израильтян из рук Египтян, и увидели сыны Израилевы Египтян мертвыми на берегу моря…»

А Рыжие и без моря справились — только позавчера пришлых бандитов похоронили. Отец настоял, чтобы положили в освящённую землю. А ведь были и те из благочестивых горожан Парадайз-Спрингс, кто кричал: «Ложи за забором! Не место всякой швали рядом с приличными людьми лежать!» Сказать по чести, Эдит была почти согласна с недовольными, никто ведь этих пришлых сюда не звал. Да и стоять под пулями ей не понравилось. Хотя кто бы говорил про стоять… Вот почему, когда ты стреляешь, пуля даже в дерево ложится мягко и звонко, особенно, если в цель попала, а когда стреляют в тебя, то звук выходит мерзким до дрожи?

Ох, лучше не думать… А как не думать, когда так и лезет на память пороховой дым, выстрелы и две гибкие бегущие фигуры… Бегущие под пули, между прочим! Дядя Билл ворчал что-то про рыжих лисиц, а у неё сердца так и замерло. И высунуться хотелось, посмотреть, как они там… Нет, конечно, Эдит дурой не была и ловить свою пулю по-глупому не собиралась. Залегла за высоким порогом, там брёвна толстые, не чета дощатым стенам. Нос высовывала редко… Но метко – как сказали бы братья. Ну, они бы не только это сказали, узнай, что сестра в перестрелке побывала.

Отец поправил съезжавшие на нос очки – последнее время преподобный видел всё лучше вдаль, и всё хуже – вблизи. Пару раз грустно шутил, мол, хорошо, что память осталось прежней, можно и в Библию не смотреть, а проповеди записывать под его диктовку и дочь сможет. А то откуда община возьмёт пастора на замену? Кто согласится поехать в этот забытый всеми угол, на границу, где кактусы вымахивают ростом выше деревьев, а летом жить можно только утром и вечером?

Эдит перевернула сразу целую кучу страниц, мельком бросив взгляд на часы. Ещё долго.

«…У него был сын, имя его Саул, молодой и красивый; и не было никого из Израильтян красивее его; он от плеч своих был выше всего народа…»

О! Ещё как выше всего народа, а уж что до молодых и красивых…. Ну вот зачем Господь делает таких красивых мужчин, а? Нет, понятно, Господь знает, что делает, но уж можно было бы тогда побольше их делать, а то ведь на всех не хватит… Ой.

Эдит заморгала, сообразив, что представляет сейчас себе вовсе не Саула, сына Киса, отправившегося искать ослиц отца своего, а нашедшего пророка Самуила.

«…Когда они поднимались вверх в город, то встретили девиц, вышедших черпать воду, и сказали…»

Ну вот да, вот прям так случайно там девицы, у колодца, и оказались, ага. Эх, знать бы, когда Россы решат снова плюшками полакомиться? Хотя Бекки обещала предупредить. Надо с ней поговорить, пусть убедит отца печь сладкую сдобу в установленные дни, тогда и шансов больше будет… А какие у них ресницы…. Притом у всех.

Нет, так нельзя. Воскресенье же всё-таки сегодня! Божий день! Эдит решительно отмахнула странички обратно.

«….Не было во всем Израиле мужчины столь красивого, как Авессалом, и столько хвалимого, как он; от подошвы ног до верха головы его не было у него недостатка. Когда он стриг голову свою, – а он стриг ее каждый год, потому что она отягощала его, – то волоса с головы его весили двести сиклей по весу царскому…»

Да чтоб тебя!

Увесистый томик закрылся с гулким хлопком. Эдит подняла голову, поймала недоумевающий взгляд отца над стеклышками очков и почувствовала, как начинает заливаться краской. Торопливо раскрыла Священное Писание где-то посреди Экклезиаста и уставилась невидяще в текст.

Интересно, а двести сиклей по царскому весу – это сколько? Эдит недаром гордилась своими волосами, хоть и вспоминала время от времени, что гордиться даром Божиим, данным ей от щедрот Господних, ни за что, просто так, — негоже хорошей христианке. Грешно, честно скажем. Но хоть этому порадоваться! Было. А нынче… Да у них у каждого волосы на зависть любой девице! Особенно у этого светло-рыжего, надменного, что твой царь ассирийский. У него коса потолще эдитовой будет. Хотя все хороши, от старшего, рыже-яркого как пламя, и до черноволосых. Казалось бы – ну вон, индейцы тоже черноволосы и с космами длинными, но какая разница! Как хоть они такие разные в одной семье появились… Прям как отбирал кто, для разнообразия, чтоб породу показать.

А как сказано-то, а? «От подошвы ног до верха головы не было недостатка…» Выше пояса точно недостатков не было, уж это они с девочками хорошо разглядели. Ох-хо…

Щеки у Эдит горели, но поднять ладони — остудить  или хоть закрыть, она не решалась. Сидела тихо, как мышь, не желая привлечь отцовское внимание.

А как вода по коже скатывалась... Так, хватит! Лучше подумать о том, какими дурами они тогда себя выставили. Остроглазые Фэйноры, похоже, быстро углядели их в кустах и наверняка посмеивались. Господи, они ещё и воспитанные! Местные-то не постеснялись бы на смех поднять, потом бы проходу не давали, уже к вечеру в салуне имена обтрепали, а эти вежливо на кофе позвали… Соглашаться, соглашаться надо было! А они, как коровы недоенные, мычали, не телились… Как есть дуры!

Надо взять себя в руки. С усилием Эдит заставила себя вчитаться в прыгающие перед глазами буквы:

«…Наслаждайся жизнью с женою, которую любишь, во все дни суетной жизни твоей, и которую дал тебе Бог под солнцем на все суетные дни твои; потому что это – доля твоя в жизни и в трудах твоих …»

Это что, Экклезиаст?! А где вечно-печальные «все – суета и томление духа»? Где обещание горя, злосчастья и скорой неизбежной кончины? Прав отец, когда говорит, что Писание – книга великая, в которой ответ на каждое движение сердца… Только вот куда оно у неё, Эдит, движет?

Шелест перевернутой странички, бьющий ритмичный стих…

«Да лобзает он меня лобзанием уст своих! Ибо ласки твои лучше вина…»

Ох… Надо было листать сразу до Исайи… Эдит вчитывалась в знакомы строки как впервые в жизни.

«Он ввел меня в дом пира, и знамя его надо мною – любовь…

Левая рука его у меня под головою, а правая обнимает меня…»

Да какая разница, левая рука, правая?! Вон, Рыжие, похоже, прекрасно управляются и той, и другой… А у старшего Фэйнора вообще руки одной нет, но не похоже, чтоб ему это мешало.

«Возлюбленный мой протянул руку свою сквозь скважину, и внутренность моя взволновалась от него.

Я встала, чтобы отпереть возлюбленному моему, и с рук моих капала мирра, и с перстов моих мирра капала на ручки замка…»

Эдит тихонько перевела дыхание. На отца она смотреть просто боялась. Господи Боже, Всеблагий, Всеспаситель, воскресный же день, святая Книга… Да вы издеваетесь!

«…голова его – чистое золото; кудри его волнистые, черные, как ворон…»

Да на любой вкус! Их же семеро! И рыжие ещё.

«…глаза его – как голуби при потоках вод, купающиеся в молоке, сидящие в довольстве…»

Да какие там голуби? Востроглазые ястребы, вдаль смотрящие, – вот это да!

«…живот его – как изваяние из слоновой кости, обложенное сапфирами…»

К чёрту… Ой, прости, Господи, я не нарочно! Да кому сдались сапфиры, когда есть и впрямь слоновая кость, сама видела.

«…уста его – сладость, и весь он – любезность…»

Точно. Особенно тот, который черноволосый, с грустными глазами.

«…поутру пойдем в виноградники, посмотрим, распустилась ли виноградная лоза, раскрылись ли почки, расцвели ли гранатовые яблоки…»

Да она согласна даже кактусы смотреть! И юккой любоваться. Так ведь не позовут…

«…Положи меня, как печать, на сердце твое, как перстень, на руку твою: ибо крепка, как смерть, любовь; люта, как преисподняя, ревность; стрелы ее – стрелы огненные; она пламень весьма сильный…»

Больше Эдит не выдержала. Встала, решительно захлопнув Библию.

— Папа, прости, у меня голова разболелась. Можно я пойду?

Пастор отложил Писание, посмотрел на дочь.

— Конечно, Эдит. Ты же знаешь, чтение должно быть велением души, — глаза у отца за стёклами были большими и круглыми. – Тебя что-то тревожит?

Эдит куснула губку. Благоразумие подсказывал пробормотать, что всё в порядке и удалиться, пока отец не разглядел, какого цвета у неё щёки, но кто слушает голос разума в таком возрасте?

— Папа, ты рассказывал, что почти десять лет был миссионером. Это очень сложно – нести слово Божье неведающим?

Отец снял очки, аккуратно сложив дужки, заложил страничку вышитой закладкой.

— Это тяжело. Нет, – он жестом попросил Эдит, уже открывшую рот, помолчать. – Нет, я не говорю, что у тебя не получится. Наоборот. В тебе есть этот… огонь искренности. Но это очень серьезный шаг. И, Эдит, обещай крепко подумать — точно ли ты готова нести слово Божие людям? Особенно, если они не будут под семь футов росту, длинноволосы и красивы как языческие божества? Подумай хорошенько, дочка, ладно?

Теперь Эдит точно знала, что сравнялась цветом с помидором. Умудрившись кивнуть, они тихонько выскользнула за дверь. Ох, папа…

3. Левый, Правый и шляпа

— Ну как?

— Да погоди ты, не мешай! Раз. Два… Три!!!

Звук выстрела потерялся в оре двух десятков лужёных глоток.

— Давай!

— Гони!

— Так его!

— Влево!

— Уходит!

— Хрен те, не уйдёт!

Над загоном взвихрилось облако пыли, ковбои свистели и орали. Вот сквозь рыжие клубы промелькнуло что-то светлое и к забору, шатавшемуся от веса дюжих тел, спланировала шляпа. Её встретили восторженным криком, стонами и ругательствами, от которых зачесалось бы в подмышках и у самого дьявола.

— Пять на Правого!

— Два! Два на Левого!

И в этот миг из пыли вырвалась тонконогая гнедая лошадка. Горделиво, явно напоказ, прогарцевала к коралю. Подбочинившись, в высоком мексиканском седле сидел белобрысый парень с широкой, во все тридцать два, улыбкой. На верёвке, обмотанной вокруг луки седла, шёл рослый бык, недовольно мотая башкой с огромными, размахом в добрые четыре фута, рогами.

Гнедая дёрнулась, испугавшись нового всплеска воплей и свиста, но усмирённая сильной рукой, послушно прошла в кораль, только зло косила карим глазом на обступивших её людей.

Белобрысый спрыгнул, благодарно кивнул, принимая протянутую шляпу, и спросил:

— Ну, сколько?

Все обступили Джейка, с важным видом державшего на раскрытой ладони серебряный хронометр. Хронометр был одолжен по такому делу у самого ранчеро, старого Тома Прескотта.

— Две минуты четырнадцать секунд.

Толпа взорвалась.

— Да быть не может!

— Сколько?! Джейк, ты глаза протирал?

Общее удивление было настолько заразительным, что даже невысокий темноволосый парень, до того невозмутимо подпиравший забор, вытащил зубочистку изо рта и шагнул вперёд.

— Джейк, ты не ошибся?

Коренастый, с широченными плечами, Джейк лишь руками развел:

— Вот чем хошь поклянусь, Зак, до секунды сосчитал. Вровень твоё время. Ничья, — Джейк обернулся и заорал: — Слышьте?! Ничья!

Среди божбы, недовольного ворчания и смешков – среди тех, кто спорит, всегда найдутся те, кто считает ушедшие из-под носа чужие деньги уже своими, а со своим ох как неохота расставаться… Среди всего это шума внезапно громко прозвучал ломающийся голос совсем молодого парнишки, только пару месяцев как нанявшегося в компанию.

— А шляпу? Шляпу считать будем?

Внезапно оказавшись в центре внимания, парень засмущался и покраснел:

— Ну… это… может, её тоже посчитать. Вон, Зак же свою не потерял… с головы. Ну и её посчитать, отнять или прибавить… Ну, шляпу, то есть, не голову…

Белобрысый Джош снял шляпу и прокрутил на пальце, с веселым вопросом оглядывая окружающих. Грохнул общий смех. Даже темноволосый спокойный парень улыбнулся.

— Нет, шляпу считать не будем, — твёрдо заключил Джейк. – Честная ничья.

— Это если она честная…

Длинноносый Мэт вызывающе сплюнул табачную жвачку в пыль. Он был зол – его ставку никто и не думал принимать, все знали, что он уже задолжал свое будущее жалованье хорошо если не за год. Да и не любил он белобрысого Джоша. Впрочем, Мэтт вообще мало кого любил в этом мире, кроме собственной длинноносой персоны.

Темноволосы Зак снова отлип от забора, к которому успел вернуться:

— Мэттью, ты хочешь сказать, что мой брат сжульничал?

И, вроде, без угрозы сказал. И ростом был пониже Мэтта. Но вот как-то попритихли все.

— Ну же, Мэтт, давай, говори прямо, — темноволосы шагнул ближе. – Или хочешь и меня в жульничестве обвинить?

Мэтт заозирался, надеясь найти поддержку, но ему не повезло: в сговор и обман никто не поверил, и пусть мрачный Зак не пользовался такой любовью как его блондинистый братец, Мэтта не любили куда больше… Да и стрелял Зак хорошо.

Мэтт развернулся и ушёл, бросив сквозь зубы:

— Чёртовы Томпсоны!

Рука Джейка тяжёлой лопатой легла на плечо темноволосого.

— Охолони, Правый. Не стоит он того…

— Даже если стоит, то чего ты полез? – Джош подошёл тихо и сейчас очень зло смотрел на брата.

Джейк хмыкнул и постарался исчезнуть побыстрей. Если что и было привычно на ранчо Тома Прескотта близ Сан-Антонио, так это жара, пыль, гремучие змеи и ссоры близнецов Томпсон.

Они были непохожи, насколько могут быть непохожи двое мужчин одного возраста и одного занятия. Оба загорелые почти до черноты, с карими глазами, почти одинакового роста. Все остальное – разительно отличалось. И даже чёрт с ними, с волосами, светлыми у одного и темными у другого. Отличие было в другом. Может, и были бы они похожи, вот только заметить это сходство между вечно хмурящимся Закари и вечно улыбающимся Джошуа мог лишь очень внимательный, пристальный и любопытствующий взгляд. А откуда такому взяться в техасских пустошах?

