Work Text:
У Рокэ Алвы была одна небольшая особенность, которая доставляла много проблем его врагам и ещё больше — друзьям. Последним — в первую очередь потому, что особенность была, в сущности, вовсе даже большой.
Первой жертвой оказался кардинал Дорак, когда Рокэ, получив титул соберано, заявился в столицу и прямо на королевский прием в том виде, в котором ему понравилось.
— Что вы себе позволяете, Алва?! — возопил потрясенный кардинал.
— Так традиционно ходят в Кэналлоа в жаркие дни, ваше преосвященство, — невозмутимо заметил Алва, изящно обмахиваясь тонким кружевным платочком.
Кардинал проследил за ним взглядом, невольно терзаясь вопросом, куда же Алва сумеет спрятать платок. Алва без колебаний элегантным жестом засунул его себе за ухо. Кардинал раз и навсегда оказался сражен и проникся глубоким восхищением к человеку, способному решить столь основательную проблему такими простыми и точными средствами.
Королева тоже была сражена и потратила все свои силы, дабы убедить короля, что защитить ее в ее сложном положении под силу лишь владельцу наиболее впечатляющего клинка государства. Король, который тоже присутствовал на приеме, при всем желании не смог опровергнуть этот аргумент.
Люди Чести, разумеется, пришли в возмущение. Или, по крайней мере, попробовали.
— Это традиционный наряд соберано Кэналлоа, — сообщил Рокэ Алва тоном, который подразумевал, что он сейчас прекратит издеваться и начнет убивать. Слова «эту традицию я только что ввел сам» он благоразумно опустил.
Дамы возмущаться не стали, боясь, что иначе Алва, чего доброго, бросит свою очаровательную привычку. Кавалеры решили не возмущаться, полагая, что известная опасность менее впечатляет, чем та, что пока сокрыта и может наводить на предположения. Немало способствовал этому и тот факт, что со шпагой Алва тоже не расставался, и оба его клинка производили неизгладимое впечатление, особенно в боевой готовности.
Последователей у Алвы не нашлось — из опасения перед ненужными сравнениями. Впрочем, в конце концов, двор привык и даже перестал обращать внимание.
Однако еще оставался Надор, живший в блаженном неведении. В Надоре и воспитывался Ричард Окделл: в незнании и даже, страшно сказать, добродетели.
— Я, Рокэ, герцог Алва, Первый маршал Талига, принимаю вашу службу.
Ричард вздрогнул и начал озираться. Высоко наверху, на галерее, восседал маршал Алва в роскошной увенчанной перьями шляпе, перевязи и, как показалось Ричарду, странном телесного цвета костюме.
Лишь поднявшись на галерею, Дик осознал всю глубину своего заблуждения.
— Ой! — пискнул Ричард.
— Не ой, юноша, а клинок Первого маршала Талига, — лениво сообщил Алва.
— И... что же мне тогда целовать? — растерянно спросил Ричард. Нет, конечно, он знал правила, но сейчас глубокое потрясение просто лишило его всех остатков памяти и соображения.
— Какая прелесть, — восхитился Алва, приподнимая бровь, — что же, юноша... что хотите, то и целуйте!
Зардевшись, Дик воспользовался разрешением и робко чмокнул его в макушку. Рядом безуспешно пытался разогнуться Лионель Савиньяк.
— Как же он на лошади-то скачет? — задумчиво пробормотал себе Ричард под нос, озирая роскошный кортеж Первого маршала. Стоявший рядом Хуан расслышал его и обернулся.
— Специальные седла, — мрачно пояснил он. Седла особого изготовления составляли изрядную часть расходов кэналлийского бюджета, наряду с выплатами охране: неотесанная челядь еще не привыкла, и среди простолюдинов выезды маршала порой вызывали бурное и крайне нездоровое оживление.
— А... как он воюет? — тихо спросил Ричард, пользуясь случаем разобраться. — Ведь может быть холодно...
— Соберано воюет только в жарких странах, — объяснил Хуан. — Если случится война на севере, то он посылает Лионеля Савиньяка. Для этого его и держит. Они меняются.
Ричард уставился на своего эра, ярко припомнив Надор с его зимними стужами, промозглой осенью и освежающей весной: да, в самом деле, маршалу могло быть откровенно неудобно. Какая жалость, что не удастся пригласить монсеньора в Надор... да о чем он только думает!..
Впрочем, если присмотреться, длинные роскошные волосы Алвы вполне могли оказаться ему подспорьем, если отрастить их как следует и не заплетать в косы. Да, пожалуй, это явно сумело бы помочь. Печально, что сам Дик не мог похвастаться подобными кудрями. Он горестно ощупал свой стриженый затылок.
— Неужели так действительно ходят в Кэналлоа? — решился он уточнить у Хуана.
— Соберано имеет право ходить так, как считает нужным, — мужественно ответил Хуан.
— И как же вы это переносите? — невольно вырвалось у Ричарда.
Хуан кинул угрюмый взгляд в сторону своего господина; даже ежедневная разрядка с помощью привлекательной кухарки помогала ему не всегда.
