Work Text:
Все вокруг считали Лань Ванцзи консерватором.
Лань Ванцзи и был консерватором. Тысячу с лишним лет его идеалом была одна работа на всю жизнь, один дом на всю жизнь и одна любовь, вы не поверите, тоже на всю жизнь. В глубине души он, конечно, сознавал всю меру собственной ненормальности и старался не особенно докучать ближним, справедливо рассудив, что главное условие счастья в браке — найти такого же сумасшедшего, как он сам. Вэй Ин его надежды оправдал, и когда Лань Ванцзи через три года нашел в себе силы признаться, только рассмеялся, обнял его и сказал:
— Второй молодой господин Лань, да мы отлично уравновешиваем друг друга!
— Мгм. Вэй Ин уверен?
— Уверен. Мы с тобой воплощённые хаос и порядок. И мы с этим миром уже случились. Моя любовь к переменам находится в полном равновесии с твоей привычкой расставлять книги по росту. Выдохни.
— Зачем?
— Мы точно не найдем других таких же сумасшедших. Давай притворимся приличными людьми, чтобы не огорчать твоих брата и дядю?
— Они переживут.
В двадцатом веке к этим заверениям прибавился очень, очень пылкий монолог о сингулярности, столкновении порядка и хаоса, сверхмассивных чёрных дырах и рождении множественных Вселенных. И дурацкий свитер с драконом.
Лань Ванцзи понял от силы слов десять, но монолог звучал красиво, а свитер изумительно ему шел. Торжественность момента слегка подпортил дядя.
— Паршивец, ты опять обчитался книжек Хокинга?!
— Да, а что? Стив гений — и я гений, хотя до такого не додумался бы даже под грибами, выращенными на темной энергии.
— Это ересь!
— Зато красивая и работает.
К дяде, как к плохой погоде, просто следовало привыкнуть.
Вэй Ин, благодарение небу, умел превосходно защищать себя. И мог выдержать и дядю, и все тысячи правил Гусу Лань, и не портиться.
— Это все, что ты можешь сказать в своё отправление?!
— Ну… да.
Крыть было нечем. Дядя ушел греметь печатной машинкой, бросив напоследок: «Да делайте уже, что хотите», будто собрался послать всех к демонам.
С работой у Лань Ванцзи тоже все было хорошо: тысячу с лишним лет он слышал музыку мира, учил детей и истреблял нечисть. Что до одного дома, то здесь он долго признавал свое несовершенство, но после того, как в эру Цяньлуна чуть не умер и два с лишним года провел в постели с переломанной спиной, Лань Ванцзи сказал себе так: его дом там, где брат и Вэй Ин. Ну и дядя, куда же они без дяди.
Так что своей жизнью, своим браком и работой Лань Ванцзи был целиком и полностью доволен. Больше того, ему очень нравился и новый мир, и новая музыка, хотя кровожадную европейскую гармоническую тональность он не одобрял. Мир вокруг сходил с ума в огне войн и революций, мир Лань Ванцзи по-прежнему ехал на трёх слонах и черепахе и вовсе не собирался терять опоры.
Так что когда в декабре две тысячи пятнадцатого года у него поломался гуцинь, Лань Ванцзи, мягко говоря, не обрадовался. Ванцзи уже было немало лет, и он, конечно, заслуживал покоя, но…
Но хватило того, что Лань Ванцзи отправил в отставку Бичэнь и перешёл на эту ужасную снайперскую винтовку! Что он купит вместо гуциня, бас-гитару? Да это же смешно!
Лань Ванцзи отнес свое сокровище лучшему мастеру в консерватории, надеясь, что хотя бы к экзаменам гуцинь приведут в чувство.
— Профессор Лань, пациент скорее мертв, чем жив. Я сделаю вам новый, под ваши руки, но этот…
— Мне нужен мой гуцинь.
— Не получится.
— Любые деньги, — сказал Лань Ванцзи как отрезал. Менять свой инструмент ему казалось предательством.
В пятницу ему позвонили, сказали, что ремонт закончен. Лань Ванцзи забрал инструмент, послушал жалобы старика на кривые руки и неподобающее обращение…. И назначил своим старшекурсникам консультацию перед экзаменом. Ему попался очень, очень талантливый, но бестолковый выпуск. Естественно, они опоздали на три часа и пришли не в тот корпус. Лань Ванцзи выписал ученикам взыскание и сел разбирать с ними этюды и пьесы. Он думал, что они досидят до семи часов, но ведь пока уделишь время каждому… Отвлёк его звонок Вэй Усяня за полночь.
— Гэгэ, я все понимаю, но уже давно не девять часов.
— Ложись без меня. Работаем.
— О.
В субботу репетировали концерт, и опять пришлось засиживаться допоздна. Домой Лань Ванцзи попал лишь вечером воскресенья, потому что кто-то додумался заминировать консерваторию, и все ходили под подозрением.
Что творится неладное, Лань Ванцзи понял с лестницы: дверь была не заперта. Дядя себе такого не позволял, Лань Ванцзи мысленно приготовился ко всему, включая инсульт, убийство и похороны…
Но не к пьяному дяде.
Лань Цижэнь, почтенный редактор и когда-то старший наставник Гусу Лань, сидел на диване печальный и пьяный, а на полу лежали три бутылки сливового вина.
Галстук дяди съехал за ухо, ботинки перепутались местами, а на лице отпечаталось такое выражение неутешного горя, что Лань Ванцзи испугался: либо началась третья мировая, либо случился дефолт, либо воскрес Цзинь Гуанъяо.
— Что случилось, дядя?
— Он умер.
— Кто?
— Боуи, — дядя грустно всхлипнул. — Ванцзи, почему эти негодники умирают такими молодыми?
— Что?!
— Ты оглох! Я говорю ему, что солнце погасло и мир погрузился во тьму, что реки обратились вспять, а ты можешь сказать «что»? Дэвид Боуи умер. Только не говори, что не знаешь, кто! Даже для тебя это чересчур.
Лань Ванцзи застыл на пороге.
Он, разумеется, знал, кто такой Дэвид Боуи. Даже слишком хорошо.
Но одно дело знать, и совсем другое — увидеть вместо своего ворчливого дяди девочку-фанатку, как там говорил Вэй Ин, с сердечками в глазах!
— Всё, всё теперь пропало! — продолжал возмущаться дядя. — А знаешь, почему? Это все европейский индивидуализм и отсутствие дисциплины! Кого они называют героями? Смутьянов! Бунтарей! Если бы этот дрянной мальчишка учился в Гусу!...
— Гусу Лань давно нет, — спокойно ответил Лань Ванцзи. Дядя стремительно протрезвел и посмотрел на него ясными глазами человека, который собрался бить на поражение.
— Ты жесток ко мне, Ванцзи. Мог бы и не напоминать! Я ведь ни слова не сказал тебе ни о твоей непочтительности, ни о смерти этого мальчишки из Вэней...
— Моего сына звали Лань Сычжуй. И умер он в том числе за то, чтобы вы жили.
Лань Ванцзи всегда говорил правду. Неважно, кто стоял перед ним: император или нищий. Лань Ванцзи был одинаков со всеми.
Дядя до сих пор этого не понял и не принял.
Из его тела будто вынули все кости, он вновь заплакал.
— Боги! Ванцзи, ты так сильно ненавидишь меня!
— Ненависть запрещена.
— Будь любезен, не цитируй мне правила Гусу! Ордена давно нет! За что ты так со мной? Я был тебе отцом и учителем, а ты…
— А я неблагодарный сын и племянник.
Дядя изумлённо раскрыл рот.
Будь здесь Вэй Ин, он нашел бы верные слова, он развел бы их по углам и вызвал бы гнев на себя. Он вообще всю их жизнь сглаживал углы и работал амортизатором. Но Вэй Ину поставили ночное дежурство, а потому Лань Ванцзи говорил, что думал. В конце концов, дядя тоже носил фамилию Лань, и все катастрофы последнего тысячелетия пережил с высоко поднятой головой, изредка возмущаясь, что дети выросли слишком непочтительные, не дают себя есть и сесть на шею.
Ни одного человека по фамилии Лань не следовало щадить в сражении с его иллюзиями. Ради самого человека по фамилии Лань.
— Ванцзи! Перестать бить меня моим же оружием.
— Не перестану. Вы не подходите на роль жертвы.
— Ты однажды пожалеешь о своих словах! Тебе будет стыдно, как тогда, после наказания кнутом!
— Не будет.
Разговор был бессмысленен. Лань Ванцзи ушёл в их с Вэй Ином комнату и надел наушники. Ему предстояло отслушать записи второго курса, но после такого разговора не работалось совершенно. Лань Ванцзи вышел на балкон. Вэй Ин в такой ситуации бы закурил или начал бы браниться, но Лань Ванцзи не любил вкус табака и не выносил ругани. Поэтому он посмотрел на звёзды и громко выдохнул.
Год назад умерла его ученица Сунь Юэ — удивительно талантливая девочка и превосходный композитор.
Девочка… Сунь Юэ было уже за семьдесят, но для Лань Ванцзи эта нескладная, похожая на воробушка женщина, с тысяча девятьсот шестидесятого года и до самого конца так и осталась девочкой.
Встретились они не при самых весёлых обстоятельствах. Лань Ванцзи принимал тогда экзамен у своих традиционалистов. Дети в тот год поступили сплошь талантливые и очень умные, но безнадёжно ленивые. Большущее задание, которое он выдал ещё в начале семестра, они принесли на последнее занятие, вдобавок сляпанным кое-как. Лань Ванцзи поставил незачет всему курсу и перенес экзамен на неделю. Деканат смотрел на него, как Черепаха-Губительница. Лань Ванцзи позвал на репетицию секретаря.
— Это невозможно слушать.
Господин Ду сначала был настроен скептически, но после согласился.
Лань Ванцзи строго посмотрел на подопечных.
— Работайте.
Он ни слова не сказал о своем разочаровании. Зачем, ведь не балбесничали на его памяти лишь замученные учебой выпускники Гусу Лань. И то вдали от всевидящего ока старейшин, дяди и Стены Правил каждый из его сверстников начинал чудить и вытворять такое, чего никак нельзя было ожидать от благонравных адептов Облачных Глубин. Так что Лань Ванцзи не переживал. Лучше пусть отчудесят в юности, соберут все шишки от маменек, своих барышень и деканата, чем в тридцать лет пустятся во все тяжкие. Тем более, в стране творилось гуй ведает что, и каждый сходил с ума как умел.
В день пересдачи студенты Лань Ванцзи играли как никогда. Через пару лет их смело было бы можно выпускать на нечисть. В два часа он объявил перерыв и отправился на кафедру выпить с коллегами чаю: по случаю окончания семестра пригласили знаменитого мастера, который мог сотворить чудо хоть из молодого чая.
Он уже свернул на лестницу, как услышал не то судорожный вздох, не то плач, как будто не то стонал призрак, не то очень тихий ребенок.
Лань Ванцзи не смог пройти мимо.
В пустом актовом зале сидела одна из немногих барышень в консерватории и тихо, безнадёжно рыдала.
Это была скромная, тихая, круглолицая барышня очень невысокого роста. Лань Ванцзи видел ее постоянно, но лично знаком не был.
Благодарение жизни с Вэй Ином, Лань Ванцзи давно затоптал семейную тактичность не по делу, а потому спросил в своей обычной суховатой манере:
— Вам плохо?
Барышня, вся растрёпанная и зажатая, как пружинка, вскинула голову:
— Нет, что вы, профессор Лань, это нервное!
— Мгм. Факультет?
— Теоретики. Я учусь в аспирантуре и ужасно боюсь провалиться.
Лань Ванцзи понял, кто перед ним. Пятьдесят с лишним лет назад барышень почти не пускали за пределы вокала и инструменталистики, и тем удивительнее было, что госпожа Гао Хун, одна из самых блестящих композиторов Поднебесной, сама начинавшая как музыкант, взяла двух учениц, успехами которых хвасталась, как скаковыми лошадьми.
Лань Ванцзи эту женщину уважал, но не слишком любил. Про нее говорили разное: что своих учеников госпожа Гао ломает об колено, что выжимает все соки, другие, наоборот, утверждали, что бездетная профессор относится к ним все равно что мать и в каждого вкладывает силы и душу. Выпускники Гао Хун были успешны и работали в хороших местах, но… Лань Ванцзи не нравилась такая музыка, из которой будто вынули суть.
— Успешной сдачи, — сказал он и оставил Сунь Юэ свой носовой платок.
Поздним вечером он пошел на поезд и с большим удивлением увидел, что к какому-то несчастному прицепился пожиратель душ. Эти дряни присасывались к людям, испытывавшим отчаяние, и выпивали все силы. От человека оставалась пустая оболочка из кожи и костей, часто живая, но без памяти и сознания. Лань Ванцзи вытащил из цянькуня Бичэнь и пошел следом.
Сначала он с недоумением посмотрел на пустой перрон, а дальше выучка заклинателя оказалась быстрее ума. Вдали сверкнули огни приближающегося поезда, и Лань Ванцзи на одном инстинкте вытащил почти из-под колес отчаянно ругающуюся и сопротивляющуюся молнию.
— Пустите меня! Мне незачем жить!
— Вы не правы.
Лань Ванцзи с большим удивлением узнал этом гневном комке перьев и обиды зареванную аспирантку Сунь.
— Да я экзамен завалила! — она отчаянно кричала и царапаясь. — Я бесполезная бездарность! Я ничего не могу! Ой… профессор Лань, а зачем вам меч?
— В сторону.
Как раз в этот миг пожиратель душ пошёл на второй круг. Он почти довел свою жертву до самоубийства и теперь злился на человечишку, лишившего его и стаю прихлебателей пиршества.
Лань Ванцзи обнажил Бичэнь. Тварь нервно сглотнула, но все равно поперла напролом.
Поперла — и лишилась головы. Лань Ванцзи сроду не церемонился с мелкими демонами.
На него с воем бросилась толпа прихлебателей пожирателя, Лань Ванцзи только успевал отрубать конечности. Он несколько увлекся и не заметил, как аспирантка Сунь пошатнулась и неминуемо упала бы на железнодорожные пути, не подхвати ее Вэй Ин, который появился, как всегда, вовремя.
— Я думал, мы их всех вырезали!
— Они заводятся сами.
— Знаю. Девочка, ты давно вообще высыпалась?
Аспирантка Сунь не ответила.
— Ну ещё бы! Такое нервное истощение!
— Вызвать врачей?
— Сейчас. Психиатрия и генетика — продажные девки империализма. Придется нести к нам. Надеюсь, барышня боится высоты меньше, чем я собак.
— Я вызову такси.
Дома Вэй Ин привел аспирантку Сунь в чувство и постарался придумать правдоподобное объяснение, Лань Ванцзи сам почти поверил. Аспирантка Сунь — нет.
— Но я точно помню, у профессора Ланя был меч. Вы… вы что, заклинатели? Вы ходите тропами живых и мертвых? Но… разве это не бабушкины сказки? Что за дрянь пыталась меня сожрать? Вы ведь её… убили, да?
Лань Ванцзи переглянулся с Вэй Ином. То, что девочка помнила схватку, могло говорить либо об очень сильной воле, либо о слабеньких способностях заклинателя.
— Упокоили, — сказал Вэй Ин и достал устрашающих размеров шприц. — Нельзя убить то, что сроду не было живым. Куда больше меня занимает, почему пожиратель душ и вся его кодла присосались к тебе? И почему ты решила свести счёты с жизнью. Ты же отличница!