А вот что было заметно сразу же – постоянные стычки между братьями. Если Зак говорил «белое», то Джош — «чёрное». Если Джош соглашался, то можно было Зака и не спрашивать, он точно откажется. Они даже прозвище «Левый» и «Правый» получили из-за вечных свар. Братья тогда только нанялись к Прескотту, были зелены как прерия по короткой весне, ничего не умели, но тщились изо всех мальчишеских сил. Напросились отыскать отставшую от стада корову и… пропали. Нашедший парней Джейк клялся всем святым, что они стояли на солнцепёке, без капли воды во флягах и налетали друг на друга петухами. «Налево!» — орал Джош. «Направо!» — кричал Зак. Насмешек хватило на целый год, но братья урок выучили и никогда больше не позволяли родственным отношениям мешать работе. Долго ещё они мрачнели при любом упоминания лево и право, но учились и работ упорно и так же упорно вставали друг у друга за плечом, если влезал третий.

Вот прям как сейчас влез Мэтт.

— А что, — сощурился Зак. – Мне кто-то запрещает? Может, этот кто-то научится хотя бы шляпу не терять, а?

— Да ты сам… шляпа, — сжал кулаки Джош.

Назревавшую ссору, если не драку, прервал громкий окрик с веранды:

— Эй, Томпсоны, вам письмо!

Писем оказалась два, а не одно. На обоих бросалась в глаза огромная синяя печать почты в Сан-Антонио.

— Чем меньше город, тем больше у него печать… — пробормотал Зак, устраиваясь в тени от веранды. День ещё только начинал клониться к вечеру, а не прятались от техасского солнца только кактусы. Даже индейцы и мексиканцы были умнее.

— Ты говоришь это каждый раз, когда приходит почта, — Джош плюхнулся рядом, скинул шляпу и взлохматил вспотевшие, выцветшие почти добела, волосы. – Дай мне второе. От кого хоть оно?

Бросив брату на колени запечатанный квадратик, подписанный незнакомой рукой, Зак быстро проглядывал написанное:

— Так… это все про церковь… а это про соседей… и про кур… О, ублюдка Билла наконец пристрелили, давно пора. Кажется, они-таки собрали денег на пианино…. Интересно, кто это такой музыкальный и щедрый объявился?.. Поклон от Эдит… Погоди.

Джош оторвался от чтения своего письма и посмотрел на брата. Зак помахал бумагой:

— Эдит письма не прислала.

— И что? – не понял Джош.

— Дубина. Вспомни, когда это она нам не писала?

Жарко было даже в тени и потому Джош решил отложить на потом выяснение, кто это ещё здесь дубина.

— Ну, может, забыла?

— Эдит?

Белобрысый подумал и согласился:

— Да, ты прав. А что отец про неё пишет?

— Да ничего особо, — еще раз пробежался глазами Зак. – Здорова, интересуется миссионерской службой, передаёт поклон. Всё.

— Ага… А ты не помнишь, когда от неё было последнее письмо?

Братья недоуменно посмотрели друг на друга. Их младшая сестра была единственным человеком, который писал им регулярно и часто. Даже когда отец, придя в ярость, что мальчишки сбежали с ковбоями, прогонявшими через Парадайз-Спрингс стадо пестрых черно-белых коров, отказывался говорить о своих сыновьях. Даже когда они не отвечали месяцами, занятые работой и новой жизнью по самые уши, а письма стопкой копились в почтовом отделении. Даже, когда… Словом, сестра писала всегда, а в тех случаях, когда отец брался за перо, она обязательно прикладывала свое письмецо к отцовскому, выигрывая доллар на доставке.

— Давно, — буркнул Зак. Он не любил таких неожиданностей. Одно дело, когда неожиданно налетит песчаная буря или в темноте раздастся внезапный выстрел со стороны Рио-Гранде, это всё было неожиданности нормальные, в порядке вещей, так сказать. А вот Эдит, не писавшая им уже… четыре месяца! – вот это неожиданность неправильная. – А что в том письме? От кого оно?

— От Калеба Миллера, — Джош протянул брату второе письмо. Неровный, прыгающий почерк с обилием ошибок выдавал в авторе человека, не слишком часто практикующего умение пользоваться чернилами. Не то чтобы братья Томпсон сами часто марали бумагу, но образование они получили домашнее, отцовское, питаемое отцовскими же надеждами, что удастся пристроить близнецов в колледж в Бостоне. Надежды не оправдались, похороненные мальчишеской дурью и припорошенные техасской пылью, но образование — дело такое, пропить и прогулять его сложно, даже если стараться. – Слушай, а кто такой Калеб Миллер?

Зак ответил с тяжёлым вздохом:

— Сын плотника, был младше нас года на три или четыре. То есть, он и сейчас, судя по всему, вполне себе младше на столько же. Помнишь, вечно мотался за нами?

— А, точно, он ещё у запруды руку сломал.

— Не он, а ты ему сломал, когда свалился на него.

— Он сам под ноги полез!

— А кой чёрт ты решил погреметь гремучкой? Вот все и рванули из кустов.

Джош ухмыльнулся:

— Но весело ж было, скажи.

— Ага, особенно смешными был розги, я помню.

— Ну, это уже ты сам виноват, это ж ты предложил подсмотреть из кустов, как девчонки купаются.

— Так, хватит, — разозлился Зак и выхватил письмо из рук брата. – О чём он пишет? И с чего вдруг нам?

— Да я не понял. Что-то про Эдит…

Дочитав, мрачный Зак стал ещё мрачнее. Стиснул письмо в кулаке, а потом разгладил его на колене.

— Ты, братишка, у меня… — он поймал нехороший взгляд Джоша и решил не нарываться. Сегодня и впрямь было жарковато. – Не самый внимательный. Этот гадёныш пишет, что Эдит втюрилась.

— Что?! – не поверил Левый. – Эдит?! Да она ж еще ребёнок!

— Да неужто? Её почти семнадцать. А скажи-ка, что мы делали в семнадцать? — Зак потер шрам на подбородке – воспоминание о неудачном рейде за Рио-Гранде. Ну или удачном, если учесть, что жив остался.

— Ладно, — Джош залился краской, припомнив, что в семнадцать ещё как можно влюбиться. Да не по одному разу за год… – И в кого? Я точно понял, что не в Калеба.

— Ещё бы, — хмыкнул Зак и вытянул ноги. Солнце ушло дальше и тени от веранды удлинились. – Если б в него, он бы не возражал. Но вот тут я сам не понял. Калеб пишет про каких-то Россов, а я таких не припомню ни в городе, ни в окрестностях. Притом он говорит ещё про неких Фэйноров, их аж семеро, а эти Россы, вроде как, младшие. И наша Эдит умудрилась влюбиться чуть ли не во всех разом.

Братья посмотрели на листок с неловкими строчками, потом друг на друга, и Джон неуверенно заговорил:

— Зак, я правильно понимаю, что какие-то ублюдки, чуть ли не семеро сразу, вскружили голову нашей Эдит?

Зак кивнул, медленно сворачивая письма.

— Насчёт семерых не знаю, но мне это всё не нравится. Эдит – хорошая девочка и наша сестра.

Они еще посидели, посмотрели, как издалека курится пыль над дорогой – ехала смена.

— Через неделю? – спросил Джош, когда стало слышен стук копыт. – Как раз успеем отогнать стадо за Холли Велл.

— Можем и раньше, — возразил Зак. Письмо Калеба превратилось в маленький мятый комок. – Прескотт разрешит.

— Пожалуй. Заглянем в Сан-Антонио? Надо хоть гостинец Эдит купить.

— Нет, иначе застрянем. Знаю я тебя.

— Ладно, — послушно согласился Джош.

***

Улочки Сан-Антонио утром в понедельник были пусты как приграничье при слухе об индейцах. Лишь пыль, карабкающееся по пока ещё синему небосводу солнце и двое отчаянных смельчаков.

— Не стони, — бросил Зак, когда город скрылся за спиной – Сам виноват, я же говорил, не надо заезжать.

— Я не стону, — ответ Джош, стараясь не морщиться. Голова раскалывалась, тянуло прикорнуть в ближайшей канаве. Ну и просто тянуло в канаву – выпитое вчера стремилось вернуться в грязь, из которой, судя по всему, и было сделано. – Это у тебя в ушах звенит. Можно подумать, ты в церкви вечер провёл.

Злой и даже не слишком похмельный темноволосый Томпсон промолчал. Вечер он действительно провёл не в церкви, ни в одной из трех – большой город предоставлял много возможностей своей разнородной пастве. Но лучше бы он действительно отправился молиться…

— Играешь ты хреново, — припечатал брата Джош. – Теперь к Эдит с пустыми руками явимся. Хорошо, я знал, чем дело кончится, и заранее купил подарочек для Бекки.

Зак медленно перевёл на него взгляд. Джош угрозы не уловил и, пользуясь тем, что его гнедая бежала ровно и ловко, полез за пазуху – хвастаться.

Синяя, как глаза их сестры, шаль была тонкой, шёлковой и потрясающе красивой. А ещё скользкой, а потому запросто выскользнула из рук Джоша.

— Вот и отлично, — заключил Зак, запихивая шёлк в широкий карман куртки. – У Эдит будет подарок.

И, прежде, чем ошарашенный Джош успел хоть что-то сказать, сбил шляпу с головы брата и пустил свою лошадь галопом. До Парадайз-Спрингс было ещё далеко.

4. Сторож брату своему

— А где завтрак?

Заложив страничку толстой книжки пальцем, Зак посмотрел на брата и пожал плечами.

— В курятнике.

— Не понял… — потянул Джош, взлохматив белобрысую макушку.

Кухня родного дома была знакома и привычна от старого, до блеска начищенного таза, висевшего на стене справа, и до ослепительно белого полотенца на ручке буфета. Всё было как всегда, не хватало только одного — накрытого салфеткой завтрака на столе. Не то чтобы братья Томпсоны были разбалованы. Разносолов объездчикам не подавали даже у богатого Прескотта. И готовить приходилось иногда по очереди, а порой – обходиться серыми пресными лепешками и куском надоевшей солонины, но так ведь это на службе. А дома… А дома Левый и Правый привыкли к нежной кукурузной каше с молоком, доброй яичнице с похрустывающим корочкой беконом, свежему пышному хлебу. И к Эдит, которая всё это подавала, а потом сидела и умилённо смотрела, как старшие братья поглощают приготовленный ею завтрак.

А вот сегодня не было ни завтрака, ни Эдит.

Джош сунулся к сковороде, стоявшей на столе. Она оказалась ослепительно пуста.

— А на меня приготовить? – закипая, подступил он к брату.

Зак оторвался от книжки и бросил:

— Кофе я на тебя сварил.

Блестящий надраенный кофейник действительно был горячим и наполовину полным. Проглотив зараз едва ли не с полкружки и обжёгши язык, Джош отправился на подвиги. Вскоре со стороны курятника послышался злой клёкот, шум крыльев и ругательства. Зак усмехнулся. Будь отец дома, братцу бы прилетело за всё сразу – и за богохульства, но особенно – за неуважительное отношение к обожаемым пастором бурым легхорнам.

Закари Томпсон, прозванный Правым, потер левую руку. Царь Давид, эта сволочь крылатая, сегодня уже успел продемонстрировать своё гостеприимство, налетев на сына хозяина аки настоящий библейский воитель. Теперь пусть брат страдает. Хотя, судя по возмущённому квохтанью, разносившемуся из курятника, страдать в одиночестве Джош отказался.

— А где Эдит? – спросил Левый, выгребая яичницу на тарелку.

«И не лень ему потом мыть…», — подумал Зак. Сам он обошёлся сковородой.

— Отец сказал, по четвергам она занимается музыкой.

Джош перестал жевать.

— Серьёзно? Неужто нашли кого-то?

Правый только плечами пожал.

Они приехали в ночь, а потому, после коротких объятий с заспанной Эдит и удивленным, но обрадованным отцом, сполоснулись у колодца и сразу же отправились на боковую. Утром, когда Зак выскребся со ставшей слишком короткой кровати, Эдит уже не было дома, а расспросить торопившегося отца он не успел. За ним прибежал мальчишка, один из многочисленного выводка Дэнсов, звать к умирающей матери. Насколько Зак помнил, миссис Харли Дэнс, жена почтмейстера Парадайз-Спрингс, умирала регулярно, не реже раза в месяц, всегда – после очередной ссоры с мужем. Преподобный, подхватив шляпу, поспешил к своей самой рьяной и самой занудной прихожанке, а Правый от скуки взялся читать один из сестринских романов. В книжке скакали на лошадях, дрались и страдали. Было смешно, но интересно.

***

Выходить из дома небритым Джош отказался наотрез. Заявил, неодобрительно глядя на брата:

— Нами сейчас только койотов пугать.

Зак поскрёб щетину, за неделю пути доросшую до звания бороды, и промолчал. Он был согласен, но предпочитал заглянуть в парикмахерскую и уж там обрести человеческий облик. Однако у Хромого Фрэнки, единственного брадобрея на весь Парадайз-Спрингс, заодно торговавшего таинственными мазями и притираниями от любой болезни, был один существенный недостаток. И это даже не кривые руки – здесь вам не Сан-Антонио, здесь услугами перебирать не привыкли – фрэнков дощатый закуток стоял у салуна, а идти к нему надо было мимо бакалейной лавки. Видать, братец, пусть и лишённый подарка, решил побыстрей одарить юную Бекки Барнс хотя бы вниманием, раз уж больше нечем.

Пока Джош грел воду и пристраивал отцовское зеркальце на стол, Зак прошёл в комнатку сестры. Тут было светло, очень чисто и аккуратно. На столе, рядом с Библией и букетиком засохших цветов, лежала стопка новеньких нотных записей. Закари глянул – все они были отпечатаны не ранее прошлого года. Похоже, Эдит и впрямь решила всерьёз вернуться к музыке. Глупая девочка… Зак не был ни в Сан-Франциско, ни тем более, в Бостоне, но отчего-то сомневался, что прибывшую из пыльного городка на краю освоенных земель молоденькую девушку, пусть даже талантливую, примут с распростёртыми объятиями. Разве что в таких заведениях, на порог которых сестре и ступать не надо бы…

Он достал из-за пазухи тщательно завернутую в вощёную бумагу шаль и запихнул сестре под подушку. Удивлённо отдёрнул руку от чего-то холодного и вытащил… гильзу. Обычную гильзу из-под револьверного патрона девятого калибра. Поднёс к носу, понюхал – кислого запаха пороха почти не было, значит, стреляли давно.

— Правый, ты идёшь? – в дверь сунулся Джош. На подбородке красовался длинный свежий порез, но даже это не портило радостного возбуждения на его лице.

Закари подбросил гильзу в воздух, поймал и отправил в карман.

— Иду.

