Work Text:
Цинхуа совершенно потерял счёт времени. Сколько он был в пути. Сколько раз он пересаживался с поездов на автобусы, которые становились всё старее, всё дешевле, всё медленнее. Сон дробился долгими переездами от остановки до остановки. Первые попавшиеся в расписании маршруты заменяли любой навигатор и дорожную карту. В глубоком кармане рюкзака оставалась только наличка, еда и вода, и ни одного электронного устройства. За спиной лежала долгая выматывающая дорога прочь от всего, что утомило и вымотало его.
Цинхуа бежал от себя.
*
Он выдохнул поздним утром в глухом поле. Остановка автобуса оказалась слишком уж конечной – кольцо разворота, дальше не ехал никто, и ему пришлось идти пешком, куда глаза глядят.
Это виделось ему странным. Тишина, пустота, никаких линий электропередач в пределах видимости. Человеку, который всю жизнь прожил в городе и не мог пережить ни дня отключения света без последствий для психики, это казалось диким. Неуютным. Невозможным.
Ноги гудели от напряжения, и в какой-то момент он перестал насиловать себя и умостился на обочине просёлочной дороги. Он видел разруху и думал – должно быть, даже у этих мест есть хозяин. Но вокруг – буйно растущая дикая трава, пожухлый несобранный прошлогодний урожай, и никто не обвинил бы его в том, что он занял себе место здесь. Никто не увидел бы его, удалившегося подальше от главных дорог, от городов и людей.
Руки чесались – открыть молнию на рюкзаке, достать бумагу и завалившийся огрызок карандаша, записать, набросать хоть что-нибудь, а дальше текст потечёт сам, если не вдохновение, так необходимость продолжать до последнего себя покажет. Цинхуа ударил себя по рукам и откинулся на спину, глядя в чистое небо. Рано, рано, ему ещё нужно отвыкнуть.
Писать каждую секунду, не давая себе продыха, думать и генерировать безумные идеи на любые темы с места в карьер, выкинуть из головы все свои нужды. Куда он всегда гнался, кому он что обещал и был должен, кроме самого себя.
Без этого он чувствовал себя пустым местом. Без этого он хотел научиться жить.
Первой трапезой за сутки у него стал чёрствый хлеб, и Цинхуа давно не пробовал ничего вкуснее. Ничего хоть как-то дававшего ему почувствовать сам вкус. Кажется, даже когда Мобэй водил его в ресторан, он только в телефоне пропадал, проверяя и проверяя кажущиеся важными вещи, статистику, комментарии, и совсем не отличал дорогое от дешёвого блюда. Но тогда хотя бы один человек в мире знал, что он сыт и не свалится от переработки.
Теперь Цинхуа отвечал за себя сам.
*
На деревню он набрёл не то чтобы специально, но как раз вовремя. Укрываться травой и питаться росой слишком долго – всё же занятие рисковое для неподготовленного человека, и это ощущение достигло даже его буйной головы. Потому он шёл и шёл упрямо вперед, направляясь примерно в никуда, надеясь просто не сгинуть случайно и так неловко. Это было бы в его духе, об этом позоре никто так и не узнал бы.
Но перед ним показались первые обжитые поля, первые буйно разросшиеся деревья, первые хрупкие заборы и обветшалые дома. Домов с десять, будто с картинки, иллюстрирующей запустение. Люди выглядывали с изумлением и затаённым любопытством – путники так далеко не забирались, но где обыденность, а где Цинхуа. Он обернулся напоследок, прежде чем приблизиться к ним. Подумал – так странно, что дорога не проходит сквозь главную улицу, а огибает дома с внешней стороны. Подумал – и выбросил из головы, забывшись, отвлёкшись, вскинувшись на чей-то оклик.
- Милый, проходи, проходи, ты что как не родной!
И, робея под старушечьим взглядом, Цинхуа стал самым послушным путником последнего тысячелетия. Просто радуясь человеческой незнакомой компании. Просто готовясь к передышке посередине его случайного пути. Будто здесь он почувствовал себя таким же свободным и спокойным, как в том недавнем поле, и незачем ему было отказывать чужому гостеприимству.