— Я полная бездарность, — ответила аспирантка Сунь с отчаянием в голосе, — занимаю чужое место и проедаю казённые деньги!
Оказалось, что аспирантка Сунь не смогла написать работу по стилизации, получила самую низкую оценку из возможных, и теперь, чтобы не переживать позора и унижения при отчислении и чтобы не разочаровывать наставницу Гао окончательно, собралась либо броситься под поезд, либо утопиться.
Не говоря ни слова, Лань Ванцзи достал запасной гуцинь.
— Играйте.
Аспирантка Сунь смутилась ещё больше. Вэй Ин кашлянул:
— Гэгэ, их сейчас учат по-другому. Барышня гуцинь видит первый раз в жизни.
— Неправда. Я… я часто хожу на концерты традиционной музыки. Для вдохновения, ну и, — аспирантка Сунь покраснела, — учитель Лань потрясающе играет. Но я пианистка, а там все по-другому.
Вот так и не знаешь, где натолкнешься на поклонницу. Лань Ванцзи отвернулся.
Он сам осваивал рояль до приличного уровня десять с лишним лет, уже будучи безнадёжно взрослым. Конечно, в сравнении с органом это было легко, это вам не семнадцатый век, но… Вспоминать об этом Лань Ванцзи не любил.
Однажды, сидя за клавиром в лютеранской церкви глубокой ночью — кажется, это было в Германии, — он так зажигательно сыграл с Вэй Ином дуэтом, что ухитрился вызвать дух Иоганна Себастьяна Баха, которого Лань Ванцзи почитал за четвертого композитора этого мира. Старик едва их не прибил и не проклял, но быстро отошел и с интересом слушал переложение своей прелюдии «Сотворение мира» для гуциня.
— Дайте работу, — сказал Лань Ванцзи. — Я посмотрю.
Вопреки правилам консерватории, работа аспирантки Сунь была оправлена в твердый переплет и напечатана на машинке. Вся она состояла из зачеркиваний и исправлений, природы которых Лань Ванцзи не понимал: на его вкус это была хорошая, пусть и ученическая работа, а некоторые места… некоторые места заслуживали всяческого одобрения.
Конец и вовсе вышел очень красивым, но будто противоречащим всему тому, что аспирантка Сунь написала раньше. Лань Ванцзи мысленно проиграл этот кусок.
Кажется, Сунь Юэ при рождении выдали пилюлю гениальности.
— Вы талантливы, — сказал он расстроенной девушке, — но придётся много работать. Это никуда не годится.
— Профессор, но я же все завалила! Меня… меня завтра отчислят!
— Не отчислят.
В конце концов, на факультете теоретиков у Лань Ванцзи были ученики учеников и двое толковых наставников.
Утром Лань Ванцзи пошел ругаться.
С большим удивлением он смотрел на то, как госпожа Гао Хун, не нарушая рамок формальной вежливости и даже защищая свою подопечную, топит барышню Сунь Юэ. Толпа факультетских и кафедральных преподавателей, очень похожая на тридцать три старейшины Гусу Лань, цеплялась к каждому слову и делу и разбирала уже не столько музыку, сколько поступки барышни Сунь Юэ. Лань Ванцзи это возмутило.
— Боюсь, — вещала госпожа Гао Хун, — аспирантка Сунь не оправдала высокого доверия. Очень жаль, но учеба — это тяжёлый и часто неприятный труд, ее выдерживают не все, особенно если они пропускают занятия. Сунь Юэ никогда не стать композитором. Самое большее, на что вы, барышня, можете рассчитывать — место в какой-нибудь музыкальной школе. О, знали бы вы, как я в вас разочарована!
Несчастная Сунь Юэ держала лицо, но явно мечтала повеситься.
Лань Ванцзи встал со своего места.
— Это ложь. Если аспирантка Сунь Юэ захочет — она станет композитором.
— Профессор Лань, при всем моем очень большом уважении, вы не теоретик! Все очень серьезно! Аспирантке Сунь Юэ не поможет никто и ничто. Такое отсутствие таланта даже прилежание не скроет! Да и разве есть у инструменталистов право голоса на чужой кафедре?
Лань Ванцзи не колебался.
— Сунь Юэ, я помогу вам стать композитором. Даже если мне придется не спать ночами. Даже если все будут против.
— П-профес-сор Лань!
Бедная девушка даже начала заикаться. Весь факультет теоретиков пялился на Лань Ванцзи так, словно у него разом выросли крылья и рога.
— Профессор Лань, это моя аспирантка, и я за нее отвечаю! Разве может инструменталист учить теоретика?! У вас же нет разрешения!
Не сказав ни слова, Лань Ванцзи сел за кафедральный рояль и сыграл одну из своих старых вариаций.
Он тогда пытался переложить на язык равелевского музыкального импрессионизма свои воспоминания об Облачных Глубинах и том мире, который давно скрылся в толще вод времени. Работа шла тяжело, выверенная гармония Гусу плохо поддавалась европейской гармонической тональности, но… Лань Ванцзи справился.
Лань Ванцзи всегда справлялся.
Теоретики слушали его, затаив дыхание. Госпожа Гао Хун кусала щёку.
— Этого достаточно? — очень вежливо спросил Лань Ванцзи. Заместитель декана, которому не хотелось склоки, подошёл к роялю.
— Профессор Лань, а вы не хотите преподавать ещё и у нас?
— У меня нет времени.
— Какая жалость! Вот что, мне кажется, что аспирантка Сунь Юэ, принимая во внимание ее прошлые заслуги, имеет право на ещё один шанс. Замуж выйти или прыгнуть с моста она всегда успеет. Переводить с факультета на факультет — это бессмысленно и долго, все равно защищаться она будет у нас.
— Если будет. При таком отношении к учебе… при такой лени и необязательности…
— Мы вас услышали, профессор Гао. Я поговорю с деканом инструменталистов. Думаю, можно будет выкроить хотя бы символические четыре часа, чтобы не совсем нарушать приличия и оформить профессора Ланя к нам. Сунь Юэ, благодарите не… скажите спасибо, что профессор Лань согласился вас учить и вытащить из той выгребной ямы, куда вы себя загнали!
— Сунь Юэ очень благодарна!
Так у Лань Ванцзи появилась ученица, место на факультете теоретиков и очень большая неприязнь со стороны госпожи Гао Хун. Следующие три года эта женщина постоянно пыталась его подставить или вредить Сунь Юэ, но Лань Ванцзи превосходно умел стоять на своем. Кроме того, он владел навыком итальянской забастовки.
В тот же день он посадил Сунь Юэ за рояль и строго сказал:
— Все неправильно!
— Но профессор Гао так учила!
— Я не профессор Гао. Ваши руки переиграны. Вы что, играете по ресторанам?
— Нет. Я просто очень много занимаюсь!
Вопреки тому, что говорила о своей ученице госпожа Гао Хун, Сунь Юэ оказалась очень трудолюбивой и требовательной к себе.
Года не прошло — а Лань Ванцзи начал относиться к ней не как к ученице, а скорее, как к дочери, которой у него никогда не было и быть не могло.
Однажды он спросил:
— Почему тебя чуть не исключили? Оснований для этого не было.
Сунь Юэ, которая за этот год ожила, ссутулилась, как от удара.
— Три причины. Со мной училась дочь профессора Гао...
— Она бездетна.
— Официально — да. Неофициально ее дочь воспитывали другие люди. Меня хвалили больше, у меня была выше стипендия, но самое главное, — на глазах у Сунь Юэ заблестели слёзы, — нас угораздило влюбиться в одного человека. Он сын высокопоставленных родителей, но очень хороший человек. Это связи, это возможности и вторая причина.
— А третья?
— Я внучка помещика, а госпожа Гао начинала путь с самых низов. Весь прошлый год… весь прошлый год она не давала мне вздохнуть, постоянно теряла мои работы… а потом я слышала, как мои этюды играет ее дочь, и они выходят под ее именем. Но ничего. Я сильнее и теперь точно не брошусь под поезд. Профессор Лань, можно вопрос?
— Да.
— Я же вам никто. Почему… почему вы за меня заступились?
— Не терплю вранья. Покажи решение вот этой задачи…
Лань Ванцзи учил Сунь Юэ крепко и основательно, шаг за шагом открывая ей дверь в мир настоящей музыки. И она училась, и училась блестяще. Даже дядя, поначалу с сомнением и недоверием относившийся к его затее, как-то сказал одобрительно:
— Какая хорошая голова у твоей ученицы, Ванцзи.
— Сунь Юэ много трудится.
— Ай! Не делай вид, что не понял меня! Трудолюбие не способно подарить талант и сделать музыку живой, но я тебе этого не говорил! Есть музыканты, у которых талантливое сердце, вроде нашей бестолочи, — дядя неодобрительно покосился на новейший атлас топографической анатомии, который Вэй Ину прислали аж из Великобритании, — и если не дергать их за подол и не бить по спине время от времени, то они натворят множество бед.
Это что, было признание заслуг? Лань Ванцзи скептически посмотрел на дядю.
Всю жизнь дядя страдал от того, что в роли старшей невестки у него была не тихая и почтительная конфуцианская девушка, а гремлин и ходячая катастрофа.
— Не смотри на меня так. Этого баламута следовало нещадно драть в детстве, но вот беда, илинские обыватели и покойная Юй Цзыюань справлялись безобразно!
— Дядя справился бы лучше?
— Да, лучше! Вы с Сичэнем, благодарение небу, выросли достойными людьми! А все потому, что я помнил долг отца и никогда не жалел розог! Но даже если и так! Твой дядя, Ванцзи, умеет отделять личную неприязнь от общественного блага и признает, что врач и учёный из этого баламута, как только он попал в правильные руки, получился достойный!
Дядя и его склонность к самообольщению и распусканию иллюзий мог заставить расплакаться любую лису. Жаль, он этого не понимал.
— А есть те, кто всю жизнь постигает гармонию и живёт в строгой воздержанности чувств. Твоя девочка как раз из таких, и как же мне жаль, что заклинательского таланта ей отпустили на донышке! Это ужасно несправедливо.
— Жизнь вообще несправедлива.
— Ванцзи! Что за дурное европейское варварство! Она просто бестолкова и лишена гармонии, потому что власть в мире захватили торгаши. Когда, говоришь, у девы Сунь концерт?
— Через две недели.
— Вот и отлично, как раз отдам в чистку костюм с бабочкой. Что ты на меня так смотришь?! Некоторым образом, я дедушка этой молодой особы и должен ее поддержать. И тебя, кстати, тоже.
В концертный костюм дядя не влез: слишком раздался в плечах, когда качал в зале свои железки.
Концертный зал тонул в электрическом сиянии.
Музыканты играли превосходно, и музыка обещала свет и счастье и была она посвящена первому полету человека в космос. Лань Ванцзи прекрасно знал, как математически совершенно работает музыка, на чем строится ритм и рисунок, он с лёгкостью отличал хорошего музыканта от талантливого, он видел все швы, переходы и лейтмотивы любой музыки, но в тот вечер ему казалось, что это вселенная широко распахнула глаза и теперь говорит с человеком, который ухитрился посреди Холодной Войны и всеобщего недоверия влюбить в себя весь мир.
— Хороша! — с одобрением сказал дядя. — Даже консервная банка в небе может вдохновить на гениальное и великое!
Утром вышли сплошь разгромные статьи, говорящие о формализме и буржуазности, и как же ругался дядя.
— Голубушка, эти завистники ничего не понимают! Только и умеют, стадо баранов, горланить марши и ходить в ногу!
— Не стоит, учитель Лань. Я прекрасно понимаю, чьих это рук дело. Профессор Гао обещала мне, что я не найду работы и не видать мне ни контрактов, ни записей — она свое слово сдержала.
Сунь Юэ старалась держаться, но Лань Ванцзи видел: его теперь уже бывшая ученица то и дело смаргивала слёзы.
Лань Ванцзи протянул ей чашку горячего шоколада. Дядя продолжал кипеть.
— Мерзейшая тетка! Голубушка, будьте выше этих невежд и не читайте китайских газет. Последние лет тридцать в них все равно ничего путного не пишут! И не расстраивайтесь! Рано или поздно история рассудит, кто здесь мастер, а у кого сумбур вместо музыки! Просто продолжайте делать свою работу и сохраняйте верность принципам! Лирики им много, революционной борьбы не хватает!! Чушь какая! Иногда жизнь настолько кошмарна, что люди нуждаются не только в оковах и строгой морали, но и в утешении!
У дяди Лань Ванцзи был поразительный талант говорить самые правильные и верные вещи на свете так, что его хотелось долго бить гуцинем.
— Не знаю, как насчёт сумбура, — в гостиную протиснулся Вэй Ин, — но в музыкальную школу на углу Персиковой и Магнолиевой требуется преподаватель сольфеджио.
Первый раз за день Сунь Юэ искренне улыбнулась, и, конечно, дядя заревновал.
— Вэй Усянь, ты не мог промолчать, пока я не закончу?!
— Не мог. Вы же знаете, учитель Лань, я обрезанный рукав, полудурок, и память у меня, как у золотой рыбки.
— Ай! Выпороть бы тебя, да поздно!
— Мгм. Не надо никого пороть.
Спустя три дня, прямо посреди травли и шельмования, в самом влиятельном музыкальном журнале их региона появилась статья за авторством достопочтенной госпожи Хуань, где она с блестящим остроумием разбивала все аргументы злопыхателей и внимательнейше анализировала симфонию. Достопочтенная госпожа Хуань подавала работу Сунь Юэ как нечто эфирно-неземное, что должен услышать каждый образованный человек. Лань Ванцзи сразу понял, чьих это рук дело.
— Женский псевдоним зачем? — спросил он у брата. Тот покраснел.
— Ванцзи! Как тебе сказать… Мне бы не хотелось, чтобы мою статью воспринимали как поучение и попытку влезть на вершину горы.
— Брат никогда на неё не лез.
— Потому что мы на ней жили. А, кроме того, мне бы хотелось, чтобы и твоя ученица, и профессор Гао Хун находились в одном положении. Да и… под личиной дамы я могу позволить себе несколько более крепкие выражения, чем те, к которым привык.
— Старший брат!
— Что?! Можно забрать юношу из Гусу Лань, но вот Гусу Лань из юноши… не говори барышне Сунь. Ей сейчас будет не до этого. Да и тебе следует быть осторожным.
— С чего?
— Чистки в профессуре.
Лань Ванцзи и впрямь попытались ошельмовать, но… с той самой порки у него отросла дубленая шкура. Попыток устроить себе травлю он просто не заметил. Госпожа Гао Хун злилась, как тигрица в клетке, но ничего не могла поделать с его спокойствием и привычкой отвечать на вопросы предельно прямо.
Через три года все же рвануло.
В мае шестьдесят шестого года Лань Ванцзи попытались вместе с другими преподавателями, среди которых были старики, поставить на колени и заставить каяться за неправильное поведение.
Лань Ванцзи не пошевелился.
— Правильное поведение — это какое? — спросил он у молоденького краснорубашечника.
— Пролетарское и классово верное!
— Покажите?
Вся консерватория, согнанная во двор, ахнула, а атмосфера страха, в которой все они жили последний год… последние почти двадцать лет, вдруг затрескалась.
