Work Text:
Laisse-moi être ta croix
Laisse-moi essayer
Laisse-moi être juste toi
Laisse-moi être comme toi
Je te laisserai trouver la voie
Et puis je penserai comme toi
Comme une fille qui voudra prendre son temps
Comme si c’était la dernière fois…
Indochine, "Le grand secret"
Кроули умная. Азирафаэль часто это говорит. Вслух и без малейшего стеснения. Потому что упомянутые два слова — не комплимент, а констатация факта.
«Всё дело в моём богатом воображении, дорогуша».
Так это или не так — какая разница? Кроули просчитывает ходы и последствия наперёд, чует неприятности на подлёте, и идея предотвратить Армагеддон принадлежит ей. Азирафаэль не осмеливается задуматься о самой возможности. Он не трус, нет. Просто шесть тысяч лет пропаганды не могут не повлиять на мышление. Увы. Поэтому спасибо высшим силам за Кроули. Она не нанималась работать ангельской совестью, но она всегда рядом и готова прийти на помощь. При этом Кроули не забывает про свои демонические обязанности. Хотя, справедливости ради, особо стараться ей не приходится: она досконально изучила людские слабости, и они всё делают сами, нужно всего лишь их немного подтолкнуть.
Азирафаэль не понимает одного: Кроули знает людей, знает, на что они способны, знает, что женщинам труднее в этом мире, и раз за разом выбирает женский облик.
Первый раз она предстала женщиной, когда заговорила с Евой у ручья. Азирафаэль подумал тогда, что это её коварный план, способ усыпить бдительность собеседницы. Но…
Кроули — женщина в Месопотамии, у подножия Голгофы и в римской таверне. Длинные рыжие пряди спадают на плечи, а юбки развевает ветер, когда полыхают пожары. Кроули не носит корсет, высоко держит голову, когда ей неодобрительно смотрят вслед (и хорошо, если только смотрят), и вальяжно-соблазнительная походка остаётся неизменной на протяжении веков.
Мужчиной быть проще. Уточнение: белым богатым мужчиной средних лет. Что несправедливо, конечно, но это правда. Азирафаэль пытается объяснить Кроули преимущества. В их ситуации полезна любая привилегия. Ведь они — ангел и демон, которые только притворяются людьми. И змеиные глаза Кроули не помогают скрыть её истинную суть.
«Я знаю, ангел», — она упрямо задирает подбородок, и Азирафаэль вздыхает: спорить с ней бесполезно.
Он хмурится. Кроули почти каждый раз приходит к нему в синяках и царапинах, с порванными рукавами платья, иногда с разбитыми стёклами очков.
«Так не может продолжаться, моя дорогая девочка».
Кроули осторожно трогает фингал под левым глазом и… ухмыляется.
«Всё ещё демон, милый. Почему ты решил, что те, кто это сделал, не получили своё?»
Азирафаэль начинает понимать после разговора в книжном магазине в начале двадцатого века, когда они заполняют отчёты для Ада и Рая и пьют креплёное вино, привезённое Кроули из Амстердама.
«Если бы я знала, что буду страдать вместе со всеми, то ни за что не стала бы изобретать бюрократию», — ворчит она.
«Как и высокие каблуки, да?» — ехидничает Азирафаэль. Он немного пьян, в голове приятно шумит, и, кажется, он забыл, как правильно писать на английском, потому что половина слов в его отчёте похожа на французские.
«Каблуки — не моё изобретение, — произносит Кроули, и её голос звучит очень серьёзно и даже отчасти зло. — Я бы никогда так не поступила со своими сёстрами».
Тридцать лет спустя Азирафаэль наконец решается задать главный вопрос.
«Почему?»
Кроули смеётся, и это недобрый смех. Её улыбка остра, как росчерк ножа на нежно-розовом яблоке.
«Меня скинули вниз за то, что я посмела задавать вопросы. Что ж… Я демон, этого не изменить. Но также я с теми, у кого ничего нет, ангел. И это не изменится тоже».
На авиабазе Азирафаэль не может отвести от Кроули глаз. Она вся в синяках и саже, пальцы сжимают монтировку так сильно, что побелели костяшки. Она прекрасна в своей ярости и отчаянии, и Азирафаэлю не верится, что пять минут назад она была готова сдаться.
Неужели Кроули считает, что угроза «больше не будет задушевных бесед у камина» гораздо страшнее, чем гнев Сатаны?
…Обожжённый листок с последним пророчеством Агнессы Псих как нельзя кстати опускается в ладонь Азирафаэля. Они разгадывают его за чашкой чая в квартире Кроули.
«Мудро выберите лица? Странно и не очень-то по-английски».
«Этот слово означает не только лицо, ангел. Личина. Обличие».
Они меняются телами. Способ казни не представляет секрета. Больше всего на свете демоны боятся святой воды. А ангелы — адского огня.
В теле Кроули Азирафаэль чувствует себя неуютно. Ему никогда не хотелось размахивать пламенеющим мечом и кого-то карать. Ему нравится уют, книги и вкусная еда. И его собственное тело — отражение этих предпочтений: оно мягкое, круглое, в то время как Кроули состоит из острых углов, боли и ярости. Сейчас Азирафаэль понимает её, как никогда.
Прежде чем нырнуть в ванну, Азирафаэль снимает кожаную куртку Кроули. Это подарок Сьюзи Сью, и будет обидно, если на неё попадёт святая вода. Вообще начало восьмидесятых было идеальным временем для бунтарей. И музыки, которую Кроули предпочитает слушать до сих пор. Пластинки с ней Бентли не превращает в сборник лучших хитов «Куин», уважая вкусы хозяйки.
После увольнения из демонических и ангельских рядов они сидят на скамейке в парке и держатся за руки.
«Твоя Бентли цела и невредима».
«Как и твой магазин».
«Это стоит отпраздновать».
«Определённо».
Азирафаэль нежно касается синяка на скуле Кроули. Сначала большим пальцем, а потом губами.
Кроули улыбается. Непривычно мягко, почти счастливо.
«Позволишь соблазнить тебя на обед в Ритце?»
От Азирафаэля ей защищаться не нужно. А теперь, когда они свободны…
«Перед таким соблазном мне не устоять. Нас ждёт лучший столик. А вечером — танцы под твой ужасный би-боп».
«Новая волна, ангел. Это называется новая волна!»
Голуби, испуганные восклицанием Кроули, хаотично взлетают вверх. Азирафаэль берёт Кроули под руку. В конце концов, он джентльмен. Они идут через газон, не приминая траву.
Борьба не окончена. Она никогда не кончается. Но в данный момент Вселенная находится в гармонии, и лишь это важно — для Азирафаэля и Кроули, и всех людей на Земле.