— С трудом, молодой человек, — тихо сказал он. — С трудом.
— Монсеньор, а вы ноги сводить не пробовали?! — не выдержал Ричард уже через три недели.
— Я у себя дома, юноша, сижу как пожелаю, — процедил Алва, вскидывая бровь столь привычным и умелым движением, что Ричард в очередной раз заподозрил: не иначе как эр тайно два часа в день тренирует нужный мускул перед зеркалом.
Дик молча уставился на своего монсеньора, который лениво возлежал в мягком кресле. Сегодня на нем были роскошные ботфорты с широким отворотом и красивая, изящно отделанная золотом портупея со шпагой. На большее его совести не хватило.
Ричард невольно живо припомнил предостережения эра Штанцлера о том, что Алва наверняка попробует его соблазнить и совратить. Судя по виду Алвы, тот решил не мелочиться и заодно соблазнить всю Олларию.
— Что вы там застыли, юноша, — раздраженно потребовал Алва, — принесите мне вина! И кстати, давно мне пора научить вас, как наиболее эффективно пользоваться клинком.
— К-каким? — оцепенел Ричард.
— Вот этим, — Алва потянулся вниз к портупее. Ричард выскочил за дверь, решив не дожидаться уточнений.
Впрочем, вся эта жизнь оказала на Ричарда неожиданное влияние. Например, он совершенно не понял намеков Эстебана: да, картина с Джастином Приддом, и что? Монсеньор любит живопись! Когда ждать новое полотно обнаженного Алвы с оруженосцем? Парадный портрет, что ли?!
Сны с эром, шествующим под взглядами толпы по улицам города, также его не смутили. Обычная прогулка монсеньора, было бы о чем говорить...
Неудивительно, что королеве не удалось добиться от него успеха. Ни яблоки Талига, ни печальное повествование о соитии на столе под сапоги горных стрелков не произвели на него должного впечатления. Дик только уставился на Катарину удивленным взглядом: конечно, он понимал, что эр, расхаживая по дворцу в таком виде, вполне мог попасть ценными выступающими частями куда-то не туда, но королева-то зачем забралась на стол кансильера?!
— Безнадежен, — доложила Катарина Штанцлеру вечером после встречи.
Август Штанцлер и сам понимал, что из юного герцога Окделла не выйдет никакого проку. Как убеждать юношу в гнусных намерениях Алвы, если тот с утра до вечера разгуливает перед Ричардом подобным образом, и парень до сих пор не обнаружил свой тыл в серьезной опасности?
Да даже и не уверить, что Алва держит камень за пазухой, потому что... потому что.
«Безнадежен», — решил Штанцлер.
Доверять ценное кольцо с дорогим ядом в таком случае, конечно, смысла не имело.
Алва недовольно спустил ноги со стола. Сегодня он превзошел самого себя, делал все возможное, принимал перед Ричардом самые эффектные позы и тем не менее не добился эффекта. Оруженосец, наливая вино, старательно пялился куда угодно, только не на него, в результате пролил вино куда не нужно и даже отказался его оттуда вытереть!
«Безнадежен», — раздраженно подумал Алва.
«Дорогая Айрис», — старательно выводил Дик, — «у меня все хорошо. Ты просила описать монсеньора. Мой эр очень крас... красиво раздевается... то есть у него красивая одежда... там, где она есть. Он довольно большо... длин... высокого разме... то есть роста. У него черные вьющиеся волосы... везде. Такие густые, что можно заплести в косу... или косички... я не пробовал.»
Дик сердито бросил перо, которым вымарывал ненужные слова, скомкал письмо и отправил его в мусор.
Пытаясь успокоиться, он взял новый лист бумаги и попытался теперь нарисовать Алву, дабы визуально собраться с мыслями и впечатлениями. На самом ответственном месте перо предательски дрогнуло, и его повело вниз.
Дик отшвырнул второй лист.
«Безнадежно», — подумал он.
Он прикрыл глаза и снова ярко увидел перед собой Алву в его первозданном виде. Алва становился в различные позы, изящно изгибая конечности. Вот эр, усмехаясь, смотрел на него, уперев руку в поясницу. Вот отбрасывал голову, элегантно разваливаясь в кресле и закидывая ногу на подлокотник. Образы сменялись один за другим, и везде, никуда не скрыться, был Алва, прекрасный в своей свободной, чувственной, великолепной наготе...
Дик резко сел и распахнул глаза, неверяще глядя перед собой. Его лицо просияло светом озарения.
Наконец-то он понял. Он все же сумел сообразить, чего желал Рокэ, столь отчаянно стараясь до него достучаться. Отныне все обрело смысл.
Теперь он знал, чего именно пытался добиться эр от своего несмышленого оруженосца...
К Алве двор привык, но когда на следующий день рядом с герцогом стал его оруженосец, придворные потрясенно ахнули.
— Я в цветах моего эра, — с достоинством отвечал Ричард всем, кто желал поинтересоваться.
Для Надора он решил использовать парик.