*
За деревянной стеной занималась гроза, а Цинхуа, замерев и обмирая, слушал её. Мерный шум дождя, резкие раскаты грома. Вдалеке лаяли собаки, хотя он и знал, что вечерами перед такой непогодой, будто всё предвидя, их пускают на ночь в дома.
Он чувствовал ярко запах земли и мха, скошенной зелёной и свежей травы, старого и опаленного местами дерева. Чувствовал сено и старое ржавое железо – в этой пристройке раньше хранили припасы и инструменты, так ему сказали. Здесь его приютили, насколько бы он ни захотел. Цинхуа оставался на месте уже неделю, и только проснувшись посреди ночи он начинал испытывать нервозность. Что ему нужно куда-то бежать, что ему нужно что-то выдумывать поскорее. Вернуться в город, вернуться в свои будни, ведь без него всё там развалится, мир схлопнется, его прошлые истории без контроля перестанут быть кому-то нужны.
Цинхуа дышал глубже, закрывая глаза. Не развалится, не схлопнется, будут нужны. Его понимают, его дождутся, его не позабудут. В это тяжело было поверить даже посреди видимого комфорта, посреди привычного и знакомого, что уж говорить о незнакомом месте, о соломенном матрасе и текущей в уголке пристройки крыше. Но как раз здесь ему, как наяву, мерещились мягкие прикосновения Мобэя к волосам. Его жёсткое колено под щекой. Уверенный голос, обещающий: «Ты справишься со всем и вернёшься ко мне». Цинхуа потёр глаза и решил – он вернётся, только справившись с собой. Не торопясь уложиться в обещанный месяц, но вернётся обязательно.
*
Первым, что он позволил себе написать на бумаге, стало письмо. Без фантазий, без выдумок, без литров воды в придачу.
Он писал Юаню: «Помнишь, мы в детстве бегали без спросу на реку? Так вот, здесь есть одна, как две капли похожая, представляешь? Я даже успел едва не утонуть в ней».
Он писал: «Я устроился в одной деревне. Знаешь, непривычно валиться после трудового дня от физической усталости, а не эмоциональной».
Он писал: «Ты часто напоминал мне, что я пишу кошмар. Потому что хотел сделать историю лучше, потому что говорил не всерьёз и только на свой вкус. Но даже если никто другой по-настоящему так не считает… я часто думал про себя именно так. Что для меня это правда, я способен только на кошмар, я такой на самом деле».
Цинхуа это казалось неплохой идеей – написать обо всём в обычном письме. Даже запечатать и бросить в почтовый ящик, покачав головой от своей глупости. Он уже уяснил – почтальон сюда заглядывал не чаще раза в пару месяцев, если повезёт, потому у Цинхуа были все шансы обогнать собственное признательное письмо. Должно быть, в этом и была вся соль, написать и точно не получить никакого ответа.
*
Время пролетало в трудах, но впервые – не ради чего-то призрачного и хрупкого. Нужны были дрова – он пытался собирать ветки и орудовать топором. Нужно было работать в поле, чтобы не голодать – он работал в поле не сильно хуже хотя бы самых юных жителей деревни. Остальные говорили, что ему простительно. Цинхуа старался изо всех сил всё равно. Невольно становился своим среди незнакомцев. Думал только о насущном. Терял ощущение времени. Смотрел, как облетают листья на деревьях в чужом саду. Морозил ноги вечером в пруду за деревней.
Сюда обычно выбирались только ясными и солнечными днями, когда вода светлела и теплела, прогретая до приятного, до комфортного, до согревающего чувства.