***

Солнце уверено ползло к зениту, но под навесом бакалейной лавки, где гордая надпись сообщала, что здесь торгуют хлебом и выпечкой, пока ещё была тень. Пахло свежими булками и чем-то сладким.

 Закари Томпсон сидел на ступеньках крыльца, грыз только что купленные леденцы и с тоской посматривал на салун. У коновязи было пусто. Надо будет наведаться вечером, может, подсоберётся кто… Карт в руках он не держал аж с Сан-Антонио, а это было слишком давно. Да и не может же постоянно не везти!

Из лавки за спиной раздавался смех молоденькой булочницы и что-то, куда тише, с мягкими уговаривающими интонациями, говорил брат. Ох, дурак… Сколько раз уж ему было сказано – «Не озоруй там, где живёшь!» Если отец Бекки схватится за ружьё, мало не покажется никому, а отцу с Эдит здесь ещё жить. Хотя… Даже Зак должен был признать – за тот год, что они не появлялись в родном городе, Ребекка расцвела, превратившись в хорошенькую девушку с озорными глазами и вполне взрослой фигурой. А белобрысый Джошуа Томпсон нравился слишком многим и слишком легко…

Закари полез в карман и достал гильзу. Чьё ж это было оружие, кто в кого стрелял? И, самое главное, почему гильза спрятана под подушкой у Эдит?

От размышлений его отвлёк стук копыт и ржание.

Сначала Зак заприметил лошадей и прикипел взглядом – и было отчего! Таких коней он ещё не видел. Это вам не местные пестрые лошадки, мустанги и потомки мустангов, неприхотливые, быстрые, но невысокие и не самые…. Ну пусть будет не самые красивые. Эти кони были статными, высоконогими, с глубоким и широким корпусом. Красивый изгиб шеи, почти прямой профиль головы. Гнедой масти, с черными чулками и роскошными неподрезанными гривами и хвостами, они шли хорошо, ходко, словно играючи. Зак даже залюбовался.

А вот всадники ему понравились куда меньше. Тем более, что остановились они у лавки булочника, а порыв ветра бросил поднятую пыль прямо в кулёк с леденцами.

«Оп-па!» — удивлённо подумал Зак. – «Да они братья!»

Они действительно были очень похожи. Оба рыжие, с тонкими чертами лица.  Да что там, отличались разве что одеждой, да волосы у одного были заплетены в косу, словно у Эдит, а у второго стянуты ремешком. А ещё они были высокими и очень молодыми.

Тот, что без косы, спрыгнул с лошади, бросив поводья брату, и направился в лавку. Зак подвинулся на ступеньках, давая возможность пройти, но вставать не стал – обойдётся мальчишка, пусть сначала борода вырастет.

«Мальчишка» окинул ковбоя внимательным взглядом, и Закари пришлось признать свою неправоту – не было в этих глазах ничего мальчишеского и юного. Нехороший был взгляд, слишком пристальный и цепкий.

Один рыжий скрылся в лавке, а второй остался с лошадьми. Погладил по волнистой – с крыльца видно! – шелковистой гриве. Конь одобрительно фыркнул, будто ответил хозяину.

«Надо же…», — второй раз за пару минут удивился Зак: к седлу был приторочен колчан с луком и стрелами. — «Какие индейцы пошли!» Усмехнулся и напоролся на такой же взгляд, спокойный и изучающий. Рука сама ненароком поползла к револьверу.

Зак улыбнулся, настолько нагло, насколько получалось, и, забросив в рот леденец, разгрыз с хрустом. И чуть не подавился — за спиной, из лавки, раздался треск дерева, испуганный девичий вскрик и… А дальше Зак не слушал. Рванулся на помощь, мысленно желая идиоту-братцу провалиться в преисподнюю и изо всех сил надеясь, что тот последует его желанию не сегодня!

Вроде бы и сидел он на крыльце, и к двери был куда ближе второго рыжего, а вот как-то вышло, что в дверь лавки он валился вторым, так, что рыжая коса мазнула по носу. Влетел и схватился за револьвер.

***

— А ну-ка, парень, опусти нож, — очень спокойно сказал Закари Томпсон, взводя курок и отступая назад и влево, подальше от второго рыжего.

Диспозиция выглядела откровенно хреново. Джош стоял, задрав голову, очень смирно, хотя и не по своей воле. Тот, кого Зак так неосторожно записал в мальчишки, левой рукой вжимал брата в стену, как раз между плакатом с консервированными бобами за сорок центов и прилавком с рассыпавшимися лакричными леденцами. А правой рукой рыжий уверено держал очень длинный нож. Такие Зак видел всего пару раз в своей жизни, у мексиканских вакеро. Кончик ножа упирался Джошуа в кадык.

«Выживем – сам удавлю», — со злостью подумал Зак, заметив содранные костяшки на стиснутом кулаке брата, и повторил чуть громче:

— Уберите нож, мистер, иначе я пущу вам пулю в затылок.

«Мальчишка» даже не пошевелился, будто и не слышал. А ведь от рыжего затылка до револьверного дула всего футов восемь, не больше, тут и ребенок не промахнётся.  Вот же ублюдок хладнокровный…

Зато услышал второй, с косой. Повел головой, глянул и весь словно перетёк, оказавшись на шаг ближе к Заку.

Опасностью хлестнуло настолько ощутимо, что Правый закусил губу. До тошноты хотелось сменить цель, взять на мушку того, который ближе. Пусть этот второй даже руку на свисавший с пояса клинок не положил, неважно. Интуиция орала, срываясь на визг, что сейчас его, Зака Томпсона, будут убивать, вот так, запросто, одним мясницким ножом. На таком расстоянии выгоды от револьвера нет. У него всего один выстрел. Но острие вдавливалось брату в горло и выбирать не приходилось.

«Пат», — вспомнилось слово из детства, когда отец пытался научить их играть в шахматы. Закари ненавидел чёртову игру.

— Отойдите от моего брата, — в третий раз произнёс он, не имея представления, что делать, если убийцы опять промолчат. В том, что рыжие незнакомцы способны убивать, не поморщившись, у него не было никаких сомнений. Ганфайтеров он повидать успел и редко кто из них оказывался меньшим мерзавцем, чем это казалось на первый взгляд.

 Плечи стоявшего спиной рыжего дрогнули, и кончик ножа перестал касаться горла со свежей, этого утра, царапиной от бритья.

— Зак, это Россы, — оскалился Джошуа, сумев не скосить глаза на отодвинувшуюся смерть. – Те самые. Фэйноры.

— Та-а-ак…

Это меняло дело. После выстрела уйти вниз, в ноги, и стрелять во второго оттуда. Может и свезти… Хоть бы пуля не прошла насквозь. Пристрелить собственного брата Зак не хотел, не сейчас. Да и вообще — Эдит не простит.

Загрохотали шаги, распахнулась внутренняя дверь, и в лавку влетел Пит Барнс. С ружьём наперевес, диким взглядом и в муке по локоть. Сзади маячила голубая блузка Бекки.

— Та-а-ак… — перехватил, сам того не подозревая, чужую фразу бакалейщик. Он оглядел честнОе собрание и заметно успокоился – дуло ружья теперь смотрело поверх голов. – Джентльмены, что здесь происходит? Пожалуйста, опустите оружие.

Напряжённое молчание можно было потрогать пальцем. Но не хотелось, как ни один здравомыслящий человек не станет тыкать в клюв мирно лежащей на солнышке каймановой черепахе.

Оглушительно щелкнула пружина снятого со взвода курка. И опустилось лезвие ножа в руке рыжего. И что было первым – Закари Томпсон не знал.

Бакалейщик заметно выдохнул и обтер вспотевший лоб рукой, оставив на лице белый отпечаток.

— Спасибо, господа. Мистеры Россы, прошу извинить, здесь же явно недоразумение вышло! – Барнс положил ружьё на прилавок, ненароком смахнув остатки конфет. Те запрыгали по дощатым полам, раскатились в разные стороны. – Зак! Джош! Вы что тут устроили?!

Закари скрипнул зубами. Вот хоть головой об дверь бейся, а в родном городе только так – для старых друзей отца ты все равно остаёшься мальчишкой. Хоть в двадцать три, хоть в восемьдесят. Впрочем, дожить до столь преклонного возраста Правый особо не рассчитывал.

— Мы?! – с праведным гневом вскинулся Джош. – Это они!

У Зака зачесались руки. Ох, не за барашка, принесённого в жертву, Каин убил брата, не за барашка…

— Мы?

Голос у рыжего с косой оказался глубоким и спокойным, как река. На дне которой водятся змеиные гнезда. Ступишь – и поминай, как звали.

 — Да! Это ж вы... – начал и замолчал Джош, заливаясь краской. Как и многие светловолосые, он краснел с легкостью, перекрывавшей даже въевшийся загар.

Ну, хоть заткнулся вовремя, слава тебе Господи. Ты ещё проори на весь Парадайз-Спрингс, что считаешь свою сестру потаскухой… Закари шагнул вперёд. Под сапогом хрустнул леденец.

— Мистер Барнс, рад видеть вас в добром здравии. Джентльмены, — он повернулся к рыжим. — Предлагаю продолжить разговор на улице.

Те обменялись взглядами и тот, что с незаплетёнными волосами, наконец, вложил нож в ножны. А тот, что с косой, вежливо прикоснулся к шляпе и сказал бакалейщику:

— За плюшками и орехами в сахаре мы, пожалуй, зайдём чуть позже.

В дверь рыжие прошли первыми, беззаботно подставляя спины.

«И как вы, такие доверчивые, живы ещё?» — досадливо подумал Зак и осёкся, напоровшись на внимательный взгляд, брошенный из-за плеча. Наточенными у этих близнецов были не только ножи.

***

На улице царило привычное полуденное пекло, но Закари, как всегда перед дракой, пробирало холодом. Раньше он думал, что это признак трусости, а потом привык – мороз по коже помогал собраться. Ухватив брата за плечо, чтобы тот не рванул вперёд, Правый очень вежливо попросил:

— Позвольте узнать ваши имена, — и пояснил, чувствуя, как начинает заводиться сам. Уж очень эти двое выглядели невозмутимыми. Вот же сволочи… — Знаете, не хотелось бы ошибиться.

Тот, что с косой, посмотрел на него как на забавную игрушку или зверька. Ну да, с высоты такого роста это запросто. Ничего, пуля отлично уравнивает… Мысль о том, что рыжие, похоже, могут легко уравнять его самого, Закари отогнал – не вовремя.

— Здешние жители называют меня Россом-старшим, а моего брата Россом-младшим, — нехотя ответил рыжий.

— Вы — Фэйноры с фермы Донны?

— Да, — вступил в разговор Росс-младший. Он с лёгким прищуром следил за Джошуа, так смотрят, раздумывая, ударить или погодить. — Мы Фэйноры, которых ваш брат назвал чокнутыми.

Джош скинул руку Зака с плеча:

— И не только чокнутыми. Или у тебя, парень, память отшибло?

Старший рыжий усмехнулся:

— Меня в тот славный момент в лавке не было, но поправьте, коли ошибаюсь, мистер Светлая голова, кажется, если что и отшибли, то только вам?

Хватать Левого снова не пришлось, он лишь демонстративно положил руку на кобуру.

— Спасибо, — вежливо поблагодарил рыжего Зак и перешёл к делу. — Скажите, мистер Росс-младший, у вас револьвер с собой?

Фэйноры переглянулись, и Росс-старший недоверчиво спросил:

— А что, это какой-то новый местный обычай, когда бандиты уточняют, есть ли у жертвы оружие? А если будет – пройдёте мимо?

«А за бандитов ты мне лично ответишь. И за трусов», — со злой обидой подумал Зак. Чёрт знает, что творится в родном городе…  Он ответил:

— Мы – не убийцы, можем и подождать, пока найдёте оружие, — и не сдержался, — если, конечно, ваши индейские друзья научили вас стрелять.

Если б кого из объездчиков Прескотта назвали индейским другом, то пули бы уже свистели в воздухе, а эти только посмотрели недоумённо. А потом младший рыжий развернулся и отправился к лошадям.

Вернулся он с черным револьвером, в котором Зак с удивление узнал конструкцию Адамса. Откуда ж рыжий достал её здесь, в территориях? Сам Зак видел револьвер Бомона-Адамса всего раз. Хорошая машинка, может дать фору кольту. Пусть и не в этом случае…

— Начнём? — а вот теперь мороз пропал, вместо него стало… никак. Заку говорили, что в таких ситуация он, «вечно мрачный Томпсон», начинает улыбаться. Наверное. Сам он не замечал…

Рыжие снова посмотрели друг на друга, будто переговорили, потом Росс-старший пожал плечами. Лица у обоих сделались скучными, словно всё это они проделывали сотни и сотни раз.

— Вы бы назвались, — нехотя предложил Росс-младший, опуская к бедру руку с револьвером. – Здесь обычно пишут имена на могилах.

— Не беспокойтесь, наши имена вам писать не придется, — ухмыльнулся Зак. В жизни он еще не врал так самозабвенно. Впрочем, не так уж и врал – если что, имена напишет отец. — Но если хотите… Закари и Джошуа Томпсоны.

— Томпсоны? – младший рыжий порывисто обернулся к брату. – Сыновья Бэзила Томпсона, пастора?

— И братья Эдит Томпсон, ублюдки! — Джош шагнул чуть вперёд.

А вот теперь рыжие выглядели по-настоящему растерянно. Опять обменялись взглядами.

«Да что ж они всё время пересматриваются?!» — мысленно возопил Зак. Сейчас он чувствовал себя сжатой пружиной, того и гляди сорвёт.

— Погодите, — Росс-старший поднял руку, словно успокаивал лошадей. И голос у него изменился, став каким-то более человеческим, что ли. – Видимо, действительно произошло недоразумение…

— Трусишь? – бросил презрительно Джошуа. И в кои-то веки Заку не захотелось останавливать брата.

Глаза Фэйнора с косой полыхнули, но он сдержался. Росс-младший собрался что-то сказать, даже рот открыл, когда…

— Стойте! Ну, стойте же! Не смейте!

По улице, подхватив юбки почти до колен, бежала Эдит. Чепец слетел, золотистые волосы растрепались. Вот она оступилась, и Закари дёрнулся было к сестре, но девушка только вздёрнула подол повыше и побежала быстрей.

— Вот чёрт… — тоскливо прошептал Джошуа.

Зак был с ним ещё как согласен. Личное, семейное дело, которое можно было решить быстро — пока разморенные жарой горожане еще не успели собраться в любопытствующую толпу – стремительно превращалось в громкий скандал.

— Она их сейчас, чего доброго, ещё и защищать станет…

Зак скрипнул зубами, Левый опять был прав. Да что ж сегодня за день такой?!