Краснорубашечник попытался ударить его прикладом.
— Благородный муж, дворянская морда! Да я тебя!
Лань Ванцзи отобрал винтовку и просто завязал ее в узел.
— На занятия, — строго сказал он своим студентам, — вы опаздываете.
Воодушевлённые дети побежали в классы, а толпа шакалов и к ним примыкавших дрогнула.
Они слишком хорошо ощутили в этот миг, что профессор Лань был на войне и умеет убивать. Госпожа Гао Хун кусала в ярости губу.
— Профессор Лань не желает быть с народом?
— Профессор Лань никогда не был с толпой. У меня занятие. Не тратьте мое время.
После занятий его позвал к себе ректор и со слезами на глазах умолял извиниться и написать заявление по собственному желанию.
— Вы были правы как человек с достоинством, но… нас же теперь сожрёт эта чернь!
— Не давайте себя жрать. Не кормите их людьми.
— Вам легко говорить!
— Я не говорю. Я делаю.
Вечером за Лань Ванцзи приехали чрезвычайно вежливые господа на черном автомобиле.
Вэй Ин едва не покрошил их на соломку, но Лань Ванцзи запретил.
— Я хочу знать, в чем меня обвиняют.
В итоге Лань Ванцзи оказался в тюремном застенке. В камере на тридцать человек их набилось сто двадцать, без разницы, уголовных или политических. Соседи крепились и обсуждали свои статьи. Лань Ванцзи сразу понял: лучшая тактика — молчание.
В итоге трёх следователей он довел до нервного срыва, а одного, собравшегося устроить бестолковому студенту струнников пытки и встречу с уголовниками, так и вовсе до смерти от разрыва сердца.
Лань Ванцзи непременно допрыгался бы до смертного приговора или ссылки, но по его душу пришли брат и Вэй Ин.
Обычно эти двое не слишком жаловали друг друга. То есть, Вэй Ин относился к брату с большой теплотой, но вот Сичэнь… Даже спустя тысячу лет Лань Сичэнь так и не смог примириться с тем, что часть его жизни, да что там, часть его семьи составляет хорошо воспитанный хаос. Хаос, то есть Вэй Ина, надлежало причесать, снабдить хорошими манерами и лишь потом выпускать в приличное общество.
Но когда брат и Вэй Ин преодолевали свои разногласия и договаривались, всему живому следовало немедленно отползти.
— Эй там, за решеткой! Кто хочет домой?!
— Издеваетесь, господин хороший?!
— Я?! Когда это старейшина Илина издевался над простыми людьми!
— Ой!
Тот самый студент свалился с верхних нар. Похождениями Вэй Усяня до сих пор пугали детей и молодое племя юристов.
— Не ой, а Вэй! Цзэу-цзюнь, музыку, пожалуйста!
— Вы опять по титулу, молодой господин Вэй!
— Вот же два пижона… — восхищенно-завистливо протянул всё тот же студент.
Тюрьму эти двое вынесли. Через тридцать пять с лишним лет эмигрировавший в Швецию тот самый студент совершит страшное преступление, уйдет из классики в пауэр-металл, и напишет концептуальный альбом, местами переходящий в мюзикл, как раз о своем опыте пребывания в застенках. Сюжет, правда, нещадно переврал, и по всему выходило, что Вэй Ин и брат, похоронив трагически погибшую в храме Гуаньинь сестру и возлюбленную, на тысячу лет сделались не то что врагами, а скорее, идейными антагонистами с очень нежными чувствами друг к другу. И пронзить друг друга жаждали отнюдь не мечами. Впрочем, когда дело касалось настоящей беды, они живо забывали все споры, здесь юноша для разнообразия не соврал. Музыка, к слову, у него вышла приличная, они все трое посмеялись...
А потом в начале двадцать первого века Лань Ванцзи на свою беду полез в интернет и узнал, что фанаты настрочили контейнеровозы текстов крайне сомнительного содержания. Вэй Ин над ними долго хохотал и зачитывал самые нелепые и дурацкие с его точки зрения места, а брат — расстраивался и злился. Сичэню порой отказывало всякое чувство юмора.
— Чтобы любить вас, молодой господин Вэй, надо быть воистину святым!
— Цзэу-цзюнь, я же не претендую на ваше сердце, печень и цветы вашей селезёнки! У меня для этого Лань Чжань есть. Лань Чжань, Лань Чжань, скажи своему брату, что он зря принимает к сердцу эту чепуху!
— Вэй Ин, не обижай брата.
— Ванцзи, довольно! Я не маленький ребенок! Молодой господин Вэй, прекратите улыбаться! И умиляться прекратите, я вам не диснеевский Винни Пух!
— Винни Пух, положим, здесь я, а живу я с Пятачком, Кроликом и Осликом Иа!
— Это кто здесь осёл?! — грозно гаркнул дядя. — Никакого почтения к свекру! До чего я дожил!
Но это будет через сорок с лишним лет, а в ту ночь Лань Ванцзи с удовольствием посмотрел на то, как в его честь по кирпичику разнесли городскую тюрьму.
Сидельцы разбежались и, насколько Лань Ванцзи знал, обратно поймали меньше пяти процентов.
— Ванцзи, — сказал ему брат, как только все кончилось, — давай в следующий раз, когда ты захочешь острых ощущений или в отпуск, ты просто напишешь заявление и отправишься в Гималаи?
— В Гималаях холодно, — возразил покладисто Лань Ванцзи. Брат стукнул себя по лбу.
— Слово чести, иногда я сомневаюсь, с кем из вас я имею дело!
Дома их ждали два чемодана и заведённый дядя.
— Вот что, — дядя только что по потолку не бегал, — убирайтесь отсюда оба и не показывайтесь ближайшие лет пятнадцать!
— С чего бы?! — теперь на потолок полез Вэй Ин. — Ничего, что у меня работа, а у гэгэ ученики?!
— Найдете новых! Это все ты виноват, собачий сын, это все твое дурное влияние!
— Дядя, я сам знаю, что хорошо, а что дурно, — сухо сказал Лань Ванцзи. — И с Вэй Ином, и без него.
— Да, но без него ты сроду бы не попытался бунтовать против старших и власти! Убирайтесь оба. Вы, два непростительных, скандальных, неуживчивых…
— Дядя, — это заговорил брат, причем не как почтительный племянник, а как глава великого ордена, подчинённый которого крупно проштрафился, — я там тоже был. С какой стати брат, молодой господин Вэй и я должны терпеть выходки краснорубашечников?
Дядя сдал назад.
— Сичэнь, ты, конечно, прав, но не прав! В том-то и дело, что эти двое несовместимы с подлецами! Учитывая, кто этих подлецов кормил и вырастил…
— Дядя, это беспредметный разговор…
— Ничего не беспредметный! Благородный муж должен называть вещи своими именами. Так вот, мы ничего не можем сделать с целой страной подлецов. А я не желаю видеть, как мой племянник и сын моей старой подруги будут болтаться в петле или упадут в расстрельную яму, поэтому вон отсюда! Я так сказал!
— Учитель Лань, — очень тихо спросил Вэй Ин, — а вы?
— В отличие от тебя, собачий сын, я умею выживать! Я, в конце концов, двадцать с лишним исполнял обязанности главы великого ордена и пил на банкетах с Вэнь Жоханем и Цзинь Гуаншанем, ты думаешь, я не переживу это взбесившиеся отребье?! Какая чушь!
— Мы никуда не поедем, — сказал Лань Ванцзи и пошел проверять контрольные своих традиционников, — это наш дом.
Увы, бежать им пришлось через два дня. В этот раз пришла сама госпожа Гао Хун с пачкой фотографий. Середина девятнадцатого века, начало двадцатого, Вторая Мировая… она проделала большую работу.
— Я все знаю. Вы не стареете.
— И чего хочет госпожа Гао Хун? — спросил Вэй Ин очень любезно.
— Того, что вы можете дать. Бессмертия и вечной юности.
— Это невозможно. Вы не заклинательница.
— Меня это не волнует. Вы, четыре дракона, — глаза госпожи Гао Хун заблестели, будто она впрыснула себе опий, — сторожите сокровище, но что будет, если все вокруг узнают? Вас разрежут на ленточки, но… мы можем договориться. Дайте мне то, что я требую. Не для себя, для моей девочки.
— Ваша незаконная дочь?
Лань Ванцзи задал вопрос, лишь бы потянуть время. Вэй Ин достал из рукава талисман.
— А кто определяет законность детей? Замужние шлюхи?! Сытые господа?! У моей дочери туберкулёз костей. Вы должны меня понять, любая мать будет заботиться о своём ребенке. Разве я многого прошу! Дайте мне вашу пилюлю, и эту бездарность Сунь Юэ и вас никто не тронет, нет — пеня…
Одним движением Вэй Ин напустил на со всей очевидностью бывшую коллегу Лань Ванцзи пачку талисманов. Женщина застыла в оцепенении и яростно вращала глазами.
Лань Ванцзи вспомнил ее дочь: спокойную до равнодушия молодую женщину с блестящей техникой и нулевым композиторском даром.
Не грех любить своё дитя и хотеть спасти от мучительной смерти, грех — кидать в топку своей любви и желания благополучия чужих детей.
Вэй Ин вопросительно посмотрел на него.
— Вот же стерва. Гэгэ, я не хочу ее убивать.
— Не убивай. Сотри память.
Им порой приходилось такое делать. Обычно изобретённое Вэй Ином заклятье смытых имён и лиц работало безупречно, как швейцарские часы, но порой, на людях исключительно сильной воли, давало сбой. Тогда приходилось чистить чужую память и исчезать с того места, где они прежде жили, лет на двадцать.
Таково было ограничивающее условие заклятья.
Вэй Ин вытащил из сундука травы, склянки и молоток.
— Какие у нас отличные рефлексы и какая замечательная память! Придется хорошо чистить. Так-так-так, а сколько лет мы знаем… да почитай последние пять. Вот что за люди, мы что, отказали бы ей, попроси она по-че…
Договорить Вэй Ин не успел. Окно, возле которого он намешивал снадобье, задребезжало от выстрела.
— Руки верх, лицом к стене! Вы арестованы!
Этого следовало ожидать. Лань Ванцзи взял гуцинь.
По их души пришли коммунисты, но он должен был дать Вэй Ину закончить работу. Лань Ванцзи заиграл.
Мелодия успокоения и очищения, что он выбрал, усыпила весь квартал. Через час у него слегка болели руки: мелодия забрала слишком много ци.
— Я закончил, — Вэй Ин выглядел не лучше, — вот же вздорная и упрямая тетка. Зато воспоминания не отличить от настоящих. А теперь уходим.
— Да.
Брату и дяде они дали телеграмму уже из Сеула. Следовало признать, что дядя был прав.
— Какое счастье, — сказал ему Вэй Ин в гостинице, когда выдал новенькие паспорта, — что мы с тобой опытные путешественники. Ну и лица у нас тут!
— Нам пора в отпуск, — сказал Лань Ванцзи. С фотографий на них смотрели господин Лань Ванцзи, музыкант и педагог, и господин Вэй Усянь, практикующий хирург, одна тысяча девятьсот тридцать шестого года рождения.
Завтра им предстояло лететь в Европу.
Подумав, они решили осесть в Лондоне. Город этот никогда не нравился Лань Ванцзи, но ехать в любимую им Испанию, пока там сидел упырь в военной форме, он не собирался.
В Лондоне жило множество расплодившейся на англиканстве нечисти — бывших людей.
Несмотря на поправку Лабушера, никому не было дела до двух мужчин, купивших дом в пригороде. Отчасти это объяснялось культом Приватности, отчасти — заклинаниями Вэй Ина, которые рассеивали чужую враждебность и внимание. Для людей обычных Лань Ванцзи и его муж будто делались неотделимой и привычной частью пейзажа. «Слепое пятно», так назвал свое заклятье Вэй Ин.
Эмигрант — существо зависимое и предельно уязвимое, но… это было не первое их странствие с Вэй Ином. И не последняя война.
— Если хочешь, — сказал он Лань Ванцзи после того, как они получили ключи, — переберемся в Шотландию.
— Там слишком тихо.
Через три месяца после переезда, вопреки большой нелюбви англичан к эмигрантам, Вэй Ин подтвердил диплом врача, сдал квалификационный экзамен и устроился на работу, а Лань Ванцзи… Лань Ванцзи остался не у дел. Себя он считал более чем посредственным пианистом, и учить европейских детей играть — да от одной этой мысли становилось смешно и нелепо.
Вэй Ин ему слова не сказал.
— Лань Чжань может делать что хочет. Уверен, ты найдешь дело по душе.
…Сказал человек, перепробовавший за тысячу лет жизни полсотни профессий.
— Мгм. Я плохо разговариваю с людьми.
— У тебя множество других достоинств.
— И продаю тоже плохо.
— Зато ты превосходно владеешь мечом, этой их шпагой и сочиняешь божественную музыку. К слову, о музыке. Твой брат написал.
Вэй Ин отдал ему письмо.
Сичэнь не сообщал ничего веселого: от Сунь Юэ потребовали отречься от учителя-врага революции, но она… ученица Лань Ванцзи публично сказала, что не желает иметь дел с людоедами и блюдолизами, искажающими идеалы коммунизма. «От ваших действий Карл Маркс вертится в гробу!»
Сунь Юэ отправили в ссылку, валить лес. Честно сказать, она отделалась очень дёшево. Троих других учеников Лань Ванцзи отвезли на перевоспитание к беднейшим крестьянам в Тибет. Впрочем, они были взрослые мужчины и прошли хорошую школу жизни в оркестрах, и точно бы не пропали. Сунь Юэ таким опытом похвастаться не могла.
«Я сказал твоей девочке беречь руки, насколько возможно в ее положении. Она подхватила малярию и чуть не умерла. По счастью, у меня была возможность ей помочь и хорошие лекарства. Не стану перечислять подробности, но вместе с тамошним лекарем — очень хорошим человеком, надеюсь, он не пострадает — нам удалось ее вытащить и добиться зачисления на фельдшерские курсы. На службе с меня потребовали написать заявление по собственному желанию. Недавно я заметил за собой весьма посредственный хвост. Такого кошмара не было даже во времена Темучжина. Честно сказать, я думаю о переезде за море, но дядя против. Дядя свято уверен, что всех переживет и пренебрегает элементарной безопасностью. Я не знаю, что с ним делать. Ванцзи, молодой господин Вэй, пожалуйста, берегите себя. Мысль о том, что вы в безопасности, очень меня поддерживает».
— Фельдшерские курсы, говоришь… — Вэй Ин принялся доставать из шкафа справочники и учебники, — Лань Чжань, твою девочку надо из этого бардака вытащить, а мы связаны по рукам и ногам мной же!
— Ты не виноват.
— Да я представить себе не мог, что все настолько спятят! И если уж на то пошло, то вытаскивать надо не одну нашу Сунь Юэ, а всю страну! Хорошо же наш цилинчик разгулялся!
— Вэй Ин, это не цилинь. Это люди.
— И нам следует принимать свои ограничения. Мы ничего не можем сделать с этим безумием, но можем вытащить хоть кого-то.
— Да. Это мы можем.
Ну и что, что побег придется устраивать через полмира? У них с Вэй Ином был очень, очень богатый опыт вытаскивания людей из концлагерей и прочих ужасов. Им всего-то понадобилось выстроить логистические линии в обход нескольких разведок. Это было несложно: господа в пиджаках были заняты всецело Холодной Войной и игрой друг с другом.