Но Цинхуа нравилось только иначе. Оставаться наедине с собой подольше, опускаясь сначала по щиколотки, а потом и по колени в воду. Откидываться на спину и раскидывать руки, глядя в небо. Не скрываемое крышами, не темнеющее до неразборчивого от городских огней. Звезды были к нему холодны, но как на ладони. Вода озера заставляла его покрываться мурашками, неконтролируемо, долго, самую малость знакомо – это напоминало ему знакомство с Мобэем, каждую их раннюю нежданную встречу. Как он трясся каждый раз от нервов и непонятного предвкушения, сковывающего его всего внутри. Кажется, он так и не переборол себя, а попросту позабыл об этом ощущении, заваленный своими долгами, обязанностями, выдуманными предлогами.
Как ему не хватало этого сейчас.
Цинхуа дрожал от понимания, что его личные чувства были именно тем, по чему он стал скучать в первую очередь.
Цинхуа едва не подхватил простуду в попытке продлить это знакомое ощущение всё дольше и дольше, переживая его снова и снова до самого рассвета. А поздним утром в нём проснулось с неуёмной силой и желание снова писать.
*
Цинхуа в этот раз не запретил себе ничего. Держать в руке ручку и писать не на клавиатуре – совсем позабытое ощущение. Он начал медленно, не спеша, запястье заболело быстро, за окном стемнело рано, будто уже и не ранней осенью вовсе. Но он не остановился, не передумал. Писал и писал себе, пока не погрузился в это окончательно, не замечая, что ему меняют свечи в пристройке, что ему приносят и откладывают в сторону листы бумаги исправно. Он не думал, о чём пишет. Он не думал, для кого и за какие деньги пишет. Он придумал историю с нуля и так увлёкся ею, что не тратил внимание на всё остальное, записывая свои мысли без плана в одном порыве, пока не заметил перед собой написанную неаккуратным почерком и неровными строчками, криво перевязанную собственными руками рукопись.
Он положил её в деревянный ящик вместе со свежими яблоками, как специально уже приготовленный.
Погодя, добавил записку: «Юань, только не говори, что у меня плохой почерк или что я снова пишу не то. Не понравится – просто выкинь. Отправляю её только потому, что соскучился. Может быть, вы соскучились тоже?».
Он не знал, как смог бы отправить эту нелепую посылку. Должно быть, оставаться ей на месте вместе с тем старым письмом в проржавевшем почтовом ящике. Он хотел спросить кого-то из деревенских об этом, но когда допросился – уже не смог найти коробку вовсе. Как приснилась. Как всё приснилось. И только огарки от свечей на столе и натёртая мозоль на пальце говорили ему обратное.
*
Не по-осеннему тёплый ветер подгонял его в спину, когда Цинхуа всё же решился продолжить свой путь. Та самая старушка, которая позвала его в первый день и чьё имя у него постоянно вылетало из головы, подбадривала его больше всех.
- Милый, просто иди по той дороге обратно и вернёшься, куда следует, - говорила она добродушно и ласково, и у Цинхуа не было поводов ей не верить. Не верить каждому из жителей тех десяти покосившихся домов, которые встретили его, как родного, и спрятали у себя надолго. Цинхуа улыбнулся им на окраине деревни, взяв с собой только свои же вещи, совсем позабыв о потерянной коробке и оставленном в ящике письме.
Отойдя совсем немного, он обернулся и без удивления увидел одну лишь просёлочную дорогу да заросшие сорняками поля по её краям. Дорога не делала ни изгиба, на обочине не было ни единого старого деревянного дома. Цинхуа подтянул лямки рюкзака и побрёл обратно.
Он позвонил Юаню из ближайшего небольшого города, едва не оглохнув от торопливого и эмоционального потока мысли:
- Как ты умудрился пропасть так надолго?! И я до сих пор не понимаю, твою книгу – я не стану говорить, что она плохая, это не так – и яблоки принесли мне под самую дверь, на посылке ни одного штампа, ни обратного адреса. Сколько месяцев прошло, мы и не знали, где тебя искать, Мобэй твой совсем потухнуть успел…
Следующим Цинхуа позвонил Мобэю.
- Теперь я в порядке, и я скучал по тебе, - только и сказал он, в ответ слыша долгий успокоенный выдох и честные, Цинхуа чувствовал, слова.
- Я жду тебя.
И Цинхуа чувствовал – теперь он возвращается к себе.