И действительно — Эдит кинулась между ними и Фэйнорами, растопырив руки, словно курицу ловить собиралась.

— Пожалуйста, не трогайте их! Пожалуйста!

Вот только защищала Эдит не Фэйноров. Обомлевший Закари отчего-то отметил глупость несусветную, внимания однозначно не стоившую — что волосы у сестры спускаются уже ниже талии, покрывая всю спину золотым сиянием, сквозь которое проглядывает ярко-синий шелк подаренной шали.

— Пожалуйста, мистеры Россы, не трогайте их! – умоляла Эдит, ломая руки и не зная, к которому из рыжих обратиться. – Это мои братья! Пожалуйста!

— Эдит! – Джош схватил сестру за плечи и развернул. – Что ты делаешь?! Как же ты можешь? После того, что они сделали?

Голубые испуганные глаза моргнули. Раз, другой, а потом светлые брови сошлись к переносице, и Эдит дернулась из рук брата.

— Что… Джош, ты о чём? Что они сделали?

— Ну… — Левый в растерянности посмотрел на Зака. – Они же… Ты…

Зак, спиной и затылком чуя, как собирается толпа, привлечённая криками, сумел вытолкнуть из себя:

— Эдит, нам сообщили, что ты и Россы… Вы развлекаетесь друг с другом.

Эдит похлопала ресницами, а потом обеими руками закрыла себе рот. Растерянно оглянулась на молча стоявших Фэйноров – и начала краснеть.

— Да я… Они… Да никогда… — с трудом выдавила она. Никогда еще Зак не слышал, чтобы сестра так запиналась, с того самого момента, как научилась говорить.

А потом у нее в глазах что-то мелькнуло – и Заку очень захотелось оказаться в Техасе. Прямо сейчас.

Краска сошла с лица Эдит так же быстро, как и появилась, она шагнула к братьям, сжимая кулаки:

— Закария и Джошуа Томпсоны! Да как вы посмели поверить?! Как могли подумать?!

Бац!

Пощечина оказалась куда болезненней, чем Зак мог предположить. Его еще ни разу не била женщина. А Эдит подступила к отшатнувшемуся Джошу…

«Ну, братец, уж тебе к такому не привыкать…» — с внезапно прорезавшимся юмором подумал Правый, растирая горящую щёку.

Когда-то, очень давно, он сам учил Эдит драться. Ну как, драться? Так, показал, как держать руку, чтобы не сломать запястье, и куда бить. Не зря показывал.

Лицо Джош закрыл руками, а потому сейчас глотал воздух, получив острым кулачком под дых.

Эдит только упёрла руки в бока, явно собираясь произнести ещё не одну пламенную тираду, как взгляд ее упал на что-то за спиной Закари. Трясущимися руками она сдернула с шеи чудесный синий платок и бросила на землю. Слёзы градом посыпались у неё из глаз, она всхлипнула и бросилась сквозь толпу домой.

Ничего не понимая, Зак развернулся и успел заметить, как Бекки Барнс размахнулась и отвесила-таки стоявшему столбом Джошу пощечину.

Солнце палило выжженный городок, а Заку хотелось провалиться куда подальше. Он был даже согласен на Мексику.

— Джентльмены, — раздавшийся сзади голос Росса-старшего вздрогнул от плохо скрываемого смеха. Рыжий, уже верхом, опёрся на луку седла обеими руками и смотрел на Томпсонов сверху вниз. Росс-младший упорно глядел в белое от жары небо, губы у него прыгали. – Джентльмены, приятно было познакомиться.

Фэйноры вежливо кивнули и направили коней прочь, сквозь легко расступившуюся толпу.

***

— Ну, могло быть и хуже, — философски заметил Джош, вставая рядом с братом и смотря рыжим вослед. – Нас могли пристрелить.

Зак посмотрел на брата. Тот утирал кровь с разбитой губы — рука у Ребекки, с детских лет помогавшей отцу месить хлеба, была не слабой.

— Какая девушка! Она мне едва левый клык не выбила.

Джошуа убрал ото рта синий шёлковый платок, встряхнул его, переворачивая еще не запачканной стороной, и стал отчётливо виден неровный, явно сделанный ножом, срез.

Закари перевел взгляд на валяющийся под ногами обрывок, брошенный Эдит.

— Джош, — попросил Зак. – Посмотри на меня. пожалуйста. Левый клык, говоришь?

Закари Томпсон был правшой, но и с левой удар у него получился очень хорошим.

5. Блаженны миротворцы…

Древесная стружка ползла из-под рубанка, свиваясь кольцами. Вкусно пахло деревом, но ещё вкуснее — бобовым супом из окна кухни.

— Чёрт! Чтоб вас перекинуло да прикопало!

Зак швырнул топор на землю и впился зубами в палец, вытаскивая очередную занозу.

— Поменяемся? – предложил Джош, стряхивая стружку с ладоней.

— Обойдусь.

Левый пожал плечами и вернулся к рубанку. Почему брат так любит усложнять себе жизнь, он никогда не понимал. Наверное, потому, что с этим вместе он усложнял жизнь и всем вокруг.

— Чёртовы доски! Чёртов курятник! Чёртовы куры!

Подгнившее дерево с душераздирающим треском поддалось и полетело в общую груду.

Братья Томпсоны с самого утра разбирали курятник. Сперва они угрохали кучу времени на то, чтобы переловить легхорнов и отправить их на время в погреб, пока этим проклятым птицам не построят новый дом. Дело оказалось непростым не столько из-за толкотни, сумятицы, квохтанья и острого клюва Царя Давида, сколько из-за молчаливо наблюдавшего за переездом отца. При нём приходилось обращаться с курами, как с жеребой кобылой – лаской и уговорами. Только птицы – звери тупые и слов не понимают. А потому, когда петух, возмущённо крича и теряя яркие зелёные перья, был, наконец, спроважен к своим причитающим женам, Зак схватился за топор с нескрываемой радостью.

— Разберите, а не ломайте, — строго велел отец и ушёл в дом.

Отец, нужно признать, был прав — здесь, вдали от лесов, каждая деревяшка длиннее трёх футов могла пригодиться в хозяйстве. Но ведь одно дело — разгромить курятник, вымещая на нем недовольство миром, и совсем другое — разобрать на удивление цепко держащиеся друг за друга доски. Одну за другой.

Правый оглянулся на дом и выругался по-испански, в три этажа, с прибором, добором и набором.

— Он знает испанский, — напомнил брату Джош.

— Такие… — Закари налёг на топорище, поддевая упрямую доску. – Такие слова преподобному знать не… прилично!

Доска отошла, чуть не заехав Правому по лбу.

Джошуа вздохнул, сходил в пристройку за вторым топором и подступился к полуразобранному сараю с другой стороны. Брат зыркнул исподлобья, но промолчал.

Вдвоём работа пошла если не веселей, то уж точно быстрее.

— Без яичницы я теперь недели две точно проживу, — признался Джош, отдуваясь, и уселся на ступень крыльца. — А вот от жаркого с курятиной не отказался бы.

Зак мрачно посмотрел на него и собрался что-то сказать, когда дверь за спиной Джоша отворилась. Простучали, вбиваясь в пол, деревянные подошвы и на ступеньки опустили кувшин и две кружки.

 Эдит оглядела разворошенный задний двор, фыркнула и, взмахнув юбками, скрылась на кухне. С братьями она не говорила уже второй день.

Джош сунулся в кувшин. Ну, неплохо…

— Будешь? – он кивнул брату, обтирая ладонью рот. Пахта была прохладной и вкусной.

— Все-то тебе пожрать...

— А чего страдать? – Джош подумал и налил добавки, оставив, впрочем, в кувшине с полкружки. – Ты чего бесишься, как ежом укушенный?

Закари резко развернулся. Тщательно сложенная поленница за его спиной поехала и развалилась, но он и внимания не обратил.

— А с тебя как с гуся вода, да? Прошло и забылось? Ничего нигде не жмёт?!

— Ты чего, Правый? — тихо спросил Джош, отставляя подальше кувшин с кружками. – Разобрались же. Чего заново начинать? Или кулаками не намахался? Так скажи, я всегда помогу!

Он начинал медленно закипать. Заболел, заныл левый клык, хотя, признаться, челюсти справа досталось покруче — Зак бил куда сильней, чем Бекки Барнс.

— Тьфу! – Зак демонстративно сплюнул. – Ты что, так и не понял, до чего паршиво вышло?

Джош помрачнел. Вышло и прям паршиво, а уж когда дома их встретил отец, с рыдающей Эдит на руках… Орали они тогда друг на друга знатно.

— Слушай, ну кто ж знал, что Билл здесь не просто так ошивается? – попытался успокоить брата Джош. – Ведь никто не написал, о помощи не попросил…

— Ага. А помогать своим надо только когда попросят, да? – Зак уже закусил удила. – Этот ублюдок под себя весь город подмял, стрелял по людям как по кактусам, а мы, два здоровых лба, ни хрена не сделали. И предупреждать нас нельзя… «Ах, он бы вас пристрелил!» Это ещё кто кого бы пристрелил! Парни б нам подсобили, Прескотт на такое дело добро бы дал, сотню ставлю. Ну, сам скажи, разве б не поехали?

Джош поразмыслил и согласился:

— Поехали. Или можно было бы федералов пнуть.

— Вот. Но нет, промолчали, добра хотели. Да к чёрту такое добро!

Прав был брат, прав. Чувствовать себя оберегаемым старым отцом-священником и шестнадцатилетней сестрёнкой было противно и гадко. И скандал вышел громкий. И Бекки обиделась…

— Слышь, Правый, но ведь уж что было – то было. Сейчас ты чего завёлся?

Зак медленно выдохнул, подошёл и, схватив пахту, выхлебал прямо из горла. С минуту смотрел на кувшин, явно раздумывая, а не грохнуть ли его прямо здесь, во дворе, но сдержался и осторожно поставил на ступеньки. Уселся рядом на крыльце.

— Извиняться не хочу.

— Перед кем? – не понял Джош.

— Перед Фэйнорами.

— А они каким боком? – искренне удивился Джошуа. — Ну, приехали, перестреляли биллову шайку, молодцы, спасибо. Извиняться-то нам перед ними за что?

Зак посмотрел на него так, как умел только он. Хотя только ему Джош и мог бы простить такой взгляд.

— А ты представь, это нас с тобой обвинили в том, что мы девчонку… шестнадцати лет… вдвоем….

Джош представил. Стало так мерзко, что аж пахта чуть обратно не пошла.

— Хреново.

Зак промолчал. За спиной, на кухне, чем-то стучала Эдит. Джош посидел, подумал и решительно встал.

— Ну, так поехали.

— А?

— Поехали извиняться.

— Что, прям сейчас? – растерялся Правый.

— А чего время терять? Вернемся — Эдит как раз суп доварит.

Зак неохотно поднялся, тоскливо поглядел на кучу досок от курятника:

— Может, завтра?

— Давай-давай, — поторопил брата Джош. – Только ты это…

— Чего?

— Побрейся уже, ради Бога. А то вдруг за бандитов примут, пристрелят ещё.

***

Над фермой Донны разносился стук молота, и это тоже не слишком походило на гнездо бандитов. А ведь, если подумать, вряд ли Донна, тетка добрая, но строгая, пустила бы к себе в арендаторы кого попало. Значит, не считает миссис Диксон этих Фэйноров кем попало.

Зак вытер лицо, чувствуя, что краснеет не только от жары, но и от стыда опять. Вот это отец их сберёг. В такое положение поставил, что правда хоть провались, только уже не исправить ничего. Не оказаться здесь вовремя, не пойти на биллову банду, даже жалобами федералов не задолбать, поздно. Без них, дураков, справились...

Джош такими мыслями явно не маялся, просто ферму изучал. И новые навесы, которые появились возле дома, и скотный загон, который изрядно подновили и расширили, только вместо коров там теперь паслись лошади. А под одним из навесов работал кузнец, чей молот они издалека и услышали.

Кто-то из средних Фэйноров возится с железом, вспомнил Зак отцовский рассказ. Эх, надо было расспросить подробнее! Но с отца сталось бы запретить ехать к Фэйнорам, а ссориться снова не хотелось.

Подъехав ближе, они услышали, как в перезвон металла вплетается песня. Что-то протяжное, низкое, слов не разобрать вовсе, но пел точно кузнец за работой.

Хрен знает, как ему дыхания хватало на то и на другое.

Под вторым навесом Зак разглядел стол с разложенными кожами, деревяшками и инструментами, но за ним никто не сидел.

— Не слишком похоже на ганфайтеров, — Джош почесал в затылке.

Молодец, братец, дошло. А, главное, вовремя.

Вблизи было видно, что в загоне четыре рослых породистых лошади из тех, что у Россов были, а остальные — обычные, хотя и неплохие, ладные лошадки. В отдельной выгородке паслись обихоженные, лоснящиеся жеребые кобылки.

А снаружи вольно бродил высокий вороной жеребец без привязи и без сбруи вовсе. Зак на него засмотрелся — ох, до чего красивая зверюга, так бронзой и отливает! А жеребец внимательно посмотрел на них и коротко заржал.

— Он тут вместо собаки, зуб даю, — хмыкнул Джош.

— Левый клык, что ли? — буркнул Зак, не сдержавшись.

Но, похоже, брат вышел прав, потому что стук молота прекратился, песня прервалась, и человек вышел из-под навеса, всматриваясь в подъезжающих. В руке он держал револьвер, но махать оружием не спешил, просто ждал. А поскольку он молчал, говорить придется им, уж никуда не деться.  С чего хоть начать…

— Добрый день! — сказал жизнерадостно Джош.

Зак мысленно пнул брата и спешился.

— Мы Томпсоны, сыновья пастора, — сказал он хмуро, приветливым быть никак не получалось. — Нам бы... с Россами поговорить. Просто поговорить.

Уточнение вырвалось само собой — с земли стало видно, что и этот Фэйнор ростом не меньше шести футов, и плечи у него ого-го, хотя сам худой, и руки жилистые. Такой угрохает просто кулаком.

Кузнец отложил револьвер, подхватил стоящее на земле ведро воды — и опрокинул себе на голову. Вытер лицо.

— Где-то здесь были только что, — сказал он хмуро. — Ищите.

Смерил братьев взглядом и хмыкнул.

— Двух стрелков весьма не хватало здесь... осенью.

— Мы ничего не знали! — мгновенно взвился Джош.

— И были заняты, несомненно, важным мужским делом. Понимаю.

"Коровам хвосты крутили", — как-то очень отчётливо продолжил мысленно эту фразу Зак, будто услышал. Дурацкая мысль – а кто ещё местными длиннорогими коровами заниматься будет? Техасские логнхорны – это вам не добродушные телята с Восточного побережья, они сами кому хочешь что подлинней открутят. Но от кузнеца прям-таки разило оскорблением… Кулаки стиснулись сами.