Так у Лань Ванцзи появилась первая работа. Он служил секретарем в некоммерческой организации «Дети Поднебесной» и не раз, и не два поминал знакомого шведского дипломата по фамилии Валленберг. Человек большого и благородного сердца, он спас десятки тысяч людей, обречённых на смерть, и по злой насмешке судьбы погиб страшной смертью вдали от дома.
Но у Валленберга были связи, были административные рычаги давления, у них с Вэй Ином — только много упорства, злости и желания помочь. И опыт, бесценный жизненный опыт, умение быстро учиться и способность сплачивать людей.
Через полтора месяца из КНР потек первый робкий ручеек беженцев. Разумеется, это была капля в море. Но и эту каплю надо было вытащить, разместить и легализовать, помочь с жильем и работой.
Постепенно вокруг них сложилась сеть взаимной помощи и поддержки, работали в ней не только китайцы, но и те, кому было не наплевать, те, кто застал концлагеря, те, кого возмущало происходящее.
Кончилось тем, что господа из Ми-5 сделали им с Вэй Усянем предложение о сотрудничестве. Лань Ванцзи указал им на дверь.
— Джентльмены, — счёл нужным пояснить Вэй Ин, — нас не волнуют ваше желание уесть красных, мы для этого слишком взрослые. Мы вытаскиваем тех, кому некуда бежать. Пользуясь словами вашего классика, сомкните челюсти, тяжёлые, как камень, и ступайте в монастырь.
— Мы, должно быть, ослышались…
— Вашу мать безначальное дао… Скажу более определенно: в ваш цирк на Темз-хаус, в бордель, в общем, это одно и то же!
Никто и никогда так не грубил английской разведке.
Да что там, никто не посылал ее к черту!
Вторую работу Лань Ванцзи нашел почти случайно: увидел в газете объявление о том, что в маленькую частную студию фехтования требуется наставник с руками из плеч.
Студию держала дочь дипломатов, проживших в Китае почти тридцать лет, очень хорошая шекспировская актриса с типично шотландскими скулами, чуть вздернутым носом и фиалковыми глазами. Увидев Лань Ванцзи, она пришла в неописуемый восторг.
— Неужели я была такой хорошей девочкой весь год, и Санта исполнил мои мечты?
Тогда-то Лань Ванцзи в первый раз подумал, что эта уже немолодая огненная женщина ему кого-то напоминает.
— Нет. Это мне нужна работа.
— Сэр, не разбивайте мне сказку хотя бы пятнадцать минут! Покажите, какими стилями владеете.
Лань Ванцзи и показал. Его работодательница чуть не упала в обморок.
— Настоящее боевое! О Боже! Сэр, скажу честно, вы для нас слишком квалифицированы.
— Для нас?
— Наш актерский молодняк безобразно фехтует. И я хотела найти преподавателя именно сценического фехтования не из числа тех, кого я знаю в лицо. Там требуются совсем другие навыки. Бой в кино требует драматургии, хореографии и эффектности.
— Я научусь.
— Сильно же вам нужна работа. Покажите ещё раз, как владеете шпагой. Пожалуйста.
Лань Ванцзи показал.
— Это же толедская школа! Семнадцатый век! Откуда вы…
— Любовь к истории.
Не говорить же доброй женщине, что Лань Ванцзи прожил в Испании сорок с лишним лет.
…И пока Вэй Ин пьянствовал с великим Веласкесом и на спор с ним писал портреты, Лань Ванцзи нашел общий язык с влюбленным в фехтование инквизитором.
— Боже, Боже! Вы приняты! Может, вы ещё и театр любите, у вас такое фактурное, красивое лицо, вам бы только, — женщина перешла на превосходный китайский, — благородных учёных и полководцев играть. Или драконьих принцев.
— Этот человек доволен своей участью и не претендует больше, чем на роль древа и камня.
— Вы говорите совсем как мамин хороший друг… Стойте… вы похожи, как братья! Его… его звали Лань Сичэнь, и он бывал у нас на приемах. Вы его сын?!
Лань Ванцзи чуть не улетел в космос на собственных ушах.
— Мы родственники, — ответил он уклончиво.
Разумеется, Лань Ванцзи вспомнил, кто перед ним.
Сорок лет назад у английского консула была невероятно красивая и пылкая жена, которой старый и помешанный на приличиях муж был невыносим до кончиков ушей. Зато ей сразу понравился Сичэнь. Так случилось, что старший брат не устоял перед сочетанием рыжих кудрей, красоты и острого ума и несколько лет исправно лазил в посольские окна. Посол делал вид, что не замечает увлечения жены, и на многое закрывал глаза, а некой юной особе — в ту пору семилетней девочке — Сичэнь привил любовь к классической литературе, поэзии и чаю.
— Жаль, что он так рано умер. Проклятая чахотка. Мама вспоминала о нем с большой теплотой до конца жизни. К слову, меня зовут Мэгги. Вы приняты.
Лань Ванцзи было нелегко. Цель любого боя, не суть важно, на мечах или шпагах, — убийство противника, а не красивое зрелище и уж тем более не характеристика персонажей. С Вэй Ином, как и с братом, у них выходил разговор, но…
Но Вэй Ин много лет не сражался на мечах, а найти равного противника было тяжело.
В сценическом фехтовании пришлось серьезно перестраивать собственное мышление и на ходу учиться новому.
— Ваш английский, — сказала ему Мэгги после занятий, — слишком академический и приличный. Сто лет уже так не говорят.
— Разве это важно?
— Важно. Учитель Лань говорит как оксфордский профессор. Наш молодняк психует и делает больше ошибок. Прошу вас, снимите галстук. И фигурально тоже. И меньше слушайте, как говорят дикторы ВВС, они там все старые снобы!
— Я исправлюсь.
Впрочем, противник, даже не равный, а очень хороший, вскоре нашелся.
На одно из занятий по фехтованию пришел ещё один ученик. Высоченный актер сорока пяти лет, говоривший роскошный басом, на лицо страшный, как атомная война, ветеран английской разведки. В кино он играл весь возможный кошмар, а в жизни был добрейшим человеком и очень любил свою жену и трёх сиамских кошек.
— Мэгги отзывалась о вас с большим уважением. Прошу дать мне урок, — сказал человек и встал в безупречно классическую фехтовальную стойку. Лань Ванцзи надел маску и отсалютовал ему шпагой.
— Вперёд!
Это оказалось очень хорошо. Новоявленный ученик Лань Ванцзи был превосходный стратег, отлично умел думать и использовать все слабости противника. Разумеется, он проиграл, что такое двадцать лет опыта против тысячи, но…. Победа вышла красивой и трудной. Удар, удар, финт, выпад, обман, выпад, выбитая шпага!
Молодняк следил за ними, уронив челюсти.
После окончания боя актер снял маску и улыбнулся.
— Спасибо!
Улыбка совершенно преобразила его лицо, и до Лань Ванцзи с запозданием дошло, что ходячий страх и ужас (вот уж кто мог бы играть старейшину Илина в народном сознании, дети, родители и плохие взрослые мальчики попрятались бы под кроватью, стуча зубами), вообще-то, безмерно обаятелен.
— Взаимно.
С тех пор господин артист старался, если был не занят на съёмках в очередном кошмаре, бывать на занятиях хотя бы раз в неделю.
Лань Ванцзи нравилось учить.
— Ты, — говорил ему Вэй Ин вечерами, — спускаешь на детей века агрессии и гусуланьских правил.
— Для агрессии у меня есть ты! — говорил Лань Ванцзи и валил своего неугомонного на шкуру у камина.
После здешнего нового года барышня-арфистка из консерватории — очень хорошая и усидчивая девушка — привела на занятия бывшего возлю… бойфренда.
Больше всего этот самый бойфренд походил на юного и беззаботного Вэй Ина, жизнь которого ещё не поломала война. Открытый, улыбчивый, он норовил рассмешить всех и первый же смеялся над своими ошибками. Каких трудов Лань Ванцзи стоило призвать его к порядку, знали лишь боги на небесах, ну ещё, возможно, христианский Иисус.
Ученик, однако, быстро умел перейти от дурачества к делу, и на вопрос Лань Ванцзи, что ему мешает вести себя также и в жизни, и с другими преподавателями, которые жаловались на его рассеянность, невнимательность и привычку баламутить воду, ответил просто:
— Так вы же объясняете, как нормальный человек, а не как начетчик.
Звали юное не то дарование, не то бедствие Дэвид, и в ту пору он прыгал между не слишком известными музыкальными коллективами. Лань Ванцзи современной ему поп- и рок-музыки не понимал, его прогресс кончился на мюзиклах и тридцатых. Вернее, думал, что не понимал.
Однажды Лань Ванцзи, желая понять, чего все так сходят с ума по «Битлз», попросил объяснить, в чем именно состоит непонятная ему магия.
— Это же очень простая музыкальная форма.
— Вот именно! Это очень простая музыка, которая при этом ни черта не проста.
Ученик Лань Ванцзи запел, сделавшись похожим на кота, который сторожил жирную рыбью голову. Вид у Дэвида сделался откровенно блаженным. Пел он, к слову, хорошо, мягким, лирическим баритоном, вовсе не ожиданным при такой светлой, почти акварельной внешности.
Лань Ванцзи не то что понял всеобщее помешательство, но признал его право на существование.
Как и признал право на существование сумасбродства своего ученика и его привычку выпендриваться. Дэвид очень хотел прославиться, очень много для этого работал, но совершенно не знал, с какой стороны к себе подступиться, а потому пробовал все: театральное и изобразительное искусство, и музыку, и даже работу мима.
— Ну как?
— Вы талантливы. Но музыку я не понимаю все равно.
На Лань Ванцзи посмотрели так, что будь он моложе, то непременно бы решил, что его соблазняют. Кто знает этих европейских детей, благо вокруг царила сексуальная революция, все спали со всеми, и Лань Ванцзи со своей многолетней моногамией чувствовал себя очень старый мамонтом. Даже не так, мамонтовым патриархом, у которого все было.
Вечером его встретил с работы Вэй Ин, и они пошли гулять по центру. Островная зима Лань Ванцзи не нравилась даже больше самого Лондона: снег шел, но быстро превращался в кашу, вдобавок, от сырости начинала болеть спина. Они уже почти дошли до автобусной остановки, как Вэй Ин застыл у витрины Гарри Вильсона, где разноцветными огнями сияли украшения.
Женские украшения эпохи Цин в современном прочтении.
Ожерелье императрицы Фуча, например.
— Глазам своим не верю, Лань Чжань, — казалось, Вэй Ин вот-вот полезет на стенку от негодования, — я думал, они все расплавили и растащили во время штурма дворца Юаньминъянь! Это что получается, оно столько лет лежало в запасниках или у какого-то толстосума?!
Вэй Ину наступили на старый и очень болючий хвост. Лань Ванцзи положил руку ему на плечи и легонько коснулся губами виска, где бешено билась синеватая жилка.
— Это реплика и идея. Успокойся.
И повел его пить кофе.
Так случилось… так случилось, что три сотни лет Вэй Ин был первокласснейшим ювелиром. Его украшения носили красавицы Мин и Цин, и клиенты стояли в очередь за лотосами и облаками, ему не стеснялись давать заказы от двора, пока…
Пока Лань Ванцзи двести лет назад не сломал на ночной охоте за демоническим тигром спину и два года не пролежал бревном.
Слишком много он узнал о том, из-за чего умерла первая императрица Цяньлуна и кому это было выгодно. Само собой, он не собирался молчать.
До него попытались добраться через любимый перстень-печатку, подарок Вэй Ина на годовщину свадьбы. В нем, том перстне, стояли те же камни, что в ожерелье.
После этого Вэй Ин закрыл мастерскую и поклялся, что никогда, просто никогда больше не прикоснется к камням, и ушел учиться на инженера.
— Я спокоен!
— Вэй Ин, прошлое — прошлому. Уймись.
Переходя через улицу, Лань Ванцзи заметил в толпе своего своевольного ученика, но не придал этому значения.
Зря. На следующее занятие Дэвид не пришел.
Лань Ванцзи вздохнул, но продолжил работать. Что бы ни произошло, он не собирался менять себя, а быть сторожем чужой ненависти — увольте.
В начале марта через третьи руки, с помощью музыкального шифра прислала письмо Сунь Юэ.
«Учитель, я не стану обсуждать в этом письме политику. Боюсь, как бы этот листок бумаги не попал не в те руки. Ваша ученица слишком дорожит вами, поэтому будет ныть и жаловаться, как маленькая.
Каждый день я заучиваю устройство человеческого тела, гигиену и номенклатуру лекарств. Это неимоверно тяжело, но я стараюсь. Учеба очень отвлекает от отчаяния.
Учитель, я не знаю, что мне делать. Мама или дедушка, будь они живы, сказали бы, что я дура. Но я так не могу! Не стану перегружать вас лишними подробностями, просто скажу, что доктор Ци, который и устроил меня на курсы, сделал мне предложение. Он хороший и достойный человек, он меня любит, я ему благодарна, но при мысли, что он коснется меня не как друг, а человек, у которого есть на это все права, я… чувствую отвращение и отчаяние. Доктор Ци говорит, что хочет спасти мою жизнь, что я не должна себя губить, что он готов меня ждать столько, сколько понадобится, но… я смотрю на его усики, на его оттопыренные уши и чувствую жгучее отвращение пополам с бешенством.
Мои здешние знакомые говорят, что я поступаю опрометчиво и глупо, и у жены врача есть такие привилегии, которые мне и не снились. Ведь доктор Ци не только вытащил меня из могилы, но и добыл мне инструмент — старое расстроенное пианино, которое я привела в чувство и теперь играю. Уже этого музыканту хватило бы, чтобы построить целый каскад фонтанов, но я не могу пересилить себя и пойти против своих принципов!
С тех пор как доктор Ци открыл мне сердце, его общество сделалось для меня в тягость, и мне кажется, что с каждым днём на моей шее всё туже затягивается петля. Он говорит со мной так, будто замужество — дело решённое, и что у нас обязательно будет двое детей, непременно мальчиков, как я буду играть им на пианино, а после учить… я слышу эти его планы и хочу бить посуду. Мне кажется, и это, конечно, верх неблагодарности, что я сделалась нема и потеряла голос. Нам совершенно не о чем говорить и не о чем молчать.
Во всей этой истории меня поддерживает один лишь человек, и с ней мне всегда есть о чем поговорить. Зовут ее Лю Вэньцзе, она на три года моложе меня, преподает словесность и пишет чудесные стихи о красоте природы. До того, как… оказаться здесь, Вэньцзе начинала приобретать известность как поэтесса. Ничего страшного, в отличие от меня, Вэньцзе не сделала, кроме, пожалуй, того, что превосходно шила и любила моду. Сюда она привезла альбом своих фотографий, и как же я жалела, что всю жизнь была сухарем. Вэньцзе одевалась со вкусом, а ещё любила драгоценности. Все её грехи заключались в том, что она смела заступаться за тех, кому не повезло, и носить длинные волосы. Перед приездом сюда Вэньцзе обрили чуть ли не налысо, и она ходит сейчас колючая, как ёжик.
Познакомились мы нелепо. Меня вызвали к начальству. В кабинете сидела госпожа Гао Хун вместе с дочерью, обе важные, как жабы.
