Work Text:
Всё утихло. Замерла за окнами осень, только листья сыпались, как подбитые птицы. Воздух плыл стылый, сырой, пряный. Мелкая морось дробила небо в лужах.
На дороге никого. Время покоя, тишины и забвения.
Когда-то она боялась забыть и, лёжа в жаркой постели, будоражила воспоминания. Чтобы заново, по-настоящему, близко, громко, больно. Плакала. Винила себя и вдруг поняла, что слёз больше нет. Утихло. Осыпалось подбитыми птицами. Не ушло, но будто выцвело с годами. И стало легче.
А когда-то думала, что не станет. Готовилась до смерти носить траур и рыдать каждую ночь. Верила, что навсегда. Срывала корку с ран, будто они не заживали. И осень сменялась осенью, и листья слой за слоем хоронили прошлое. Память осталась. А боль ушла.
Подумалось, что надо бы сходить к приметному дереву на холме, но погода, дела... Обязательно нужно. Только не сейчас.
Вдалеке, у перекрестка, пробежал мальчишка: куртка натянута на макушку, штанины короткие, вытянутые на коленках. Промчал — только брызги из-под ботинок. И снова тишина.
Она подняла руку к лицу. Сухое. Неужели всё? Ведь мальчишка почти тот самый, приглядись — каждую царапину на ручонках узнаешь. Но он пробежал, скрылся за потемневшими от сырости стенами, а она осталась дома, у окна. Ни шагу в сторону. А должна бы бежать следом, босиком по битому стеклу, роняя по пути всю свою жизнь… Не шелохнулась. Всё утихает. И при виде маленького сорванца — сколько их таких? — уже не болит сердце. И даже не потому, что Его, самого важного, больше нет. Просто она уже не та.
За спиной, у камина, заворочался в люльке малыш, и она вздрогнула всем телом. Встрепенулась, бросилась трогать маленькое личико. Теплое. Жара нет. От облегчения шатко выдохнула и села рядом. Славный, замечательный малыш. Если разрешить себе больше, чем дозволено, то можно представить, что у него зелёные глаза. Яркие, в светлую коричневую крапинку, чуть вздернутые по внешним углам. Такие, как хотелось.
Мать не должна так думать, и она тут же стиснула кулаки. Всё утихло. Смыто дождями, развеяно ветром. Той девочки больше нет. Только взрослая женщина, мать, жена. Этого достаточно.
— Микаса?
Тихий голос спугнул дрёму. Она позволила себе удержать прошлое всего на миг и повернулась к мужу уже совсем другой. Улыбнулась, прижалась щекой к его боку.
Ничто не забылось. Просто утихло.
— Ты промок, — шепотом, чтобы не разбудить сына. — Разденься. Заболеешь.
Сказала, а сама только прильнула ближе, чтобы через холодную сырость прочувствовать тепло. Так честнее, по-настоящему, не напоказ. С некоторых пор она полюбила дожди и холод, низкое небо без солнца. Это замечали, но не любопытничали. Только Жан однажды спросил. Даже не так — просто догадался и сказал:
— Это потому, что в тот день светило солнце. Я тебя понял.
И сейчас, спустя годы, Микаса смотрела на него, близкого, привычного. Такого нужного в этом доме и в её жизни. Вслушивалась в тихий стук его шагов — пять к шкафу, семь к окну — и шорох снимаемой куртки. Она знала: он всё понимает. Всегда понимал.
— Жан.
Он обернулся. Темный силуэт у блеклого окна. Высокий, статный. Красивый. Когда-то смотреть на него, такого славного, было совестно: всё казалось, что занимает чьё-то место рядом с ним. С годами стало проще. Только изредка, в такие тихие дни, просыпалась вина и царапала изнутри.
— Прости меня, Жан…
«За мои дурные мысли, за отстраненность. За то, что ищу в нашем сыне чужие черты и расстраиваюсь, не находя. За мои сны, которые не должны сниться замужней женщине». Слова не шли. Опустила голову и тихо выдохнула, когда волос коснулась ласковая рука. Он снова всё понимал. И прощал.