— Героям вежливость ни к чему? — спросил Зак сквозь зубы.

— Хватит.

Голос донесся от дома, Зак перевел взгляд — и увидел самого рослого человека, что вообще где-либо встречал.

Семь футов, не меньше. И при этом вовсе не громоздкий, очень ладно скроенный. Первая мысль при виде этого явления природы была детская: такой точно воробушка достанет. Вторая — бедный, он же везде, небось, бьётся головой об потолок...

Высокий только глянул на брата, даже не сказав ничего — кузнец пожал плечами, развернулся и шагнул обратно в жар под навесом. Связанные шнурками длинные волосы липли ему к спине.

Высокий перевел взгляд на Зака — и весил этот взгляд, надо сказать, как телега, груженная камнями. Правый вздёрнул подбородок. Смотреть мы и сами умеем, мистер миля с половиной…

А потом высокий молча показал в сторону второго навеса. Где точно никого не было.

Зак недоуменно туда посмотрел — и споткнулся взглядом о долговязую фигуру Росса-старшего, шагнувшего навстречу. Второй виднелся позади, за столом.

«Откуда ж они там?» — опешил Зак. Нашел глазами загородку, плетёную из веток, и сообразил — видно, она заслонила. Ну, единственное же объяснение, люди из воздуха не появляются…

Росс тоже ничего не говорил, только посмотрел выжидательно. Глаза у всех Фэйноров, кого ни возьми, были какие-то светлые и пронзительно-цепкие, словно куда-то внутрь норовят заглянуть.

— Мы поговорить, — сказал Зак неловко. — Ну, в смысле, просто.

Рыжий только кивнул и показал на коновязь в стороне.

Перехлестывая поводья через свежеошкуренную жердь и затягивая петлю, Зак предупредил брата:

— Молчи. Говорить буду я.

Джош вскинулся, но, похоже, проникся моментом – кивнул и спорить не стал.

Под навесом было просторно, вокруг стола стояли скамьи, и видно было, что, здешние сами тут сидят в жару, может и все вместе.

Росс-младший повёл рукой, приглашая присесть, и Томпсоны неловко устроились за широким столом. Воцарилось тяжкое, давящее молчание.

«А, чтоб вас!» — подумал Закари и, хлопнув шляпой о столешницу, рубанул:

— Мы извиниться приехали!

— Рады слышать, — в голосе Росса-младшего было удивление. Они с братом обменялись взглядами. – А…

— А ещё мы рады, что хоть в этот раз вы не отправили вперёд своих женщин.

Как кузнец подошёл так незаметно, было совершенно непонятно. Словно соткался из воздуха. Садиться не стал, встал у столба. Оружия в руках теперь не было,  да и не похоже, что он в нем нуждался – черноволосый сам походил на взведённый револьвер.

Братья Томпсоны переглянулись и пока Зак раздумывал, как бы повежливей спросить, что за чертовщина происходит, Джош успел первым.

— Мистер Фэйнор? – Левый встал и широко улыбнулся, вежливо коснувшись шляпы. – Я Джошуа Томпсон. Мы с вами не знакомы, но вы явно брат этих достойных джентльменов…

«Достойные джентльмены» молча вертели взглядами дырки в черноволосом, но тому, похоже, было не привыкать. А Джош, не реагируя на братский пинок под столом, продолжал:

— Вы уж простите, но мы и так дел понаделали, не хочется второй раз ошибиться. У нас ещё курятник не достроен… Я напрямую спрошу, мистер Фэйнор, – вы о чём?

Кузнец глянул на Левого, будто лошадь заговорила. Да не тот вороной жеребец, что у Фэйноров заместо собаки, а те, что местные жеребые кобылки.

— Яснее, — Зак тоже встал. – Говорите яснее, мистер Фэйнор.

— Брат! – в голосе Росса-старшего слышалось раздражение. Чуть-чуть, на самом донышке, но явное.

Кузнец даже не посмотрел.

— Можно и яснее… джентльмены. Отчего-то отстреливать таких бешеных псов, как Билл и его люди, с нами пошли женщины города, с Донной Диксон во главе. Я удивлялся, почему  мужчины не взялись за оружие сами, но теперь, после вашего яркого возвращения в Парадайз-Спрингс… Видимо, они были также заняты своими важными делами, как и вы.

Когда сегодня утром Зак понял, что придётся ехать извиняться перед Фэйнорами, это казалось ему чуть ли не самым позорным, что пришлось делать в жизни. Ох, как он ошибался… И ведь сказать нечего. Ведь не врёт этот черноволосый, не врёт, видно же!

— Мы… мы не знали, — выдавил он из себя. – Мы даже не знали что с Биллом всё так… серьёзно. Мы давно не были дома.

— Заметно.

— Курво! – вскочил Росс-старший. – Хватит, брат.

Смотрел черноволосый Фэйнор тяжело, почти как этот их старший, который высокий. Зака трясло не то ярости, не то от стыда, и всё сложнее становилось не опускать взгляда вниз, как нашкодившему щенку.

— Нам. Очень. Жаль.

Странно не то, что Джош заговорил. Странно было, что сказал он это очень спокойно.

А брат продолжил:

— Мы не знали, правда. Если бы мы были в городе… Поверьте, мы бы пошли с вами.

Джошу верили. И на ранчо Прескотта, и в других местах, где им приходилось работать. И Зак не знал, отчего. То ли потому, что его брат часто улыбался, смотрел прямо и относился к жизни с легкостью бабочки-однодневки, то ли из-за того, что Джошуа не врал. Разве что женщинам. Хотя и им он тоже не врал, просто бабочка-однодневка всей душой любит тот цветок, который сейчас перед ней, и не задумывается, что было вчера или будет завтра.

Неизвестно, что углядел Фэйнор в глазах Джоша, но он медленно кивнул и, развернувшись, ушел под кузнечный навес обратно. Длинная чёрная грива мотнулась, открывая взглядам два уже посветлевших следа от пуль на белой коже — чуть повыше лопатки и ближе к позвоночнику...

Рыжие близнецы смотрели на Томпсонов даже с каким-то сочувствием.

— Мы ещё раз приносим наши извинения, — в горле у Зака першило и пришлось откашляться. В который раз он уже это говорит? В третий? Господи, можно это в последний, пожалуйста? Хотя бы на сегодня!

Россы одновременно и очень серьёзно кивнули. Старший провёл ладонью по лежащей перед ним кожей с едва заметной наметкой под тиснение и задал вопрос. Даже не вопрос, а так, бросил в воздух:

— Вот бы ещё понять, из-за чего все это было.

Зак замялся.

— Мы же вас за недобитков приняли, — сказал с лёгкой укоризной второй Росс. — Хорошо хоть фамилию свою назвали.

— Каких недобитков? — удивился Джош.

— Билловых, — сказал первый Росс буднично.

— А что, — и всё-таки Джошу хоть кол на голове теши! — часто приезжают, что ли?

Зак пихнул Левого ногой. Судя по удивлённому взгляду, Россы заметили это, но тоже не поняли.

— Четыре раза, — усмехнулся второй Росс.

— А, так вот чего вы с самого начала так смотрели, словно прирезать готовились, — ляпнул Джош простодушно, и тут уж Зак не выдержал, дернулся к брату…

Но Россы хором коротко и звонко засмеялись, и Зака вдруг словно отпустило где-то внутри от этого.

— Простите нас, — сказал он свободнее. «Четвёртый! Да что за день такой?!» — Вообразили себе черти что... За Эдит испугались. Вы чужаки, про чужих можно много чего надумать. Не разобрались.

Старший Росс дотянулся длинной рукой до кувшина и плеснул воды в два деревянных стакана. Поставил перед гостями... Теперь — перед гостями, это вдруг стало ясно.

Кажется, извинения были приняты.

И вода была чистейшая, хотя уже не слишком холодная.

— Но почему вообразили-то? Что случилось вдруг именно сейчас? — старший Росс определенно хотел докопаться до причин, и Зак не мог не признать за ним такое право. Потому что за такое могли не прощать. Могли послать к черту, и Зак бы пошел и Джоша за шкирку потащил.

Могли морду набить. Имели бы право. А они вопросы задают.

— Письмо нам пришло, — ответил он нехотя. – От… ну, можно сказать и приятеля… здешнего. Написал, что у Эдит... неладно, что вы ей голову вскружили. Так написал, словно все плохо уже.

— Все плохо — это значит, что?

— Издеваетесь? — вскинулся Джош.

Второй Росс развел руками.

— Пытаюсь вас понять.

— Вы чего, с луны свалились? — спросил Зак, переставая понимать, с кем говорит. С мальчишками, не понимающими простых всем известных правил, или со взрослыми, которые смеются над ними.

— Приехали издалека, — сказал первый. —  И... — Россы снова обменялись взглядами, и глаза у них этак вспыхнули на мгновение, а может, показалось. — И у нас дома женщины не боялись мужчин так, как здесь, — закончил второй, словно поймал и продолжил чужую мысль.

Зак вздохнул и мысленно пнул – самого себя.

— Словно Эдит уже вот-вот ославят... в дурном смысле... на весь город, — кое-как выговорил он. — Тогда ей ни замуж тут выйти, ни жить нормально не дадут, смеяться будут.

Росс-младший сосредоточенно кивнул, подумал мгновенье и спросил:

— А почему вы у сестры не спросили, что случились?

Зак посмотрел на Джоша. Джош поглядел на Зака.

— Ну… если бы она и вы, ну… — нерешительно попытался объяснить Джош. – Разве она призналась бы нам?

— Погодите, — Росс-старший выглядел действительно озадаченным. — Вы хотите сказать, что скорее поверили бы какому-то приятелю, а не собственной сестре?

И когда это было произнесено вслух, вот только тогда эта мысль и стала сама собой — глупой, бессмысленной и до жестокости несправедливой. И понятно, почему Эдит тем вечером рыдала в подушку до первых петухов…

— Ну, вы, люди, и… — вырвалось у Росс-младшего, но рыжий явно успел поймать слова, прежде чем они успели вырваться.

— Люди, — твёрдо закончил за брата Росс-старший и примирительно сказал: — По крайней мере, мы поняли, чего вы испугались.

Нет, вы определенно или чокнутые, или блаженные, подумал Зак и прикусил язык, чтобы не сказать это вслух. Кажется, он начал понимать, почему отец называл Фэйноров необычными.

— И означает ли это, — второй Росс заговорил чуть медленнее, — что автор письма ещё может навредить вашей сестре, если он сам так думает?

И Томпсоны снова растерянно переглянулись.

— Калеб? — нахмурился Зак. — Нет, ну не идиот же он!

И тут Россы так выразительно посмотрели на него,  что Правый осекся.

— Ты куда? — только и моргнул Джош, глядя, как брат хватает шляпу и перешагивает скамью.

— К нашему "другу детства". Ты со мной?

— Да.

Ну, спасибо, сообразил! Зак понимал, что был несправедливым к брату, но уж больно все сегодня свалилась в одну большую кучу. А Калеб... Этому поганцу придется ответить на пару вопросов, и пусть молится, чтобы ответы устроили Томпсонов.

— Россы, — он кивнул рыжим. — Спасибо, что... В общем, спасибо.

— Подождите нас, — сказал младший Росс деловито, набрасывая тряпку на свою работу. И шагнул через скамью, подхватывая с ширмы шляпу.

...Когда Россы уже садились в седло, кузнец, лисьи уши, выглянул из-под своего навеса и предупредил:

— Дадите себя снова подстрелить — останетесь без ужина.

— Без твоей карательной стряпни, надеюсь? — смеясь, отозвался один из Россов.

Зак сердито ткнул лошадь пятками, посылая вперёд.

***

Больше всего хотелось понять — зачем. Зачем пытаться так нелепо стравить вроде бы друзей и лучших бойцов? Зачем именно такая ложь? Только для того, чтобы быстрее привести Томпсонов домой?

Чего бы этим добились, помимо крови?

"Рассорить нас с горожанами, конечно", — был уверен Амрас.

"Ценой крови друзей?"

"Если тот юнец ещё считает их друзьями".

Верно. Стоит напомнить себе лишний раз, что для людей несколько лет это много.

Пасторовы сыновья так и рвались вперёд, и мысли у них тоже были простые и устремлённые к цели — вытрясти из того юнца ответы да врезать ему покрепче.

Кажется, они и в целом были люди простые. И решительные. Вдруг стала понятна досада Курво — два таких стрелка многое поправили бы осенью, окажись они в городе.

И все же Амрод удивился, когда Томпсоны осадили лошадей у дома Миллеров. Отец вряд ли, неужели сын?..

Калеб Миллер выбежал Томпсонам навстречу сам, с радостью.

Это было уже совсем странно после всего, что случилось. Вот то, что он встал столбом, увидев позади Рыжих, и даже попятился, было хоть понятно.

— А ну, поди сюда, чучело, — сказал Джош, хватая сына плотника за воротник и заталкивая поспешно в ворота, а затем вдоль дома оттаскивая на задний двор. Остальные вошли следом, и Амрас прикрыл за собой створку ворот. — Ты что про Эдит нам наврал, засранец? На нашу сестру поклёпы возводить решил?

Каждый вопрос Джош сопроводил ударом под дых, не так чтоб выбивая дыхание, но некоторое время Калеб отвечать не мог вовсе никак. Хотя ответа Томпсонам, кажется, и не требовалось.

— Ты кому ещё про неё наврал? — подступил к Калебу темноволосый Зак. Вот на это ответ требовался, поэтому Зак двинул собеседнику в ухо. Не со всех сил, скорее, предупредительно.

— Никому!.. — просипел Калеб, краснея и бледнея одновременно, отчего пошел пятнами по лицу и шее. — Я сразу вам писать... Чтоб чего не вышло!!

— Чего, твою мать, не вышло? — взвыл Джош. — Драки в городе? Чтобы мы тебе башку не оторвали?!

И вот тут Амрод не выдержал. Должен же хоть кто-то здесь внятные вопросы задавать. На Томпсонов, похоже, рассчитывать не стоило.

— Калеб, — сказал Амрод медленно и веско, так что даже Томпсоны обернулись, а Калеб вжался лопатками в забор. — Мы вчера чуть не убили твоих друзей детства из-за этого письма. Скажи, ты — этого хотел? Зачем?

Мальчишка — а сейчас особенно видно, что ещё мальчишка — два раза хлопнул глазами, взвыл "Не-ет!" и... И тут у него чуть слезы не хлынули. Каким-то неведомым чудом он удержался.