Удивительно, должно быть, врачи ошиблись. Когда я уезжала, Сюй Мэй еле ходила, а теперь благоухает, словно цветок пиона. Мне предложили написать симфонию (разумеется, издавать и исполнять её должны были под именем Сюй Мэй) и тем облегчить свою участь.
От меня ждали цивилизованного разговора, но я так вспылила, так разозлилась, что забыла всякое человеческое достоинство, вылила на голову госпожи Гао графин с водой и очень холодно сказала, что мои услуги стоят столь дорого, что всех денег госпожи Гао не хватит.
— Тогда ты сгниешь здесь, дрянь!
Я не помню, как дошла домой. Я чувствовала странную, почти опьяняющую свободу. Дома до меня наконец дошло, что я натворила и как вас подвела. Меня едва не охватила истерика, и чтобы не лишиться рассудка, я стала играть так и не давшуюся мне девятую симфонию Бетховена.
Тут-то я и поняла, в чем была моя ошибка. Я играла слишком гладко и салонно, я не слышала, насколько отчаянный вопль к небесам заложен в этой музыке. Эта ночь даже для чистой и мужественной бетховенской души, которая прозрела, сколь пусты небеса на самом деле, была чересчур.
Играла я безобразно. Руки не слушались и заплетались, но с каждым ударом я понимала все яснее: дальше будет лишь хуже. Я уже перешла к финалу, как вдруг услышала недоуменное:
— Ничего себе! Это кого же здесь хоронят?
Этого хватило мне, чтобы выпрямиться, перестать изображать слизь и выглянуть в окно.
— Мое будущее, — только и смогла сказать я. Через минуту я поняла, что на меня смотрит девушка, ещё через минуту — что она очень славная, а под конец до меня дошло, что она одета слишком легко и может заболеть. Я хотела было дать ей платок… у нас со здешними обитателями образовалось что-то вроде круга взаимопомощи и солидарности. Она показала мне язык и рассмеялась.
Этого хватило мне, чтобы понять: рано опускать руки. Жизнь есть даже здесь.
Ведь пока есть такие люди, как Вэньцзе, есть и надежда.
Она гораздо лучше и смелее меня, она не стесняется спорить, даже если ее могут лишить пайка. Она никогда не глотает обиды, и, честно, я удивлена, как Вэньцзе с ее-то бешеным нравом до сих пор жива.
Я очень хочу отблагодарить ее за то, что она, сама того не ведая, спасла меня. У меня есть немного денег, а один ювелир — его отправили за то, что был слишком умный и задавал вопросы к одной книжке — в обмен за помощь его жене с артритом предложил сделать кольцо с жемчугом. Безделица, конечно, но… я слишком хочу порадовать Вэньцзе.
Мое сердце радуется, когда я вижу ее. Одно ее присутствие разгоняет и тучи на небе, и мрак в моей жизни. Учитель, Вэньцзе, конечно, болтушка, но она тот человек, которому я могу играть свою музыку. Она чудесно слушает, и благодаря ей я смотрю на ноты без отвращения. Пожалуй, мне нечего больше желать.
Я знаю, что решение могу принять только я. Но… напишите хоть несколько слов. Спасибо вам, вашему брату, вашему дяде и доктору Вэю. За все.
Сунь Юэ».
Лань Ванцзи захотелось напиться пятый раз за всю свою бесконечно долгую жизнь.
— Лань Чжань, Лань Чжань, наша девочка вообще из шкафа вылезать собирается?
— Она этот шкаф не сознает.
Подумав, Лань Ванцзи вывел на бумаге иероглифы, которые шаг за шагом сложились в предложения: «Благодарность — плохой фундамент для брака. Твой долг доктору Ци не отменяет того, что у тебя есть более важные обязанности: перед самой собой. Забудь слово «долг», его используют, чтобы сажать людей на цепь и в клетку. Делай, что хочешь лично ты. И будь с тем, кого ты любишь. Любовь даёт силы там, где не остаётся ни благодарности, ни почтительности, ни долга».
— Хорошие слова, гэгэ, — сказал ему Вэй Ин и положил голову на плечо, — нашу девочку пора оттуда забирать. И эту звёздочку родной поэзии тоже.
— Всю страну надо забирать, — повторил Лань Ванцзи ставшую привычной шутку.
— Всю не заберём. Надорвёмся. Но этих двоих… давай подумаем, как это можно сделать?
Оставалось надеяться, что созданная ими сеть и брат не подведут.
Весна прошла в тревоге: одна из ячеек сети провалилась. Чтобы не подставить никого под пытки и высшую меру, члены ячейки отравились цианидом или мышьяком. На полтора месяца связь потеряли, а потом связистка прислала сообщение: у них либо крот, либо предатель. Высчитывать и разоблачать перебежчика с другого конца континента, равно как и придумывать провокацию и держать связь через телеграммы и шифр, оказалось тем ещё опытом. Лань Ванцзи забыл, когда спал больше пяти часов. Он отлично умел отключаться от автоматических мыслей, всплывающих в мозгу, но стоило только подумать, чем рискует брат и все те люди, что работали на них, и что с ними всеми сделают, если провалится ещё часть сети, как сна не оставалась ни в одном глазу.
Вероятность оставалась очень высокой, потому что всё держалось на взаимовыручке, знакомствах и горизонтальных связях, да и их сотрудники даже близко не были супершпионами из дешёвого боевика.
Предателем оказалась вдова бывшего консерваторского коллеги Лань Ванцзи. От разбирательств и неизбежной расплаты эту женщину спасла смерть от склероза.
— Что-то здесь не так, гэгэ, — сказал Вэй Ин, прочитав ее историю болезни и протокол вскрытия, сделанный на свой страх и риск штатным врачом ячейки, — ещё полгода назад это была совершенно здоровая женщина. Склероз не может так спрогрессировать за полгода.
— Здесь ты прав.
— Лань Чжань, здесь явная неувязка. Зачем руководителю ячейки сдавать собственных людей, особенно после семи успешных операций? У неё же просто не было мотива.
— Ты хочешь сказать…
— Что это очень странно. И либо госпожу Тун подставили, и крот до сих пор роет лапами землю, либо здесь что-то ещё. Жаль, что тело кремировали, а меня не было на вскрытии.
— И что бы это тебе дало?
— Хотя бы понимание общей клинической картины болезни. Мне не нравятся ее показатели железа и электролитов, из тётушки Тун будто все соки выжрали.
— Я напишу брату.
— Напиши, а то мы скоро поседеем с такой жизнью.
В конце мая им сделал предложение представитель «Красного креста».
— Вы занимаетесь тем же делом, что и мы: спасаете жизни. Почему бы нам не объединить свои усилия?
— Мы подумаем.
Уже не цитата из Шекспира. Лань Ванцзи пошел заваривать себе чай и наливать Вэй Ину вино.
— Что ты скажешь?
— Гэгэ, я не знаю. За те годы, что я штопаю людей, об этих господах говорили мало хорошего. Они действительно оказывают помощь и лечат, у них есть связи и возможности, но…
— Но?
— Но если меня попросят назвать самую эффективную разведку в мире, этих товарищей я бы поставил на первое место. Они очень хорошо работают, они превосходно умеют считать деньги, они гибки, как не всякая олимпийская гимнастка, у них отличный рекламный отдел, а про их талант влезть в чью угодно задницу на научных конференциях рассказывают неприличные анекдоты. Им что-то нужно от нас. Ненавижу эти поигрушки разведок!
— Мгм. Ты не можешь поставить этих людей у Стены Правил.
— Гэгэ, пожалей стену! Тамошняя ассамблея разобрала бы ее по кирпичику, прикрылась бы международным правом и уставом ООН, да так, что твой брат им был бы должен на тридцать рождений вперёд! А их нынешний глава — тот ещё жук! Положи ему палец в рот — он откусит тебе всю руку!
— Мгм. Зачем Вэй Ину рот чужого мужчины?
Они рассмеялись. Эта игра в легкомысленного юнца и ревнивца была привычна и нравилась им обоим.
— Ещё вопрос, пустят ли их наши упыри, и не потеряем ли мы драгоценное время?
— Ты прав.
К концу мая они не отличали день от ночи.
Мысль поехать развеяться на природу оказалась спасительной, благо как раз в это время проходил один из музыкальных фестивалей. От здешней музыки у Лань Ванцзи вяли уши. Вэй Ин ослепительно улыбался всему свету, выбил в тире огромного медведя, сказал: «Это тебе, гэгэ» и пошел кишеть в радостно вопящую толпу молодёжи, которая явно собралась бить стёкла в отчем доме.
— От песен моей Чэньцин у всех вяли уши, а я всего лишь в очередной раз опередил свое время и изобрел рок на тысячу лет раньше!
Лань Ванцзи поморщился.
Ему нравился идейный посыл: долой эту вашу холодную войну и лицемерие, отвалите уже от Вьетнама, но воплощение! Воплощение годилось только на то, чтобы поднимать мертвецов и очень злых узников концлагерей.
Лань Ванцзи выскользнул из толпы… и напоролся на Дэвида. Который выглядел как звезда викторианского борделя для господ с пристрастиями к лошадке Беркли.
— О, учитель Лань любит рок?
— Учитель Лань расширяет горизонты. Вы здесь выступаете?
— Уже отыграли сет! У меня скоро должен выйти альбом, и это будет бомба! Да что там, пушка! Не хотите выпить в мою честь?
— Я не пью, — строго сказал Лань Ванцзи.
— Жаль. Мы ещё будем играть завтра, приходите послушать.
На свой страх и риск Лань Ванцзи пришел.
Вся его конфуцианская душа так и жаждала сбежать, потому что пришедшие на концерт зрители в коже не ведали стыда и вели себя как любовники в спальне.
Дэвиду, казалось, ничего не жало. Наоборот, он наслаждался и собой, и происходящим.
Лань Ванцзи попытался тихо уйти.
Вот именно что попытался. Дорогу ему преградил слегка нетрезвый бывший ученик.
— Слишком для ваших стандартов скромности?
Ага, особенно когда красивые молодые люди снимают батистовую рубашку под семнадцатый век и остаются в одних кожаных штанах.
«Безначальное дао, — взмолился Лань Ванцзи, — помоги мне выжить посреди этой смертной любви».
Дэвид откровенно ел его глазами и ждал ответа. Да что там, вел на него охоту.
Чувствовать себя дичью Лань Ванцзи не любил.
— У нас так не принято.
— При всем уважении, учитель Лань, но у вас комми людей жрут. А тут люди всего лишь расслабляются. И вам тоже не помешало бы расслабиться. Если что, я знаю, что вы по парням.
— Я тоже это знаю. И у меня есть супруг, — холодно отрезал Лань Ванцзи. Дэвид замер, будто облитый ледяной водой.
— Оу. Оууу. Неловко вышло. Вот так всегда, самые красивые мужики уже заняты! Стойте, у вас же Конфуций осуждал это дело?
— Да. Но поправка Лабушера действует до сих пор. Принимал ее не Кун-цзы. Вы сильно рискуете.
— Вы тоже.
— Я иностранец.
— Нет, у вас, что, правда женят? И это не сюдо, не любая другая дрянь?!
Точно смутившись происходящего, Дэвид натянул рубашку.
— Женили.
Что у фуцзянских союзов было множество подводных камней, Лань Ванцзи не сказал. Слишком ему нравилось видеть выражение шока на красивом и почти кошачьем лице.
— Понятно. Ваш муж наверняка такой же породистый зануда, как вы. Если захотите развлечься с третьим… ну знаете, хороший левак укрепляет брак, вот мой телефон.
В руки Лань Ванцзи лег лист бумаги с телефонным номером, написанным губной помадой.
— Я не пожалею. Вы тоже.
— Мгм. Нет, — отказал Лань Ванцзи со всей определенностью.
И нет, не потому что был дремучий однолюб. Он бы никогда не разделся перед чужими, хотя и носил каждый из своих тридцати трёх шрамов с той же гордостью, с какой ещё молодые ветераны Второй Мировой свои ордена.
Вэй Ин ради него пошел учиться на врача. Вэй Ин не желал принимать, что любовь к нему стоила всех мучений, хотя когда-то сам без колебаний лег под нож Вэнь Цин.
Дома Лань Ванцзи подняли на смех.
— Ну, у мальчика хороший вкус. Я бы на его месте тоже на тебя запал.
— Ты уже.
— И давно! Лань Чжань, если тебе хочется трахнуть этого красавчика, я не возражаю.
Такое отсутствие ревности было почти оскорбительным, но Лань Ванцзи отлично знал, что нужно отвечать.
— Только вместе с тобой.
— Гэгэ, зачем мне посторонний балбес, который даже великой чумы не видел?! Я о другом. Ты не моя собственность. И ты свободный человек.
— Только вместе с тобой.
— А если я захочу пропесочить это юное дарование на тему венерических болезней? В меня вчера в госпитале рыдали акушерка, гинеколог и венеролог. Я такого наслушался, что жажду устроить просветительство. И научный блуд! Ну пожалуйста!
— Все, что захочет Вэй Ин.
Следовало отдать Дэвиду должное: когда ему позвонили и томнейшим голосом предложили приехать рассматривать старинные гравюры, он согласился не сразу. Наверное, чуял подвох.
Вэй Ин стоял с таким лицом, будто собирался начать гнусно хохотать в голос.
— У нас очень, очень редкое собрание.
На свое предполагаемое соблазнение Дэвид вырядился, как на прием в посольстве, и даже набриолинил волосы.
— Заходи домой, лапуля!
Ничего не подозревающего молодого человека втащили в комнату через порог.
Во имя просвещения и науки Вэй Ин сегодня вырядился, как дорогая куртизанка эпохи Мин, и набелил лицо. Лань Ванцзи сразу стало жалко своего бывшего ученика: когда Вэй Ин был в ударе и его несло по волнам вдохновения, от этого выли все.
Несчастный Дэвид побледнел, но не отступил.
— Чем займёмся, красотка?
И где он только набрался этой пошлости?
Лань Ванцзи с трудом удерживал равнодушное выражение лица.
Особенно когда Вэй Ин швырнул свою сегодняшнюю жертву в кресло.
— Как чем? Половым воспитанием. Скажи-ка, красавчик, ты давно сдавал анализ на инфекции, передающиеся половым путем?
— Да я чист, как младенец в первый день творения!
— С образом жизни рок-звезды? Не уверен. Есть такая штука, как сифилис, и знаешь, лапуля, она лечится тяжело, долго и унизительно. А ещё есть ваша привычка колоться одной иголкой и много ещё чего. На твоём месте я бы сдавал анализы раз в три месяца или завёл бы себе симпатичного мальчика… Все одно лучше, чем протрахать последние мо…
— Так вы что, — Дэвид взревел как раненный бык, — считаете меня пидорасом, а сами наряжаетесь в женские шмотки?! Знаете что, это нихера не смешно!
— Сидеть! Молодой человек, вы отвратительно учили в школе биологию. Кажется, мне придется объяснять элементарные вещи. Юное дарование, ты хоть презервативы с собой таскаешь?
— Они неудобные и ощущения не те! Да это как розы в противогазе нюхать! Так, с какой стати я вообще оправдываюсь?! Что вы прицепились ко мне, как католическая монашка?!
— С того, что я сопьюсь на своей работе и с такими пациентами! Или ты, бестолочь безголовая, никого, кроме матросов в порту Темзы, не трахал?!