— Я за Эдит испугался! — заорал Калеб, от ужаса вдруг обретя нормальный голос. — Я хотел, чтобы вы приехали, показались, мать вашу, хоть сейчас! Чтобы было видно, что у неё братья, а не кто-нибудь! Вас же вечно нету! Билл был — вас нету, Фэйноры обосновались, как у себя дома — вас и духу нет! Я как лучше хотел!!!

— А какого черта ты про Билла не написал?! — заорал Джош.

— Я хотел! Мне папаша запретил! Сказал, пастор не пишет, и ты заткнись, два ковбоя тут никого не спасут!

— Мне даже сказать нечего, — покачал головой Амрас, махнул рукой и пошел прочь со двора.

— Дубина, — нашел подходящее слово Амрод.

Калеб смотрел на него с той отчаянной храбростью, в которую у людей порой превращается отчаянный же страх.

— Ну, давай! — сказал он. — Ну, я виноват! Бей!

— Я что, этим вобью в тебя ума, глупец? — спросил Амрод медленно. Потому что отлупить за попытку кражи это одно, но как бить за то, что человек не умеет думать хоть на шаг вперед?..

— А что? — сказал Джош, — попытка – не пытка!

И от души треснул Калеба по затылку.

Амрод жестом его остановил и посмотрел дураку в глаза. В испуганные и глупые. Где-то на дне которых мелькал страх и безнадежность влюбленного, память о вялых ссорах и спорах с людьми, которые волей судьбы были его семьёй... Лишним мыслям в этой жизни, кажется, места не нашлось.

Честная глупость?

Уже нечестная.

— Глупая ложь о нас — очень скверная идея, — сказал Амрод нарочито тихо и медленно, и по виску дурака поползла капля пота. Калеб боялся — и не мог отвести глаз. — Мы не бьём первыми, и здесь это знают. Но ты хотел ударить в спину, глупец, и даже не понял этого. Запомни, услышим любое оскорбительное враньё о нас или об этой девочке — будем считать, что оно идёт от тебя. И тогда я, поверь, уже не буду тебя просто бить или обрывать уши... 

Он не закончил, зная, что самое страшное Калеб додумает сам. Томпсоны это обещание услышат, а вот  кто-либо ещё — нет.

Губы Калеба затряслись. Амрод отвернулся, незаметно для себя в точности повторив движение Амраса, и тоже вышел вон.

— Ты понял? — спросил его Амрас.

"Любовь глупца беда, а не подарок", — ответил Амрод беззвучно.

Встрепанные Томпсоны вскоре тоже вывалились из ворот, злые и расстроенные.

— Если Эдит узнает...

— Да ему и так не светит, — хмыкнул Джош.  Они сделали те же выводы.

— Из-за одного дурака... — Зак потёр лицо, не зная, что сказать, и в который раз громко мечтая провалиться сквозь землю.

— Да хватит тебе, разобрались же! — махнул рукой второй.

"Сколько ещё будет таких... Недоразумений?"

"Не беспокойся, немало".

— Что-то вид у вас кислый, — сказал осторожно Зак, поглядев на рыжих.

— Думали найти врага.

— …а не дурака малолетнего, — закончил Амрас.

— Не такой уж он малолетний, — буркнул Зак. – Сами-то вы… это… — он не стал заканчивать, только рукой махнул.

— Вырастет еще, — обнадежил его Джош с ухмылкой.

— Если сегодня ума ему не вбили, то поздно уже, — хмуро сказал темноголовый Томпсон, запрыгивая в седло. – Поехали домой, что ли. Курятник — он-то сам не вырастет.

***

Кукурузная каша остывала, мясной пирог тосковал под накрахмаленной салфеткой. Трое голодных Томпсонов сидели вокруг стола.

Преподобный вернулся домой, когда уже стемнело, и пыльная жара сменилась живительной прохладой.

— Папа! – вскинулась Эдит, схватила лампу и выбежала во двор.

Джош с облечением выдохнул и подставил тарелку поближе к блюду. Есть после целого дня возни с курятником хотелось чертовски сильно.

— Ты чего? – спросил он у брата, заметив, как тот напряжённо вслушивается в негромкий говор за порогом.

Закари только головой мотнул.

Раздалось тихое «Ах!», заскрипели ступени – и впрямь веранду надо подновлять – и Джошуа  понял, что поедят они ещё нескоро.

— Эдит, поставь пирог в буфет, — велел Бэзил Томпсон, тяжело опустившись на стул. Сейчас, в полутьме, куда отчетливей обычного было заметно, что лета преподобного приближаются к шестидесяти. – Нам надо поговорить. Не делать же этого за тарелками!

Досада в отцовском голосе была настолько различимой, что братья переглянулись. Эдит молча и быстро убирала со стола, стараясь не смотреть на братьев.

Когда последняя ложка, звякнув, скрылась в корзине для посуды, пастор негромко заговорил:

— Я – великий грешник, я знаю. Но самый большой мой грех не вписан в десять заповедей Божьих. Я не только воспитал глупцов, готовых ввязаться в каждую драку. Я вырастил двоих, которые и слова-то своего сдержать не могут. Двух дней… Двух дней не прошло, как ваши имена опять склоняют по всему городу!

Джош дёрнулся сказать, что этот день — уже третий, но заткнулся, увидев, как прищурился в его сторону Закари.

Бэзил Томпсон посмотрел на сыновей и спросил напрямую:

— За что вы избили Калеба Миллера?

Первым ответил Зак. И, похоже, это было совсем не то, что хотел услышать преподобный:

— Отец, если бы мы хотели избить его, поверь, он бы сейчас не то, что жаловаться, он бы ходить не мог.

— И дышать тоже вряд ли, — буркнул Джош, уставясь в тёмное окно.

Похоже, Закари не столько печалился о содеянном, сколько сожалел, что «друга детства» не добили. Он очень тихо, но всё равно недостаточно, добавил:

— Трус поганый.

Пастор в ярости хлопнул ладонями по столу:

— Это не он! Калеб о вас, дураках, молчал!

Джош уставился на Зака. Тот ответил брату:

— Ставлю на старую перечницу Дэнс, у них окна как раз на двор Миллеров выходят.

А вот это было зря…

— Ты ещё шутишь?! – Бэзил Томпсон медленно поднялся со стула. – Его мать сказала, вы чуть не искалечили парня. А ведь он ещё мальчишка!

— Этот мальчишка младше нас всего на три года! – Зак вскочил. – Из-за вранья этого засранца мы чуть не постреляли хороших людей. Что они нас не пристрелили – так об этом я даже упоминать не стану. А из-за поганого языка этого мальчишки Эдит едва не ославили потаскухой на всю округу! Нашу сестру и твою дочь, отец!

— Следи за языком, Закария Томпсон! – похоже, только широкий стол между отцом и сыном избавил Зака от оплеухи. – Мало я вас в детстве порол!

Повисшее, искрящее как бикфордов шнур, молчание попыталась смягчить Эдит.

— Папа, — она погладила отца по руке. – Пожалуйста, не сердись на них. Они хотели как лучше, они меня защищали.

— А ты помолчи! – пастор отдернул ладонь и Эдит вздрогнула. Ни разу в жизни отец не смотрел на неё настолько сердитым и больным взглядом. Ни разу. – Думаешь, я не видел, как ты улыбаешься Калебу? Как разговариваешь и как смотришь на него? Ты дразнила беднягу, позабыв все приличия! Даже в церкви! Ты сама дала ему повод думать о тебе такие вещи…. Ох, горе мне, вырастившему блудницу в собственном доме!

Лицо Эдит сравнялось цветом с её любимыми накрахмаленными салфетками, и Джош не выдержал:

— Хватит, отец. Эдит-то в чём виновата? Ходила, смотрела, разговаривала? Может и дышала она неправильно, не по приличиям? Если у Калеба вместо мозгов то, что другие в штанах таскают, кто ему виноват?

А Зак добавил, не скрывая насмешки:

— Поверь ему, отец. Джош знает, о чём говорит.

Пока пастор подбирал слова, Джош успел сделать две вещи – показать кулак брату, обещая разобраться позже, и с облегчением заметить, что к сестре возвращается румянец. Она вздохнула – тихонько, прерывисто, как маленький зверёк.

Бэзил Томпсон оглядел всех троих отпрысков и заставил себя успокоиться. Гнев — это путь во погибель… Ибо сказано: «Гневаясь, не согрешайте: солнце да не зайдет во гневе вашему…» Хорошо сказано, правильно, и солнце-то уже зашло... Ведь так и до апоплексического удара доведут, поганцы!

— Сегодня в этом доме никто ужинать не будет, — отчеканил достопочтенный пастор и вышел, хлопнув дверью. Не заслужили. Вернее, ещё как заслужили. Вот пусть и попостятся.

***

Закари нашёлся на веранде. Сидел на перилах и пинал попорченный термитами столб.

Тихо пели редкие сверчки, в кустах мескита трещал, заливаясь, крапивник. Что-то зашелестело у нового курятника и заквохтали, зашуршали куры, позволив Джошу искренне понадеяться на пустынную лису. Впрочем, с Царя Давида стало бы и хищнику темечко проклевать. Запросто…

— Пойдёшь в салун?

Зак молча покачал головой.

— Стащим по куску пирога?

— Нет, — Правый дёрнул плечом, все так же смотря в темноту. – Это его дом, его правила. Переживу.

Джош вздохнул. Пережить-то переживут, но есть всё равно хотелось.

— Может, вернёмся к Прескотту?

Закари мрачно воззрился на брата:

— Нас там ещё две недели не ждут точно.

«А где нас ждут?» — хотел было спросить Джош, но не стал. Здесь их ждали всегда, пусть иногда и выходило как-то криво.

— Ну и ладно. Говорят, Бекки печёт вкусные плюшки, хочу попробовать…  — он оперся на перила и потыкал столб носком сапога…

…Зак ругался виртуозно, но это было хорошо – значит, жив и ничего себе не сломал. Выбравшись из-под обломков подточенного дерева, Джош отряхнулся, оглядел разрушения и спросил:

— А нам точно двух недель хватит?

Чуть позже, когда суматоха улеглась, Джош заглянул на кухню, глотнуть воды – успокоить бурчащий, не дающий уснуть желудок.

На столе лежали два куска хлеба с сыром. Под белой крахмальной салфеткой.

***

— Просто мальчишка. Просто дурак… Это что-то слишком просто! – фыркнул Куруфин.

Полог над ними был откинут, чтобы открывать звезды, медный котелок с отваром стыл на столе, отражая свет двух свечей. В ночной синеве верещали кузнечики.

— Вовсе нет, — покачал головой Маглор. – Слишком взрослый, чтобы еще успеть набраться совести. Слишком юн, чтобы сполна отвечать  за клевету, мы восстановим против себя весь городок.

— Хватит ворчать, — сказал Амрод с досадой. – Напугать – все, что можно было сделать быстро и сразу.

— Быстро и сразу, — заметил Маглор, — делаются только враги.

— А кем он еще себя показал-то? – хмыкнул Амрас.

— И мы оставим рядом с собой человека, способного оклеветать и ударить в спину исподтишка? Я правильно понял? – переспросил Карантир медленно.

— Да, — сказал Маэдрос. – Потому что убивать за глупость — это слишком. И потому что, убив мальчишку, мы потеряем много больше, чем приобретем. И сами же придадим ему… слишком большое значение.

— Как придаем сейчас, этим обсуждением? – усмехнулся Куруфин.

— Все бывает когда-то в первый раз, — кажется, Маглор был единственный, кто не слишком удивился.

— Он ведь может вырасти настоящим врагом, — заметил Келегорм деловито.

— Вот тогда, — сказал Маэдрос, — и будем разбираться. И хватит об этом. Больно много чести дураку.

— Тогда последнее, — Маглор задумчиво коснулся бока медного котелка с носиком, налил себе еще отвара трав. – Вы уверены, что Курво не сделал нам сегодня ещё двоих врагов… несколькими словами, как он умеет?

— А здесь – уверены, — сказал Амрод, улыбаясь. Амрас отразил его улыбку, отсветы свечи пробежали по его щеке.

— Нет, мы действительно это делаем? – проворчал Келегорм, нетерпеливо дернув себя за косу. – Всерьез обсуждаем каких-то отдельных людей, беспокоясь, не нажили ли себе еще врага-другого?

— У тебя есть в поясной сумке хоть пара тысяч верных, чтобы снова рассуждать отрядами и городами? – бросил Куруфин. – Нет, так не мешай.

Амрод прикрыл глаза на мгновение и увидел в своих мыслях городок, окутанный путаной пряжей людских связей, мыслей и страхов. Не то мастерский узор, не то паутина, одно перетекает в другое…

Встретить  двоих простых и понятных, не склонных бояться и в той паутине застревать, было своего рода везением. Но опоздавшим.

— Да, — сказал он Куруфину, — мне тоже жаль, что их не было в городе осенью. Что поделать.

Тот невольно снова потер плечо — и с досадой отдернул руку:

— Ни из кого пулю вытаскивать не пришлось, уже хорошо!

— Миротворцы, — Маглор мягко усмехнулся.

— Это не про нас. Или снова цитата?

— Еще нет, но подобрать можно к любому случаю. «Блаженны миротворцы, ибо они будут наречены сынами Божьими».

— А мы-то кто? – пожал плечами Келегорм.

— А они? – Куруфин отодвинулся в тень. – Младшие дети забыли даже это! И поверь, я не стремлюсь восполнять для них забытые истины.

— Нам, — жестко сказал Маглор, — этого точно делать не стоит.

— Жаждущих нести истину здесь хватает и без нас, — отмахнулся Куруфин.

Амрод расхохотался.

— Кано достаточно спеть им – и за ним пойдут, как за светочем той самой истины!

— Вот потому и нет, — отрезал тот. Но протянутую младшими лютню взял. – Что ты хочешь услышать? – спросил Маглор, и Маэдрос прикрыл глаза:

— Точно знаю лишь, что не хочу.

— Душу рвать  не стану.

Амрод оглянулся, прислушиваясь, нет ли рядом чужих. Кусака спокойно бродил в сумерках за их спинами, чуткий, как сторожевой пес. Свет виден издалека, даже такой слабый, но ни стука чужих копыт, ни шелеста шагов, ни движения вокруг. Только звёзды и — мерцающим отражением — тёплые огоньки в окнах людского городка.

Амрас толкнул его локтем и вложил что-то в ладонь. Зашуршала бумага, и Амрод беззвучно засмеялся. Наощупь он распознал ровно половину кулька засахаренных орехов.