— Вот не надо трогать наших английских моряков и флот ее величества! У меня там дядя служил! И он хотя бы одевался по-человечески!
— Солнышко, тебе рассказать про дело весёлых трансвеститов?! Или про ваши веселые английские морские традиции: ром, розги и обрезанные рукава в плохом смысле этого слова?
— Так все про это знают!
— Не все знают, что инспектор и судья были из наших. И тоже были не прочь надеть платья с декольте. Чего ты думаешь, Фанни и Стеллу оправдали?
— Да неужели судья был пидорасом?
Неловкость и абсурдность происходящего переплюнули обеих кэролловских Алис. Сначала начал хохотать Вэй Ин, потом Дэвид. Лань Ванцзи наслаждался представлением.
Что здесь скажешь, он не только любил, когда Вэй Ин изображал томную викторианскую барышню в обмороке, но и исполнял номер: воплощение хаоса показывает новообращённым адептам, как родину любить.
— Это что, что-то вроде посвящения? Вы бы сказали хоть, а то я чувствую себя с бриолином, как полный…
— Терракот?
— Что-то вроде того.
— Так умойся. В конце концов, мы тебе обещали коллекцию неприличных гравюр.
— Только коллекцию?
— Мгм. Иногда гравюра — это просто гравюра.
Вэй Ин и впрямь за тысячу лет — и это был страшная, постыдная, известная всем тайна — собрал богатейшую коллекцию весенних картинок на всех известных ему языках. Лань Ванцзи особенно ценил фламандские, изображавшие испанского монарха в позе «наш душка Петен не встаёт с колен».
Когда оторопь спала, лекция о том, как весело трахались во всем мире в минувшие века и чем при этом болели, продолжилась с неподражаемым врачебным цинизмом и подробностями, о которых Лань Ванцзи в силу собственного дремучего единобрачия не подозревал.
— Да быть того не может! Да человек в такую позу не завяжется!
— Ну… при должной тренировке и растяжке…
— И почему у меня такое чувство, что вы док, это все лично видели?
— Как тебе сказать, лапуля… временами даже щупал!
О снах с Биченем в главной роли и некоторых их экспериментах Лань Ванцзи предпочел ничего не сказать. Все же для настолько непристойных вещей эта английская роза была слишком невинна.
К концу импровизированной лекции взглядом налакавшегося валерьянки кота смотрели уже на Вэй Ина. И за это Дэвиду хотелось дать хорошего пинка.
— Вы классные оба. Точно нет?
— Нет.
— Совсем нет. Лапуля, заведи себе постоянные отношения. И с одним-то человеком порой не знаешь, чего делать.
— Жаль. Но зато я придумал идею концептуального альбома: Сатана в аду изобретает презервативы. И ни слова, что их придумали древние римляне!
История могла тем и закончиться, но через неделю на работу к Вэй Ину упал урожай больных с того самого фестиваля со страдающим продюсером во главе.
Дальнейшее Вэй Ин пересказывал в лицах.
— Нет, это не группа, это имбецилы в стадии дебильности! Ударники — раздолбаи, только и могут, что трахаться на установке! Про нашего вокалиста я молчу, рот он использует не для того, чтобы петь!
— Но-но, полегче, Вилли!
— Какое полегче, Дэйв! Ты прикапываешься к любому партнеру по сцене! Мэйл, фэмейл, кэмэл, какая в жопу разница?!
— Никакая, я проверял.
— А-а-а-а! Пресвятая дева Мария, уеби этого пидораса! Порко Мадонна, за что мне все это!
— Себ! Не ори на весь госпиталь.
— Я не ору! Я молюсь! Я ирландец, черт тебя побери! Впрочем, ты, Дэйви, ещё ничего! Особенно по сравнению с нашим гитаристом, которого выеб басист!
— Вот не надо, не выеб, а нежно трахнул!
— Я, конечно, все понимаю, но ничего, что здесь стоит вот эта китайская рожа в халате?! Эй, позови врача!
— Я врач.
— О, привет, док. Я, конечно, в курсе, что вы хирург и все такое про моногамию, но вы свой человек… Короче, мы всей группой хорошо потрахались.
— Это к венерологу. Но сначала лучше к терапевту.
— Что?! Док, не будьте сволочью, мы и так проебались по самое некуда.
— Насколько некуда?
— Вам Дэйва-младшего показать? Так я предлагал, да вы меня послали! Сыпь у всех нас. И чесотка. И… будьте человеком, выпишите пенициллин!
Вэй Ин выдержал паузу, а потом послал медсестру за лучшим в госпитале венерологом, которая была в Африке и видела все.
— Джентльмены, прошу сдавать посевы, соскобы и мазки.
Горе-рокеры чуть от неё не сбежали через балкон, но вот беда, это был четвертый этаж. Всю эту историю Вэй Ин пересказывал в лицах так уморительно, что Лань Ванцзи радовался, что дядя и брат этого не видят. Дядю при виде рокеров и девичьих мини-юбок точно бы хватил удар.
В июле Дэвид вернулся на занятия посерьезневшим. Никаких неподобающих намеков он не делал и вёл себя почти образцово. Лань Ванцзи нарадоваться на него не мог, пока через две недели к нему не подошли после занятия.
— Сэр, — Дэвид так волновался, что ходил чуть ли не вприпрыжку, — я тут узнал… я тут узнал, из какой жопы вы с доком сбежали. Эти ваши комми хуже нацистов.
— Я знаю.
Как неизбежно хуже любая жертва, ставшая палачом и мстящая за годы унижений.
— Сэр, не подумайте, что я хочу только языком почесать. Я… я знаю, чем вы с доком занимаетесь.
— Откуда?
— От одного горячего парня из Цирка. Вас с доком там терпеть не могут. Знаете, сколько вас костерили, пока мы не трахались? Почти полтора часа.
Какое трогательное, а главное, печальное вожделение.
— Это не моя печаль.
— Скажете ещё. Сэр, я… я хочу помочь. Помните, я говорил, что мой дядя служил? Он ушел в торговый флот и может провозить тех, кого надо, под видом матросов.
— Это его личное предложение?
— Да. Ведь для вас транзит из гнезда в порт или на границу — самое опасное, верно? А здесь все по документам чисто. Что скажете?
— Мы подумаем.
Это казалось идеальным вариантом. Лань Ванцзи достаточно провалился во все это, чтобы понять: совсем без привлечения возможностей чужого государства и его разведывательных служб они не обойдутся. Значит, надо было читать мелкий шрифт и сразу ставить очень жёсткие условия.
В говорильне прошли весь август и сентябрь.
Разговоры никогда не были сильной стороной Лань Ванцзи, а Вэй Ин от человеческой глупости и упертости начинал беситься.
Но им надо было вытащить своих людей. А потому Вэй Ин терпел, ходил на встречи, прихватив для верности ещё и зубастых юристов, и торговался, как юньмэнская хозяйка, за каждый лян.
— Сейчас бы сюда твоего брата… — говорил он, кладя голову на плечо Лань Ванцзи.
— Брат далеко. Мы справимся.
Вэй Ин очень уставал. Кроме работы в госпитале и в «Детях Поднебесной» он пытался доискаться до правды в смерти той женщины.
— Что-то здесь не так, — в очередной раз повторил он, глядя на выписку и назначения, — в нормальных условиях такого реактивного развития быть не может…
Точно в насмешку, по радио передали концерт выдающегося китайского композитора госпожи Гао Хун. Негромко зазвучало фортепьяно, вступила скрипка. Рассчитанная и продуманная музыка расслабляла и дарила удовольствие внутренней тишины.
Лань Ванцзи в который раз подумал, что гениальность — это своего рода раковая опухоль. Она подчиняет себе всю человеческую жизнь и подчистую выжирает личность, оставляя людям ошмётки того, что могло бы так называться.
Подумал — и устыдился.
Тысячу лет рядом с ним шёл человек, который выдерживал бремя собственного острого и гениального ума и поступал, как должно.
Что тогда, в первой жизни, Вэй Ина сожрали четыре великих ордена при полном одобрении жадных и слепых — это разговор отдельный.
Вэй Ин не ломался и обе свои жизни светил другим, и не жрал доверчивых, слабых и юных, а помогал им выйти на дорогу.
Любого человека определял его выбор, а не кровь и не задатки.
Концерт кончился.
— Знаешь, что я думаю, — Вэй Ин ударил себя по голове, — мы с тобой дураки. Твоя профессор Гао была в этом деле с самого начала. Она ездила к Сунь Юэ, она знала вдову из той ячейки. Надо написать твоему брату, пусть проверит, но осторожно!
— А способ? Как у неё вышло вылечить дочь?
— Да чтоб я знал! Но здесь точно ничего хорошего.
В середине сентября пошёл первый корабль. Через десять дней из Калькутты пришла телеграмма: двое матросов умерли в пути от разрыва сердца и были похоронены в море.
— Как такое могло случиться? Тридцать лет рановато для инфаркта!
Лань Ванцзи написал брату. Тот не ответил ничего обнадеживающего.
«Боюсь, письма могут перехватывать».
Кончилось тем, что в конце октября Сичэнь в самом прямом смысле свалился им на голову. Точнее, выпал из камина, весь в саже.
— Цзэу-цзюнь!
— Нет, я голодный призрак без денег, документов и определенного места жительства. Я ее вытащил, Ванцзи!
С этими словами брат попытался рухнуть в обморок: десяток подряд талисманов мгновенного перемещения вытянут силы из кого угодно. По счастью, у Вэй Ина лежали нужные лекарства в аптечке, а у Лань Ванцзи хватало ци, чтобы поделиться.
До него не сразу дошло, что брат говорил о Сунь Юэ.
— Где она? — спросил Лань Ванцзи, едва брат открыл глаза.
— В Таиланде.
— А дядя?
— В доме скорби уже почти год и счастлив от того, какие замечательные люди с ним лежат. Выходить не собирается, они читают друг другу лекции и дерутся из-за комментариев к легистам и речам Лао-цзы.
Лань Ванцзи понял, что ничего не хочет об этом знать. Вэй Ин, заметив на лбу брата большую шишку, выдал ему обезболивающие. Сичэнь посмотрел на него укоризненно.
— Молодой господин Вэй, вы слишком верите в прогресс.
— Еще скажите, что я же заклинатель, и я вас стукну. Цзэу-цзюнь, вы сейчас кошку за лапу не удержите.
— Не удержу, — покорно согласился брат и с видом великомученика выпил таблетку, — мне пришлось уходить в спешке. Я много наследил.
— Насколько много?
— Как в Нанкине.
Вэй Ин присвистнул. Лань Ванцзи строго на него посмотрел.
Они оба знали за Сичэнем привычку до последнего пытаться решить дело миром и договориться, но когда все увещевания не срабатывали… когда увещевания и иные меры не срабатывали, из мягкого и очень спокойного брата Лань Ванцзи лезла помесь крокодила с государственным служащим. Представление Сичэня о должном и морали падали куда-то в Диюй, крокодил говорил «Цап» и потом долго страдал, выковыривая из зубов японские ордена или маньчжурские украшения.
Последний раз крокодил выступал в Нанкине. Японское командование и часть армии этого не пережило. Брат тогда попытался в очередной раз уползти в затвор, размышлять о собственной ужасности и нецивилизованности, но был пойман дядей и Вэй Ином, которые на разных языках ему сказали одно: все правильно сделал.
— Я, как вы оба знаете, не люблю насилия. И я не оценил попытки меня убить. Вы оба были правы: та женщина связалась с демоном.
— Демону хватило наглости сожрать вас?
— Не наглости. Дурости.
— Мгм. Госпожа Гао жива?
— Да. Без демона она ничего не сможет.
— То есть, чтобы спасти свою дочь мадам заключила сделку… мы зря оставили её в живых. Она слишком дёшево отделалась.
— Молодой господин Вэй, вытащить деву Сунь и ее подругу было важнее. Эта женщина сама себя уничтожит. Вдобавок, революция всегда пожирает собственных детей.
— Тем более, вы вырвали ей все зубы.
Придя в себя и отмывшись, брат затребовал все бумаги и договоры, понял, что к чему…. И пошел выгуливать своего крокодила.
— Добрый вечер, господа.
Английские чиновники и дипломаты снисходительно переглянулись. Они полагали, что в их загребущие руки попал очередной молодой идеалист, которого можно либо усыпить трескучими словесами, либо заставить работать на себя.
Наивные люди. Они не учли того, насколько хорошо Сичэнь ориентировался в привычной обстановке, а главное, что мастерством демагогии, забалтывания и идейно крепкого речекряка брат владел изумительно.
— Господа! Воплощение и реализация наших общих намеченных планов требует уточнения принципиальных позиций.
И так минут на сорок. Лань Ванцзи засекал намеренно и ни разу, ни разу за всю речь брат не повторился.
К концу встречи англичане неуютно заёрзали на стульях.
— Знаешь, гэгэ, по-моему, до них дошло, — Вэй Ин тихонечко хрюкнул ему в плечо, — что их всех сейчас нежно поимели. Завтра ведь ещё придут.
— Ты прав. Уймись.
После встречи брат выглядел довольным, как хорошо отобедавший вампир. Едва двери закрылись, он откинулся на спинку стула.
— Вы оба молодцы и многое правильно сделали. Это при том, что молодой господин Вэй ненавидит идиотов, а с тобой, Ванцзи, невозможно говорить о политике. У меня один вопрос: как эти господа до сих пор живы?
Вэй Ин легкомысленно засвистел и достал свою папку:
— Нууу… я рисовал политические карикатуры.
— Да?! А посмотреть можно?!
— Нет! Там похабщина и ересь!
— Молодой господин Вэй, вы хотите смутить человека, который становился четырежды отцом?
Над карикатурами Вэй Ина брат смеялся, а потом погрустнел.
— Рисунок смешной — ситуация страшная.
Домой они вернулись, когда уже стемнело. Телефон разрывался: звонил смотритель с Хайгейтского кладбища.
— Ваш буянит.
Лань Ванцзи переглянулся с Вэй Ином.
Вообще, это была епархия местных, и лезть туда не следовало хотя бы из вежливости, но…
Но одного своего покойника англичане скинули на них с большим удовольствием.
— Поехали.
Кладбище Хайгейт Лань Ванцзи недолюбливал за буржуазность и возведенную в культ благопристойность. Только могилы викторианских чудаков не давали Хайгету заюронзоветь и превратиться в что-то совсем тошнотворно-сиропное. Чудаки… и тот, за кем они пришли сегодня.
— Где он? — спросил Лань Ванцзи.
— Да на крыше склепа! Где же ему ещё быть?!
На крыше склепа какого-то промышленника в свете полной Луны буйствовал Карл Маркс в наполовину расползшемся костюме.
Обычно почтенный бородач вел себя тихо, но перед днём рождения Вэй Ина и перед первым мая впадал в буйство, орал, изводил здешних насельников экономическими выкладками и требовал повесить Ленина, Сталина и лично председателя Мао, потому что…
— Эти упыри поняли меня через задницу! Чем они читали «Капитал»?! Я не это имел в виду!
Герр Маркс буянил, как весь орден Цинхэ Не вместе взятый.
И нет, вопреки собственному безнадёжно мёртвому состоянию, он ухитрялся оставаться в своем уме.
Вэй Ин вытащил из рюкзака вервие бессмертных.
— Дед, иди уже пей таблетки!
— Попрошу! Гнусный представитель класса эксплуататоров не задушит свободную экономическую мысль!
Вэй Ин прикрыл лицо.
— Эксплуататор?! Я, вообще-то, сын слуги!
— Да мне, думкопф, плевать!
За Марксом пришлось побегать. Старик был в ударе, костерил китайское и советское правительства и требовал, чтобы ему вернули жену и милого друга Фрица.
Но добрейшая баронесса фон Вестфален пребывала в раю, а друг Фриц слишком верил в ад. Маркс не верил ни во что и скитался по посмертию, раз в полгода выбираясь на поверхность.
Когда они с Вэй Ином его закопали, кладбищенский смотритель передал награду от королевы.
— Нам не нужно.
— Не обижайте тётушку Бесс, это же почти как рыцарское звание! Как же приятно смотреть, когда работает профессионал!
В их пригород они с Вэй Ином добрались лишь утром и очень удивились, увидев возле дома мотоцикл, а в самом доме — Дэвида, с видом откровенно блаженным. Если не сказать — затраханным.
— Учитель Лань, а что же вы не сказали, что у вас такой красивый старший брат?
— Вы не спрашивали.
— А ведь я вас ждал, документы от дяди привез, на репу с парнями не пошел…
— Мгм. Не думаю, что вы многое потеряли.
Казалось, Дэвид вот-вот лопнет от самодовольства.
«Или остались внакладе», — так и хотелось сказать Лань Ванцзи, но он щадил брата, которого происходящее изрядно смущало.
Зато не щадил Вэй Ин.
— Старший брат, — от этого обращения у Сичэня дернулось ухо, — надеюсь, этот английский цветок сказал, сколько ему лет? Вы бы хоть паспорт или права попросили!
У старшего брата Лань Ванцзи за тысячу прожитых лет выработалось одно железное, да что там, чугунное правило, которое никто и никогда бы не посмел поместить на Стену: никогда и ни при каких обстоятельствах не связываться с теми, кто моложе двадцати пяти, неважно, речь шла о мужчинах или женщинах.
И Вэй Ину он отвечал сначала весело, а потом с ледяным пониманием человека, которому опять наврали в важных для него вещах:
— Конечно, двадцать се… вы солгали мне, молодой господин?
— Док! Ни слова! Не ведите себя, как единоличная сволочь! Или у вас таки весёлый тройничок?! Ну так Господь наш Иисус велел делиться!
— Да я не против. Но, лапуля, я не трахаю детей.
— Каких детей, мне двадцать!
Старший брат позеленел.
— Называется, сели разбирать ноты…
— И как разобрали! Вот только не надо изображать из себя жертвенную лань!
Брат съежился ещё больше. Сичэнь терпеть не мог прямой агрессии. На выручку пришёл Вэй Ин, у которого так и свербело продолжить половое воспитание:
— Лапуля, ты попал!
— С чего бы это?!
— Да с того, что у нас, в отличие от вас, с этим строго: либо потрахались и женись, либо иди голым в клетку для свиней.
— Жопа, я на это не подписывался!
— Лапуля, незнание закона не освобождает. Придется тебе идти в наложницы, а то старший брат повесится либо в монастырь уйдет.
— Ну и пойду.
Дэвид понимал, что его пытаются взять на слабо, но… но велся, как в прежние времена Цзинь Лин и Цзинъи вместе взятые. Устоять перед таким представлением было невозможно.
Брат перестал изображать стыд и вернул на лицо привычное улыбающееся выражение, но глаза…
Глаза Сичэня горели предвкушающим огнем. «Ну вы и негодяй, молодой господин Вэй», — так и говорил весь его вид.
— Эээ… Лапуля, ты хоть мелкий шрифт читай. Наложница или наложник — это не жена. Тебе придется вставать в пять утра, угождать всем в доме, носить не древовидные, а молочные пионы, прислуживать за столом хозяину и хозяйке, но главное — развлекать гостей и не ревновать к другим. А ещё, как тебе сказать… На самом деле, мы бессмертные даосы, и нам тысяча лет, а эти двое — так и вовсе сыновья драконьей царевны.
— И что?! — воинственно спросил Дэвид. Вэй Ин продолжил играть на грани фола, вовсю измываясь над бедным юношей.
— Лапуля, ты биологию в школе учил?
— Драконы, — торжественно подсказал Лань Ванцзи, — это змеи.
— А у змей… ну ты понял. Добро пожаловать в клуб бронированных и чешуйчатых. Тебе понравится, обещаю.
До Дэвида дошло. От испуга он разом побледнел и попятился.
— А назовем мы тебя, чтобы дядя не ворчал, наложница Бо!
— Не наложница, а вторая супруга, — вмешался брат, который начал получать от происходящего удовольствие, — ибо молодой господин произвел на этого скромного глубокое… впечатление своими многочисленными талантами.
Иногда в старшем брате Лань Ванцзи поднимало голову наимрачнейшее чувство юмора человека, который не только пережил все императорские династии Поднебесной, но и разбирался с неизбежными последствиями очередного отзыва мандата неба.
Ученик Лань Ванцзи всех этих тонкостей и обстоятельств, само собой, не знал, но кажется начал сознавать, с кем это он развлекался всю ночь напролет.
— Док, при всем моем уважении, идите со своими ролевыми играми в жопу! Я на это не подписывался! — сказал Дэвид и вылетел из дома на первой космической, взметнув за собой ворох бумаг. Эффектному уходу, правда, помешала виляющая походка, но кого волновали такие мелочи?
Лань Ванцзи принялся поднимать бумаги. Мысленно он хохотал, как гиена.
Старший брат, наконец, ожил.
— Хулицзин, яогуаи, оборотни, гули… По сравнению с вами, молодой господин Вэй, все это ничто!
— Можно подумать, вы против.
— Я — за, хотя вы тот ещё упырь!
— Паспорт не забудьте спрашивать.
Вэй Ин не мог и не хотел промолчать. Брат всем своим видом изображал снисхождение к порокам ближних.
Три дня спустя Лань Ванцзи нашел в гостиной рисунок, изображавший Дэвида не вполне в приличном виде: японское кимоно на голое тело. Лань Ванцзи предпочел сделать вид, что ослеп и оглох.
— Ничего не могу поделать, Ванцзи, — покаянно признался брат, — я остался под впечатлением и от музыки, и от музыканта.
— Имеешь право.
— Какое счастье, что твой ученик не родился тысячу лет назад, а то бы они с молодым господином Веем спелись бы. Представляешь, что бы тогда творилось с нравственностью?
— Мгм. Дядю бы хватил удар.
— Не сомневаюсь. У этого молодого человека большое будущее, и он непременно достигнет много… если…
— Если что?
— Если его перестанет носить.
Лань Ванцзи согласился с братом.
Он всё ещё не понимал рок-музыки, но любому времени нужно искусство, говорящее на его языке.
К слову об искусстве: из госпиталя вернулся Вэй Ин с выпуском газеты левацкого толка, в котором на первой полосе поместили интервью госпожи… нет, товарища Гао.
— Ну она и сволочь!
— Это не новость.
Следовало отдать госпоже Гао Хун должное: это женщина обладала потрясающей целеустремленностью, и если решала добиться чего либо, то обстоятельствам следовало встать и подвинуться, и это не говоря о способности понимать, с какой стороны ветер дует.
Госпожа Гао Хун жила хорошо и при японской оккупации, и во времена Цзян Цзеши, и при коммунистах. Всю жизнь эта женщина впитывала знания, как губка, с лёгкостью перенимая чужой дискурс и религию, не суть важно, в успех, в великое государство, в дело коммунизма или ещё что. Для госпожи Гао Хун люди, их убеждения и иллюзии были лишь инструментом пролезть наверх. Успешно пролезть, и с высоты занятого положения безжалостно отомстить тем, от кого прежде зависела.
Теперь госпожа Гао твердо вознамерилась получить все возможные выгоды от женского движения.
— Не иначе как хочет пропихнуть свою дочь на Запад, — сказал Вэй Ин ядовито.
Лань Ванцзи с ним согласился. Госпожа Гао торговала принципами направо и налево. Единственным человеком, которого она любила, была ее незаконная дочь. Ей-то любящая мать, здесь Вэй Ин был прав, и стелила дорожку.
« — Не секрет, госпожа Гао, что положение женщины в старом Китае было ужасающим.
— Я прошу вас, называйте меня профессор Гао или товарищ Гао. Господа все остались в сорок восьмом году. Я сроду не принадлежала к сословию чиновников и помещиков. Всего в этой жизни мне пришлось добиваться тяжёлым трудом, здесь вы, конечно, правы. В старом, прогнившем Китае талантливому мужчине приходилось работать много, но женщине… женщине полагалось трудиться больше в десять раз.
— Но ведь ваш приемный отец был помещиком?
— В первую очередь он был любителем музыки и крайне непрактичным человеком. Моя мать была прачкой и стирала солдатские портки и простыни в больницах ещё до изобретения всех этих машин. Я с детства знаю, что такое тяжёлая трудовая жизнь. И я очень благодарна приемному отцу. Все же порой добрые поступки стучатся в человеческие сердца. Мне было пять лет, я пела в той больнице, где трудилась моя бедная мать, он услышал мой голос и решил, что у меня большие способности. Его родители к тому времени уже умерли, и никто не посмел бы требовать развода с моей матерью! Проклятые цинские предрассудки!
— Вы ведь не сразу стали композитором?
— Совершенно верно! Мой путь в музыку был тяжек, мне пришлось столкнуться с бездной предубеждения и невежества! Сначала меня научили петь, затем играть, а затем я поняла, что сама хочу быть творцом, сама хочу сочинять! Мне пришлось через многое пройти и многое вынести. Мужчины не выносят конкуренции в музыке. Меня часто спрашивают: если женщина может все, то почему так мало великих композиторов? Что я могу ответить: а почему цветы не растут сквозь асфальт? Любители задавать подобные вопросы просто не оказывались на месте женщин Китая, которые должны всему миру просто за сам факт своего рождения, не сталкивались с косностью, ненавистью, да банальным запретом учиться!
— Но тридцать лет назад вы утверждали иное!
— Молодой человек, тридцать лет назад я была молоденькая женщина, зависимая от всех, репутацию которой могли растоптать все эти почтенные дамы из хороших семей. У меня умер отец, нашу страну из-за бездарности предыдущей власти оккупировала Япония. Я, как и вся наша страна, оказалась в полной власти подлецов и негодяев. Вдобавок, я должна была думать о благе своей дочери…
— Дочери? Но ведь профессор Хун никогда не имела детей и никогда не была замужем.
— Это официальная версия. Я в самом деле не выходила замуж. Вы образованный человек. Думаю, вы читали новеллу вашего писателя Моэма… как же она называлась? «Непокоренная?» Так вышло, что я знаю все, что пережила главная героиня. В прежние времена меня и мою дочь утопили бы в Хуанхэ или Янцзы. Или закопали бы в землю во имя чести и морали.
— Вас…
— А что вас удивляет? Этот человек был высокопоставленный японский офицер, а я — женщина с униженной и завоёванной земли. Банальные действия банальных победителей. Я чуть не наложила на себя руки, но… Если бы я убила свою дочь, они бы меня сломали и уничтожили. Я сказала себе, что найду тех, кто поможет мне и кто не побрезгует протянуть руку помощи распутнице. Я нашла таких людей, и я благодарна каждому коммунисту, который мне помогал. Коммунизм — вот подлинно передовой общественный строй, защищающий интересы женщин! При коммунизме никому не придёт в голову спросить, кто был отцом моей девочки.
— А кто же, если не секрет?
— Я не назову имени, но скажу, что этот человек покончил с собой в сорок пятом году, после отречения императора Хирохито. Но это не должно вас волновать. Моя девочка — дочь нового Китая, не больше и не меньше. Новый Китай ее вырастил, дал имя, профессию и образование. В прежние времена моя и ее жизни не значили бы ничего, теперь… теперь мы сами можем решать. Мы, а не старые, ненавидящие все живое моралисты!
— И все же вы отдали дочь в приёмную семью?
— Да. Время такое было. Мое сердце обливалось кровью, но разве мать не ставит интересы своего ребёнка выше собственных? Я была нищая девчонка, я пережила чудовищное унижение. Что я могла дать своей девочке? Могла ли я о ней заботиться, как должно? Вдобавок, я музыкант, а не играть для меня хотя бы неделю — уже чудовищная потеря. По счастью, мои соратники понимали, где я нужнее. У моей дочери было очень счастливое детство. Теперь, после окончательной победы коммунизма ни мне, ни ей нет нужды скрывать родство. Мы обе достойные гражданки нового Китая, мы обе делаем одно дело и, в отличие от сидящих на Тайване и в Лондоне дегенератов, служим своей стране делом, а не болтовней. Меня во многом можно упрекнуть, но я воспитала превосходного композитора и талантливого музыканта.
— Вы чего-нибудь боитесь?
— Женщина, пережившая японскую оккупацию и резню в Нанкине, без трепета войдёт в клетку тигру. Но есть кое-что, чего я боюсь. Этого боятся все на свете любящие родители: похоронить свое дитя. Здесь я больше женщина, чем коммунистка, и не могу ставить общественное выше личного, но это, мне кажется, простительная слабость.
— Что вы думаете о практике отправления на перевоспитание? Не слишком ли она жестока?
— Молодой человек, вы судите нашу страну буржуазно-европейской меркой. Вы не знаете Китай. Вы не знаете, в какой чудовищной нищете жило наше крестьянство, не знаете, что порой матери убивали собственный детей, особенно девочек. Не знаете, что до самого конца девятнадцатого века слуги были бесправны, не знаете о телесных наказаниях и чудовищных поборах. Эти молодые люди жили в мирке розового мыльного пузыря без забот и тревог, они, дети и внуки помещиков, лишь брали и не замечали, как страдают самые обездоленные, из которых они тянут последние силы. Настало время возвратить долг своей стране и народу. Я считаю это актом грандиозной исторической справедливости. Опять же, мы занимаемся благородным делом: мы перековываем нахлебников и бездельников в почтительных сыновей и хороших граждан. И непременно добьемся успеха и создадим нового человека!»
— Как же эта дама, — ядовито сказал Вэй Ин, — похожа на Цзинь Гуаншаня.
— Закваска та же.
— Такое не тонет, но она во многом права.
— Это и плохо.
— А твой брат, прости, нет. Что-то революция не торопится жрать это своё дитя. Не иначе, брезгует.
— Мгм. А дитя ли? Ты хочешь вернуться?
— А как ее остановить? Лань Чжань, такие не останавливаются.
— Тебя узнают.
Лань Ванцзи не сказал: «Тебя убьют». Вэй Ина сроду не пугали такие мелочи.
— Их проблемы. Слушай, один раз я не свернул шею Ван Линцзяо, когда была возможность, и к чему это привело?
— Гао Хун — не Ван Линцзяо.
Их спор прервал брат.
— Молодой господин Вэй, здесь вы помогаете сотням и тысячам, а там — лишь подставите себя. Я прошу вас, не делайте глупостей!
— А что мне делать?
— Ждать. Со мной и Ванцзи. Скоро эти птицеяды передерутся между собой. Мы должны быть к этому готовы. И ни слова, что госпожа Гао вывернется. Рано или поздно заканчивается любая ложь.
Письмо от Сунь Юэ, пришедшие из Таиланда, немного примирило их с действительностью.