6. Преподобный Томпсон

Прямая, как палка, спина Донны Диксон скрылась за дверью, а слова о долге христианина остались. Пастор встал со скамьи. Дел было много — надо дописать воскресную проповедь, проверить, как парни починили крыльцо, наведаться к миссис Невилл, у неё прихватило спину…

Когда преподобный Бэзил Томпсон, пастор небольшой методистской общины Парадайз-Спрингс понял, что попросту трусит, он отряхнул сюртук от вездесущей пыли, взял шляпу и отправился к почтмейстеру.

— Куда ж вы, преподобный, в самое пекло собрались? Неужто кто помирать надумал? – лысый Родерик Дэнс обмахивался толстым, густо усеянным печатями конвертом и по виду сам был готов умереть – от любопытства. – Дикки, да не бери ты Перчика! Лодыря, Лодыря оседлай для преподобного!

Дикки, самый старший из пятерых детей почтмейстера, облегчённо вздохнул и, увернувшись от клацнувшего зубами жеребца, потащил седло к полноватой и низкорослой, но на диво смышлёной серой лошадке. Лодырь мирно жевал клок сена и лишь покосился на мальчишку – на работу он смотрел философски.

— Да не приведи Господь! – отмахнулся Томпсон. – Скажете тоже, Род. Нет-нет, просто проехаться решил.

Родерик многозначительно покачал головой, но явно не поверил. Впрочем, да кто б поверил, что человеку внезапно захотелось проехаться летним днем? Вот так, без дела, да когда солнце только-только за полдень перевалило? Да в окрестностях Парадайз-Спрингс, славных разве что парочкой столовых гор, тройкой-другой глубоких оврагов да целой плантацией кактусов-сагуаро, забравшихся далеко на север? Но врать было противно, становиться объектом ещё больших сплетен – тоже, а откладывать дело Бэзил Томпсон упрямо не хотел – боялся передумать. 

Лодырь, оправдывая имя, успешно делал вид, что идёт ходкой рысцой, хотя на самом деле мало кто из лошадиной и даже ослиной породы не обогнал бы его шагом, но всадника это устраивало — можно было продумать, как вести разговор. Когда восемь месяцев назад в аризонском городке, выросшем на дороге в заманчивую далёкую Калифорнию, появились семеро Фэйноров, пастор Томпсон с провидческой ясностью понял – что-то будет. И оказался прав.

***

— Да индейцы это! – горячился тогда рыжий Алан Такер, несмотря на исконно английскую фамилию – самый настоящий шотландец, за тридцать лет так и не избавившийся от жуткого эдинбургского говора. Впрочем, акцент совсем не мешал ему быть владельцем единственного на сто миль окрест оружейного магазина, а потому желающих посмеяться на его раскатистой «р-р-р» не находилось. – Дикие ж совсем. Ну, или вырастили их индейцы. Видели б вы, как они на ружья смотрели!

— Не согласен, — меланхолично отозвался Хью Гриффин, длиннорукий и длинноногий, как затянутый в чёрный шевиот кузнечик, управляющий местным отделением банка. Он обладал мерзкой привычкой хрустеть суставами пальцев, когда задумывался. – Они слишком умные для индейцев. А уж как считают… У меня ни один кассир на моей памяти так не умел. Пасую. Преподобный?

— А? – Томпсон поднял взгляд и сообразил, что ход перешёл к нему. – Да-да, сейчас.

Вист на веранде, под лампой среди сгущающихся сумерек, – маленькое удовольствие для тех, кого можно было б назвать сливками местного общества. Можно, но не хотелось. В последнее время пастору всё сильнее казалось, что сливки то ли прокисли, то ли вообще превратились в пузыристую пену. А самый большой пузырь – это он, Бэзил Томпсон.

Отчаявшись собраться с мыслями, преподобный выложил карту. Судя по тому, что никто не удивился, выложил не по-глупому. И то хорошо. Теперь в затылке начал чесать Пол Финниган, хозяин салуна и тоже любитель виста. В покер он с друзьями не играл принципиально.

— Ну же, пастор, — не отцеплялся Скотт. – Что вы о Фэйнорах думаете?

— Все мы дети Господни…

— Ну да, — заржал шотландец. – Только не у всех детей с собой столько золота, и не все так стреляют. А так да – все дети.

Пастор вздохнул. Золото – золотом, но куда больше его впечатлили другие умения этих «индейцев».

Большого Билла и его парней зарыли не на кладбище, а у одинокой скалы в полумиле от города. Слаб оказался преподобный, не сумел настоять на своем – уж больно горожане не хотели, чтобы убийцы и насильники лежали в одной земле с людьми честными. Но крест поставили, и молитву пастор прошептал, попросил – стыдясь за неискренность – у Господа пожалеть грешные души. Тогда и заметил, насколько хорошо, удивительно хорошо для людей едва знакомых с огнестрельным оружием, стреляют семеро братьев. А тех, кого не пристрелили – тех убивали ножами, и тоже очень… опытно.

— Вне закона парни, — высказался Пол, беря карту. – Не сильно похожи на бандитов, но кто их знает.... Как бы нам о Билле жалеть не пришлось…

— Тьфу на тебя! – возмутился Алан. – Да большего дерьма, чем Большой Билл, даже в Мексике не сыскать. Простите уж, преподобный!

Томпсон только вздохнул. Брань он не одобрял, но со смыслом был согласен.

— Такие как Билл, приходят в банк не для того, чтобы честно менять золотые самородки на доллары, — заметил Хью, хрустнув пальцами. Видно, карта пришла удачно. – Ко мне Донна Диксон заходила, насчет продажи фермы спрашивала.

— Да ты что?! Этим?!

— Да, — управляющий банком старательно делал вид, будто в новостях его ничего удивительного нет. – Продавать надумала, похоже.

Пол аж присвистнул, а шотландец заключил:

— Вот теперь и узнаем, что они за люди.

И преподобный Томпсон тогда согласился, решил – пройдёт месяц-другой, и станет ясно, кто эти семеро. Ну не может же быть, что не прояснилось, всяк человек ведь себя показывает. Особенно здесь, в глухом уголке Территории Аризона.

***

В вист они играть продолжили, а вопрос остался без ответа. И с удручающей периодичностью всплывал раз за разом. И когда «чокнутые» Фэйноры недобитков из банды Билла гоняли, и когда потерявшихся в песчаную бурю детей нашли. И когда с индейцами разбираться пришлось. А уж после того, как второй Фэйнор, с красивым голосом и красивым именем Маглор, дал денег на покупку для церкви пианино, притом что сам на службе и не появлялся ни разу! Тут уж разговоров на месяц хватило. Пианино, кстати, на днях ждали…

А вот вчера за карточным столом все молчали. Вежливо так, понимающе.  Шотландец, с трудом удерживая не язык, а помело, пару раз порывался что-то спросить, но каждый раз его останавливали либо Хью, либо Пол. А у самих глаза одновременно и сочувствующие, и в то же время заметно, как разрывает их от любопытства. Конечно, такой скандал на весь город, да с участием пасторовых сыновей. И ладно бы только сыновей, к этому Парадайз-Спрингс уже привык! Но вот Эдит…

С дочкой надо что-то делать. С Калебом получилось плохо, а ведь пастор уже успел себе придумать и порадоваться, как Эдит понимает, в чём её счастье, как просит у отца благословения. Как он женит их, а потом внуков воспитывает… Какие теперь внуки! А он-то, глупец, надеялся, что девичья влюблённость – это так, поманит и пройдёт. У всех же проходит. Да и Фэйноры… Не пара они Эдит. И не потому, что хороши слишком, а потому что не они – её счастье.

Отчаянно-проницательными глазами отца взрослой дочери он видел, что Фэйноры лишь вежливы с ней, что нравится она им, как может нравиться косолапый ещё щенок или мяукающий котёнок. Не нужна они им, никому из них. И это к лучшему, люди, подобные братьям Фэйнорам, не живут долго и счастливо, а Эдит этого не понимает…

Воспользовавшись пасторской задумчивостью, Лодырь шёл всё медленней, а затем и вовсе остановился в куцей тени мескитового дерева. Отсюда хорошо было видно неширокую лощину, в которой пряталась ферма Диксонов. Жизнь ей, как и всей округе, давали несколько ключей, пробивавшихся на поверхность, холодных и чистых, терявшихся затем в глинистой красноватой почве. За основательным, на совесть сложенным главным домом виднелись новенькая конюшня и пристройки, а за ними ветер гладил широкими ладонями поле поспевавшей кукурузы – наверняка забота Донны, представить себе братьев Фэйноров, сажающих кукурузу, преподобный не мог. Среди пыльно-зеленых мескитовых зарослей яркой налитой зеленью бросались в глаза саженцы апельсина, высокие, будто посадили не восемь месяцев назад, да в неурочное время, а года два, не меньше.

Издалека донеслось лошадиное ржание – и вправду, похоже, жеребец у них вместо сторожевой собаки, не врал Шон Борода. Пастор вздохнул и несильно ткнул Лодыря в упитанные бока каблуками:

— Ну, пошёл!

***

Здесь мало что изменилось – крепко сбитая, удобная мебель, тщательно ошкуренные бревенчатые стены, пол – досочка к досочке. Александер Диксон, годы назад, смеялся и говорил, что его жена не будет ходить по земляному полу. Его считали чудаком, на старости лет заполучившем такую женщину, как Донна, и увезшим её на край света, к мексиканцам и индейцам, а он строил дом и надеялся на счастье. Оно и было, пока пуля не забрала у Донны мужа, у их сына – отца, лишив семью не просто работящих рук, а общего, на всех троих, сердца.

 В доме оказалось на удивление чисто, как редко бывает в жилище молодых мужчин, живущих без женского пригляда. Сквозь распахнутые настежь окна вливался свет и порывами задувал жаркий даже в тени ветер.

— Воды с лимоном? Или, быть может, молока?

— Воды, спасибо.

Пожалуй, это был единственный дом отсюда до самой Юты, где пришедшему предложили бы не кофе и не виски, а молока. Но Бэзил Томпсон не возражал – пусть он и не отказывался пропустить вечерком стаканчик-другой горячительного, но не в такое же пекло….

Его приняли не сказать, чтобы тепло, но вежливо. Отвели Лодыря под навес и напоили, а самого пастора пригласили за стол. Ну и напоили тоже…

Пастор покрутил в руках на удивление красиво сработанную глиняную кружку. В повисшем безветрии звонко разносился стук молота по металлу, но к гостю Мрачный Финн, как прозвали брата-кузнеца в городке, не вышел. Где были остальные обитатели, пастор не знал, впрочем, на ферме всегда есть чем заняться.

Глотнув холодной воды, он посмотрел на сидевших напротив Фэйноров. Вновь поразился, насколько они схожи и в то же время различаются — самый старший, с индейским именем Майтимо, обладатель медно-рыжей шевелюры, и второй, Мэглор, с волосами цвета воронова крыла, как поэтично говорят в романах, что залпом читает дочка… При мысли об Эдит пастор нахмурился, обхватил ладонями кружку и наконец заговорил:

— Джентльмены, я вынужден просить у вас прощение за поведение моих сыновей. Поверьте, они глубоко сожалеют о случившемся и достаточно наказаны… — если в первом преподобный не был уверен, то второе уж он обеспечил: рассохшийся амбар, церковные крыльцо и крышу давно требовалось подновить. Главное, чтоб мальчишки не сбежали к своим коровам. Но не говорить же об этом с Фэйнорами! – Мне очень жаль, поверьте.

— Верим, — очень серьёзно кивнул Май Фэйнор.

А его брат добавил, одной фразой приведя преподобного на грань апоплексического удара:

— Они были вчера здесь.

Вода пошла не в то горло, и долгие две минуты пастор мог только кашлять, махать руками и сипло дышать. Когда полегчало, он уставился на Фэйноров, боясь сказать хоть слово. Успокаивало одно – сыновья вчера вернулись живыми и здоровыми. Ах, засранцы! Ещё и промолчали!

Лица у братьев Фэйноров были непрошибаемыми, куда там индейцам, но в глазах пряталась насмешка.

— Ваши сыновья, мистер Томпсон, принесли свои извинения за инцидент в лавке пекаря, — пояснил Мэглор Фэйнор. – И наши братья их приняли. Должен признать, я несколько удивлён, насколько хорошее впечатление они произвели на Младших. Впрочем, у наших братьев своя голова на плечах…

Нелестное удивление Мэглора пастор пропустил мимо ушей. От облегчения, что безумное семейство не держит зла, пастор звучно выдохнул, в один глоток выхлебал всю оставшуюся в кружке воду и неожиданно для себя признался:

— Ох, знали бы вы, джентльмены, что такое сыновья! Делов натворят, набедокурят, вверх тормашками город поставят, со всеми рассорят, потом и не знаешь, какими глазами соседям в глаза смотреть! Казалось бы, своими руками головы бы оторвал! А всё ж таки родные, от своей крови никуда не деться... Ох, знали бы вы!

Фэйноры переглянулись. У Майтимо дернулся уголок рта, а Мэглор торопливо потянулся за кувшином.

— Ещё воды?

Пастор благосклонно принял наполненную кружку. Даже вода с лимоном здесь сладкая. Вот странно, столько раз бывал у Донны, а никогда не замечал…

— Знали бы вы, пастор, что отцы творят иногда, а детям потом расхлёбывать, — проговорил старший Фэйнор медленно и осторожно, будто вываживал крупную форель из ледяного ручья, а та могла сорваться в любой момент.

— Случается, — согласился преподобный, — и отцы бывают неправедны, а ведь сказал апостол Павел: «Отцы, не ввергайте во гнев детей своих!». Но чаще случается обратное, — он посмотрел с некоторым сомнением на молодые безбородые лица и куда более взрослые глаза, и скомканно закончил: — И весь опыт людской и слова Божьи говорят нам: «Почитай отца своего и мать свою». Такова заповедь Господня и воля Его. Кто мы, чтобы говорить против слова Божьего?

Неловкое молчание словно село на скамью за общий стол и упрямо напомнило пастору вторую причину его приезда на ферму Диксонов. Впрочем, пора уже, наверное, называть ее фермой Фэйноров?..

— Знаете, — он обратился к Мэглору, заставляя себя улыбнуться куда шире, чем хотелось, и начиная издалека. – На следующей неделе обещают доставить купленное вами пианино. Мы ведь – я сейчас говорю от имени всей нашей общины – можем надеяться увидеть вас в церкви на службе? С братьями, разумеется?

Пастор был совершенно искренен. Он, несомненно, дружил с Полом Финниганом, но, согласитесь, таскать рояль из салуна в церковь, это несколько… Преподобный Томпсон предпочитал называть это «некоторыми сложностями», но в душе был уверен – это категорически неподобающе. Половина городка была с ним согласна, а вторая азартно делала ставки каждый раз – доедет рояль от порога разврата до порога благодати или развалится на ходу.

— Не стоит питать надежд, которые не оправдаются, — покачал головой Мэглор. – Мне интересен инструмент и как он звучит, но не более того.

— Общая молитва звучит для Господа куда благолепней, чем любой, сколь угодно прекрасный музыкальный инструмент, — мягко возразил пастор. – Мне неизвестно, в какой конфессии вы воспитаны, джентльмены, но наша община готова открыть свои объятия каждому, кто изъявит желание приблизиться к Богу.

Мэглор поморщился, но ответил другой, старший, Фэйнор:

— Зачем?

Преподобный вспыхнул, приняв было такой спокойный вопрос за утонченную насмешку, но, кажется, рыжеволосый Майтимо был абсолютно серьёзен.

— Но… Мистер Фэйнор, я не ожидал от вас такого вопроса! Вы с братьями не некрещённые индейцы, это же очевидно! – пастор обвел взглядом братьев Фэйноров, словно убеждая себя в сказанном. – Я не знаю, что собой представляла ваша прошлая жизнь и где вы научились так уби… так сражаться, но ваша речь! В Бостонском колледже у моего преподавателя литературы – и то не было такого чувства языка. Я не могу понять ваш акцент, а ведь каких только говоров я в своей жизни не слышал! А то, как вы строите фразы… Я не знаю, получили ли вы школьное образование или вас учили ваши почтенные родители, но вы – я готов поклясться! – знакомы и с литературой, и с языками. Я не удивлюсь, если вы сейчас заговорите по-гречески! И после этого вы спрашиваете, зачем вам Бог?!

В волнении пастор вытащил очки, недоуменно посмотрел на них и снова положил в карман. Достал из кармана потрепанную Библию и торжественно положил на стол.

— Не хотите же вы сказать, что никогда не читали Священного Писания? Я вам не поверю!

— Читали, — подтвердил Мэглор, чуть сведя черные брови над светлыми яркими глазами. – Но, простите, преподобный, ваша книга попросту страшна. Нас, — он коротко глянул на брата, — нас не устраивает ваш Бог.

Такого преподобный Бэзил Томпсон в жизни не слышал. Он встречал католиков, кальвинистов, амишей, почитателей Магомета, мормонов, у которых не Бог даже, а непотребство какое-то! И даже одного атеиста (после трех бутылок виски на двоих атеист, вроде бы, уверовал, но утром он проспался). Преподобному случалось говорить с мексиканцами, которые одной рукой держат крест, а второй – наливают молоко в миску и выставляют её на ночь на улицу, духам, принимавшим вид громадных котов. Он обращал к Христу диких индейцев и мирился с их упрямым желанием после молитвенного собрания сходить к источнику или к скале, куда – именно там и нигде иначе! – к ним спускался предок в виде какого-нибудь орла. Конечно, несколько остудила тогдашнего юного проповедника новость, что многие индейцы принимают святое крещение по нескольку раз – уж очень им нравились яркие ткани, бусы и ножи хорошего железа, которые раздавали миссионеры в подарок… Но никогда прежде он не встречал образованных людей, утверждавших, что их не устраивает Бог. Стало даже как-то обидно – Бога-то братья Фэйноры, кажется, вполне устраивали!

— Что вы имеете в виду? – сухо осведомился Томпсон. – Вы не верите в Создателя?

Майтимо Фэйнор посмотрел на брата, словно выдавая тому карт-бланш и право говорить от имени обоих. Мэглор досадливо дёрнул плечом и с неохотой объяснил:

— Верим, преподобный. Более того, мы знаем, что Он существует.

— Но тогда в чём… — недоуменно моргнул пастор.

— Нас не устраивает, как вы в него верите. И то, каким он сходит с ваших страниц и в ваших строфах. Вы утверждаете, что он всемогущ, всеведущ и всеприсутствует в каждом акте бытия. Пусть так. Но вы верите и говорите — раз за разом! — что Создатель благ. Если он таков, то почему в вашей книге, — Мэглор протянул руку и слегка, словно боясь испачкаться, дотронулся до затянутого в черную потёртую кожу томика, — почему он мелочен, завистлив, злобен и жесток без меры? Если все воплощённые им – дети Его, то почему кто-то – любимый сын, а кто-то – кровь и кости на жерновах его гнева? Он карает за малость и прощает то, что простить нельзя. Он требует покорности и забирает души и сердца, будто Враг… будто владыка рабов! Он разрешает убивать во имя своё и одаряет убийц благословением. Он позволяет злу быть сотворённым – и это тот, кто направляет, по вашим словам и вашим книгам, каждый миг жизни человека!

Не в первый раз в жизни пастора Томпсона ему задавали такие вопросы. И не в первый раз он на них отвечал.

— Мистер Фэйнор, Бог не совершает зла, он лишь дозволяет злу совершиться, чтобы итогом стало ещё большее добро. Добро высшее! Создатель даровал нам всем свободу воли и оттого… Это прекрасно сказано в истории о многострадальном Иове, — он суетливо достал очки, поправил погнутую дужку, нацепил на нос. — Я могу вам прочесть! Вот здесь… Это Иов, стих…

— Не трудитесь, — прервал его Мэглор. – Мы ведь читали… вашу книгу.

И он продолжил, чуть нараспев:

Препояшь твои чресла, стань, как муж;

Я буду спрашивать, а ты отвечай!

Подобна ли Божьей твоя длань

и можешь ли громами гласить, как Бог?

Так укрась же величием и славой себя,

в благолепие и блистание облекись,

излей ярость гнева твоего,

воззри на всех гордых и смири их!

Воззри на всех гордых и унизь их

и придави злых к земле,

всех их совокупно зарой во прах

и лица их мраком завесь!

Тогда и Я похвалю тебя,

что твоею десницею ты храним!

Никогда прежде, зная и чтя Писание уже больше пятидесяти лет, преподобный не думал, что можно прочесть слова Господа… так. В негромком чистом голосе тучами на горизонте прокатился гром, сверкнули зарницы молний и явственно, до дрожи, привиделась гигантская волна, встающая стеной над зелёным островом и белокаменными домами. Так вот как звучал глас Божий…

А Мэглор продолжил:

— Он – ваш творец, вы называете его отцом, но разве справедливо требовать с малого, только вставшего на ноги сына быть равным отцу? Неужели… — и тут волшебный голос, сравнимый с литаврами Иисуса Навина, дрогнул:  — Неужели ваш Бог уважает лишь силу? Чего стоит такой бог? Если он настолько силён, если он всемогущ и всеведущ, то что стоит ему отделить зерна от плевел? Что стоит продлить жизнь невиновным, не обрекать их мукам и смерти ради наказания злых? Ради примера оступившимся, ради… урока?!

Красивое молодое лицо было ликом разгневанного ангела, но ангел этот поднимал руку и голос на Бога… Преподобный собрался. Он должен ответить, возразить, защитить… И внезапно понял – за гневом этого странного человека, столь сильного и яростного, стояла боль.

— Неисповедимы пути Господни… — привычные слова сами ложились на язык, но Бэзил Томпсон посмотрел в светящиеся яростью серые глаза и оборвал себя. Закончил просто: — Мне очень жаль, мистер Фэйнор. Я не знаю, кого вы потеряли, но мне всем сердцем жаль.

Миг – и Мэглор Фэйнор схватил со стола кувшин и вышел из комнаты. Через минуту послышался скрип колодезного колеса и гулкий плеск ведра.

— Моему брату, — помолчав, выговорил старший Фэйнор, – пришлось многое пережить и… многих потерять.

— Да-да, я понимаю, — заторопился пастор и поспешил ободрить собеседника: — Тяжело переживать потери близких. Ему очень повезло, что у него оставались вы, его братья.

Жестяная кружка в руке Майтимо дрогнула, и по столу разлилась лужица. Остро запахло лимонами.

Вернулся Мэглор, поставил перед пастором полный кувшин. По запотевшему боку собиралась влага и скатывалась слезами на выдраенную столешницу.

Давно пастор не чувствовал себя таким беспомощным и бесполезным. Чужая душа – потемки, но, кажется, в этих потемках он сумел наступить на все возможные мозоли братьев Фэйноров, а то и сплясать на чужих могилах.

Он схватился за протянутую кружку, как унесённый бурным потоком бедолага хватается за веревку, кинутую с берега. «Хорошо ещё не как повешенный – за петлю», — пришла в голову мрачная мысль.

— Вы позволите вопрос, преподобный?

Май Фэйнор смотрел прямо и говорил ровно, но пастора бросило в холод. Наверное, вода оказалась ледяной.

— Да, конечно, прошу вас! Всё, что в моих слабых силах, — поторопился кивнуть пастор.

— Почему вы не воспротивились злу, почему не подняли людей против Билла и его убийц? Почему пытались остановить Донну Диксон и прочих, кто решил нам помочь? И, пожалуйста, мистер Томпсон, не говорите мне про «подставить щеку». В одной из ваших книг… — Майтимо Фэйнор оглянулся на брата, словно спросил глазами. – У Матфея, ученика Христа, есть фраза, вполне подходящая под то, с чем мы столкнулись здесь: «Поднявший меч от меча и погибнет». Почему вы не подняли меч против меча, почему вы, именно вы, пастух вашей паствы, как вы себя называете, предпочли подставить другую щёку? И даже не свою…

Томпсон поёжился. Под внимательными, горящими глазами старшего из Фэйноров было… «Неудобно», — перебил собственную мысль пастор. Так было проще, чем согласиться, что ему попросту страшно.

А еще — стыдно. Ох, верно сказано: «Всякий день посрамление мое предо мною, и стыд покрывает лицо моё…»

Он вздохнул и признался:

— Слаб человек, а я – не более чем человек.

— Но ведь и не менее, — жестко сказал Майтимо. – Мы недавно здесь, но людей мы знали… знаем не один год.  Разве достойно и правильно быть стадом, согласным на убой соседа, только чтобы его не тронули?

Бэзил Томпсон согнулся в кресле, уставясь на потрепанный, много повидавший томик Библии в руках. Кажется, теперь Фэйноры прошлись по его могиле.

— Мистер Фэйнор, вы… вы правы. Я должен был что-то сделать, я испугался и… — Двое, сидевшие напротив, очень спокойно ждали, когда он возьмет себя в руки. Пастор провел пальцем по выступающим на корешке тиснённым буквам. Когда-то там была золотая краска, она давно осыпалась. – Шесть. С тех пор, как появился Билл и его люди, на нашем кладбище добавилось шесть могил. Я… я устал хоронить.

Он с тревогой поднял глаза и – не увидел осуждения. Того, чего он почему-то так сильно боялся от этих странных, опасных, чужих людей, влетевших в сонный Парадайз-Спрингс, подобно летней буре, что случались порой в июле-августе, такой, что сносит крыши домов, пугает людей и скот, и после которой в жарком аризонском воздухе ещё долго стоит прохладная грозовая свежесть.

— Отчего же вы, — Мэглор заговорил негромко, словно сам с собой, словно спрашивал не только пастора, а всех жителей городка, сколько их ни есть, — отчего вы верите во всемогущего и страшного бога? Почему бы не верить, что там, за пределами мира, вас просто кто-то ждёт, пусть ожидающий, возможно, не всесилен и не сжимает в своей руке узду каждой жизни каждый миг? Зачем вам, не знающим, а лишь верящим, нужен такой Бог?

Преподобный Томпсон мог – и, наверное, был обязан – сказать, что добрый христианин различает образ Бога ветхозаветного, гневного и мстящего за нарушение законов своих, и Бога, даровавшего людям Христа, Бога, имя которому – любовь. Но есть «время молчать и время говорить, время разрывать и время зашивать, время для войны и время для мира…» и ответил, тихо и смущаясь собственной откровенности:

— Наверное, нам просто страшно представить, что мы одни и без надзора.

***

Пыль уже улеглась за мышастым толстым коньком человека, когда Маэдрос заговорил:

— Он предложил нам подарить цыплят от своих куриц. Нам. Цыплят. От каких-то куриц.

— Он искренне хотел нас порадовать, — пожал плечами Маглор. – И не от каких-то куриц, а от бурых легхорнов!

Они рассмеялись. Из кузни на звук высунулся Куруфин и вопросительно посмотрел на братьев. Маэдрос махнул рукой, тот нахмурился, но фыркнул и снова вернулся к наковальне.

— Странно, Кано, но мы похожи с ними больше, чем мне всегда казалось.

— Мы все – дети Эру.

— Они – Младшие… И раньше они такими вопросами не задавались.

— У них было время вырасти.

— Вырасти? – Маэдрос бросил взгляд на брата. – Вспомни Билла и его банду. Да любого из горожан! Страх, ненависть – это можно понять, но сколько жадности, себялюбия и невероятной жестокости…

— А мы разве не были жестоки? – очень спокойно спросил Маглор.

Маэдрос помолчал и глухо ответил:

— Были. Да, мы были жестоки, и мы были неправы. Но у нас была цель! И не пара долларов, спрятанная за поясом незадачливого бедолаги. Донна рассказывала – одного из путников, забредших в Парадайз-Спрингс, пристрелили ради сапог. Больше ничего ценного у него не было.

— Помню.

Это прозвучало странно… И говорил Маглор вслух, не окликаясь на призыв к осанвэ. Маэдрос наклонился вперёд.

— Кано… Ты что? Неужели ты сравниваешь Сильмариллы и какие-то сапоги? – голос его дрогнул.

Маглор отозвался не сразу – стоял, смотрел на дорогу, что петляя, вела к человеческому городку.

— Да, сравниваю. Прости, Нельо, но мне всё больше кажется, что разницы между Камнем нашего отца, хранящим свет Древ, и поношенными сапогами смертного нет. По крайней мере, её нет для тех, кого убили.

Они помолчали, наконец, Маглор перевёл взгляд на брата и усмехнулся:

— Не надо.

— Не надо — что?

— Не беспокойся, я не перечитал их сказок и не перегрелся на солнце. Мне лишь кажется… Где-то здесь кроется ответ.

— И на какой же из вопросов бытия? – с лёгкой насмешкой спросил Маэдрос. – Их явно накопилось много с тех времен, когда Арда была юной.

— На наш вопрос – зачем мы здесь.

— И что ты предлагаешь? Извиняться, искупать, молить о прощении?

— Нет, брат, — Маглор собрал кружки, подхватил пустой кувшин. – Может быть… вырасти?

***

Вечером, когда пастор вышел проверить, заперта ли калитка, Эдит убирала со стола. Аккуратно сложила отцовские очки, протерев их передником, вложила в раскрытую Библию любимую вышитую закладку.  Её взгляд упал на отчёркнутые карандашом строки. Книга Бытия, глава шестая, стих четвёртый:

«В ту пору были на земле исполины, ибо ангелы приходили к дочерям человеческим, а те рожали от них детей. Богатыри былых времен, они прославили свое имя…»