Сунь Юэ писала, что сбежала с помощью Сичэня и доктора Ци.
«Учитель, я очень плохо думала об этом человеке. Услышав мой твердый и решительный отказ, он принял его, хотя и расстроился. Доктор Ци сказал, что хотел сделать меня счастливой, но иногда представление людей о счастье очень разное. Он самоотверженно помогал мне и Вэньцзе, и продолжает помогать многим нашим.
Здесь, конечно, военный переворот за переворотом, но точно лучше, чем у нас. Я отращиваю волосы и нашла работу. Днём я учу детей сольфеджио, вечерами играю в ресторанах, а в свободное время пишу музыку для здешнего кино вместе с Вэньцзе. Платят, конечно, гроши, но это практика. Здешнее кино очень простенькое, ну, вы знаете эти сюжеты о том, как добро побеждает зло, а скромная девушка становится хозяйкой в доме. Вэньцзе пишет стихи, а я — музыку. Наша квартирохозяйка очень добрая женщина и, увидев, в чем мы приехали, отдала нам старые платья своих вышедших замуж дочерей. Вэньцзе взялась их перешивать и теперь всеми силами пытается привить мне вкус.
Я… учитель, я кувшинами пью уксус. Я отчаянно ревную ее ко всем, не важно, мужчинам или женщинам. Это недостойно, но я бы открутила голову любому, кто смотрит в вырез её платья. А там есть, на что посмотреть, ибо Вэньцзе очень красива и, в отличие от меня, легко сходится с людьми.
Я держу свои чувства при себе. Я не хочу, чтобы Вэньцзе чувствовала себя обязанной и должной, но вот недавно она не пришла ночевать, а утром вернулась с горящими от поцелуев губами, а мне… я расплакалась, как девчонка, и убежала на берег моря. Она пришла за мной и спросила, не обидела ли меня ее привычка ко всему относиться легко, а я ничего не ответила. Да и что я могла ответить? Мне слишком дорога ее привязанность и дружба, я не смею желать большего, хотя порой я будто вижу в ее глазах тень того, что чувствую сама. Я не умею относиться ко всему легко, у меня тяжёлый нрав, и я плохо переживаю неудачи. В прежние времена я была бы довольна участью подруги и ближайшей слуги, но мне мало, как мало только одних стихов и песен!
Я ужасно глупая, верно? Дома творится ужас, я не знаю, что будет завтра, но я зачем-то смею мечтать о её любви. Разве это не нелепо?
Лучше я буду думать о работе. Мне дали хороший заказ. Здешняя киностудия собирается снимать очередную историю Ян-гуйфэй. Я сижу и думаю над «Песней о бесконечной тоске», которая была бы на самом деле признанием. Учитель, вы говорили, ваш отец когда-то тоже работал над этой поэмой. Учитель, не могли бы вы сказать, в каком направлении шла его мысль? Фильм будет плохой, но свою работу я сделаю на совесть. Вдобавок, за неё обещали очень хорошо заплатить, а я бы хотела путешествовать, я ведь нигде, кроме дома, не была, и очень надеюсь ещё увидеть вас, вашего брата и господина Вэя!
Ваша Сунь Юэ».
Сунь Юэ приехала в июле шестьдесят девятого года, когда весь Лондон распевал «Space Oddity». Прослушав эту песню, Лань Ванцзи понял две вещи: его теперь уже бывший ученик в самом деле невероятно талантлив, а у рок-музыки есть будущее. То была история о том, как человек ушел в странствие, потерял себя, но нашел Вселенную, самость и бога.
Лань Ванцзи переложил ее для гуциня и не поверил собственным ушам. Только что ему вручили четвертое оправдание существования человечества, и он ходил, будто между двумя мирами, и не сразу увидел, как к их дому подошли двое.
Сунь Юэ приехала не одна, а в обществе Лю Вэньцзе.
Лань Ванцзи и узнавал свою ученицу, и нет.
Сунь Юэ было уже тридцать два года, и на мир она смотрела глазами не вечной девочки-отличницы, боящейся допустить ошибку, а глазами взрослой и многое пережившей женщины. Волосы Сунь Юэ покрылись изморозью седины, между бровей наметилась морщинка, а на лице поселилось выражение вечной печали, которое, впрочем, улетучивалось, стоило барышне Лю ей улыбнуться.
— Я ужасная эгоистка, — сказала Сунь Юэ, — я не умею радоваться чужому счастью.
— А ты поговорить пробовала, — не церемонясь, спросил Вэй Ин, — поговорить, а не страдать?!
— Нет, зачем?! Меня же отвергнут. Лучше я пойду в филармонию.
Идти в филармонию Сунь Юэ пришлось одной. Ее дама сердца сбежала разорять магазины тканей.
Лань Ванцзи, скорее, этот несчастный выбор одобрял. Лю Вэньцзе происходила из хорошей семьи, любила чтение и музыку, свободно держалась в обществе и с лёгкостью находила общий язык со всеми, кроме полных дураков. Вэй Ин ночью сказал ему, что Сунь Юэ привезла им на смотрины невестку, и не хочешь ли ты внуков, дедуля, так Лань Ванцзи чуть не залюбил его до смерти за саму идею.
Утром, однако, стало не до смеха. Барышня Лю не могла вспомнить, куда дела вчерашние покупки.
— Я же оставляла их здесь!
Она расстроенно всплеснула руками и только что не заплакала.
— Стой! Покажи руки! Медленно подними и опусти!
Барышня Лю так и сделала. Вэй Ин выглядел мрачнее десяти владык Диюя утром нового года.
— Давно тебя били по голове?
— На допросах, а что?
Вэй Ин принялся яростно выписывать направление.
— То! Придётся вам, дева Лю, проверить голову. Мне не нравится такая раскоординация рук и забывчивость.
— Но это же дорого!
— Переправлять тело самолётом будет в десять раз дороже.
— Он прав, — сказал Лань Ванцзи. — Мы оплатим.
Обследования не выявили ничего хорошего. У барышни Лю оказалась не только старая и нелеченая травма головы, но и прогрессирующий склероз мозговых сосудов.
— Сколько мне осталось? — очень твердо спросила дева Лю. Сунь Юэ держала ее за руку так крепко, будто боялась потерять навсегда.
— Десять лет. При хорошем уходе, может, и пятнадцать. Но болезнь быстро прогрессирует, точных гарантий не даст никто.
— Понятно. Как же болит го…
Лю Вэньцзе не договорила, а упала в самый настоящий обморок. Ее увезли в реанимацию.
— Плохо дело, — сказал им с Сунь Юэ Вэй Ин, — она может и не проснуться.
— Почему?
— Закупорка шейной артерии. Они сделают все возможное. Я сделаю все, но… будьте готовы.
За одну ночь Сунь Юэ поседела наполовину.
Барышню Лю перевели в реанимацию.
Вэй Ин взял ученицу Лань Ванцзи за руку.
— Кажется, тебе придется с ней проститься. Это запрещено, но… пойдем.
Сунь Юэ позволила себя отвести, села на край постели. Лань Ванцзи чувствовал то же, что и Вэй Ин: барышня Лю стояла между двумя мирами и уходила. Никакая сила в мире не могла её удержать.
Сунь Юэ плакала и не замечала ни слез, ни опухшего носа.
— Спасибо тебе за все, — сказала она подруге и взяла её за руку, — прости меня, пожалуйста. Тоже за…
Пульс превратился в ниточку, приборы запищали… а затем сердце Лю Вэньцзе ожило и принялось бешено гнать кровь по сосудам.
Пробки в больнице выбило.
Лань Ванцзи не знал, что и думать.
Потом доктора из госпиталя, где работал Вэй Ин, написали по этому случаю не одну диссертацию и монографию, суть которых сводилась к одной мысли: мы ни черта не понимаем, что там случилось.
Зато знали Вэй Ин и Лань Ванцзи.
Точнее, узнали через два с лишним месяца, когда деревья пожелтели. Из дома пришло толстое и объемистое письмо от дяди.
«Ванцзи! Скажи Сичэню, чтобы не забывал надевать шляпу, выходя из дома! В этой вашей мерзкой Англии отвратительный климат и ещё более отвратительные кухня и врачи! Восемьдесят восемь лет назад, когда твой дядя потянул лодыжку, лекарь этой мерзостной августейшей немки насчитал такую сумму, что я его чуть на месте не проклял.
Не стану рассказывать, что творится у нас. Все равно я ничего не смогу сделать с этим стадом баранов и невежд, лучше сосредоточусь на приятном.
Ванцзи, первый раз в жизни твой дядя отдыхает в столь душевной компании. В нашем сумасшедшем доме собрались сплошь лучшие и образованные люди, настоящий цвет нашей страны! Доктора тоже очень милы, хоть и ведут себя порой как наше семейное несчастье и проклятье. Медсестры и медбратья сплошь хорошие и любящие своих родителей дети. К слову, родителей, известных своей независимостью и верностью подлинным идеалам гуманизма и просвещенности, они спрятали здесь. Так что у меня превосходная компания, а самый буйный во всей больнице — это старый пьянчуга, сторож дядюшка У.
За мной ухаживает очень милая и опытная медсестра по фамилии Чжэнь. Этой молодой женщине нелегко пришлось в жизни: родители рано умерли, а старшую сестру соблазнил проходимец, который не только заделал глупой и легкомысленной женщине двоих детей, но и разорил их семью. Сестра нашей медсестры умерла, не выдержав позора: мало того, что она вышла неведомо за кого замуж, так этот проходимец оказался двоеженцем! Правды у нынешних правителей не дождешься, и барышня Чжэнь, наплевав на свою мечту стать врачом и осуждение соседей, взялась за воспитание племянниц.
Это женщина строгих правил и самой непреклонной морали, но как же она любит своих девочек, как выбивается из сил, желая научить хорошему и умению думать. Из желания помочь я взялся помогать им с уроками, и знаешь, что я тебе скажу, Ванцзи, это ужасно! Будь моя воля, я бы разрезал министра образования на тысячу кусочков! Этим недоумкам не то что детей, червяков доверять нельзя!
Впрочем, девочки очень милы, сострадательны и послушны, особенно старшая! Такая талантливая умница, с таким потрясающим чувством такта, и это в восемь лет. Заметив, что я люблю яблоки, в каждый свой визит она старается меня угостить.
— В больнице так плохо кормят, один пустой рис!
Я стараюсь научить этих девочек справедливости и честности, потому что барышне Чжэнь приходится быть им и матерью, и отцом. Кто-то должен снять с плеч бедной женщины часть забот.
Так вот, с чего я взялся за кисть — между нами говоря, шариковые ручки — это порождение самого гнусного демона на свете — позволь рассказать тебе историю. Мы всей нашей компанией заслуженных наставников сидели, когда старшая из племянниц барышни Чжэнь пришла с целой корзинкой яблок и по секрету сказала мне, что с тётушкой творится нечто неладное. Я как раз заканчивал разъяснять одно особенно сложное место из Янь-цзы и почти рассердился на нее, все же дети должны быть почтительны и при взрослых молчать, но юное чудовище посмотрело на меня бесконечно виновато и сказало, что в последнее время тетушка то и дело все забывает и путает, кому какие таблетки дать.
С такой жизнью немудрено, чуть было не сказал я, но промолчал и решил понаблюдать за барышней Чжэнь. Два дня я ломал голову, в чем же дело, а потом чуть не стукнул себя по лбу: наша медсестра вела себя как человек, либо находящийся под чужим влиянием, либо делящий с кем-то голову. Например, с паразитом, который цепляется к людям, переживающим большое несчастье. Но паразита рядом не было! А барышне Чжэнь становилось хуже на моих глазах, главный врач даже пригрозил ей увольнением.
Я бы долго гадал, в чем дело, но в наш дом скорби приехали музыканты. Одна из них, кажется, училась в консерватории с нашей Сунь Юэ, но играла, в отличие от нее, совершенно механистически, как дрессированная мартышка, которой поставили руки и заставили зазубрить ноты. Вместе с ней была госпожа Гао Хун.
Молния не бьёт в одно место дважды и тем более трижды. Я преисполнился нехороших подозрений, но сразу разобраться не получилось: из-под полы нам достали тайский фильм о самой бесстыжей шлюхе Поднебесной, и я сейчас не о Цзинь Гуанъяо.
Скажу сразу, фильм был безобразный, а режиссеру и сценаристу твой дядя, Ванцзи, оторвал бы щупальца. Но музыка! Музыка заслуживала всяческого одобрения. Мои уши сразу узнали работу Сунь Юэ.
Ванцзи, гений всегда служит людям. Всю жизнь я внушал и вам, и всем своим ученикам, что талант — это не разрешение на вседозволенность, а долг, который нужно каждый день отдавать десятикратно, потому что с тех, кому много дано, надлежит спрашивать гораздо строже. Прими мои поздравления, ты хорошо выучил свою ученицу: во всей этой нелепой мертвечине ее музыка — единственное, что заслуживало внимания. Я терпеть не могу «Песнь о бесконечной тоске» и считаю ее проявлением глубочайшего распутства и следствием упадка морали, но едва зазвучали ее первые ноты, как с барышни Чжэнь будто спало оцепенение. С каждым звуком в нее возвращалась жизнь, а я твердо уверился, что дело нечисто, и решился ждать ночи.
Опыт и чутье подсказывали мне, что все решится сегодня, даром что в жиденький компот — и это отдельная гадость — как будто добавили сонных трав.
Я оказался прав. Между Крысой и Быком, когда в мире совершаются самые большие мерзости, к посту дежурной медсестры прокрались двое.
— Матушка, может не стоит?
— Стоит! Всегда, глупый ты ребенок, надо иметь запасной план! Вдруг эта девка снова сорвётся?! Я не могу так рисковать тобой!
Мне следовало выйти, но твой дядя вознамерился поймать преступниц с поличным. Барышня Чжэнь крепко спала, я по звуку слышал, как ее взяли за руку, и ощутил, как из этой женщины жадно вытягивают силы и жизнь. Я быстро достал из рукава талисманы, распахнул дверь и спросил:
— И чем же вы занимаетесь, дамы?
Эта Гао Хун оказалась не так проста. Годами она приманивала пожирателей душ и заставляла работать на себя, а потом убивала. Она сама сделалась отчасти пожирателем душ и во время кормёжки могла думать только о еде. Она собиралась убить и меня, потому что в её глазах я был не более, чем сумасшедший старик.
Я, безусловно, немолод. Но меня учили в Гусу Лань, и сам я был учителем, воином и музыкантом Гусу Лань. Мы сцепились, и хотя эта паршивка потрепала меня и победа далась мне нелегко, но истина восторжествовала, а зло и жадность были наказаны.
Девушка-мартышка зарыдала и бросилась мне в ноги. Она призналась, что всю жизнь делала то, что хотела её мать, что она сама не получала никакого удовольствия от убийств, что занимала чужое место и ненавидела музыку.
— Не убивайте меня, умоляю! Мне жаль, мне так жаль!
Мне было гадко и жалко ее.
— Глупое создание, — я прикрикнул на неё, чтобы прекратить истерику, — что мне с твоей жалости! Ради того, чтобы ты жила, умерли люди много достойнее тебя!
— Я не хотела!
— Но позволяла. И пользовалась чужой жизнью. Твои сожаления вернут погибших? Вы чуть не оставили двоих детей сиротами! С чего у тебя, голубушка, должно быть больше прав на жизнь, чем у них?!
Слово чести, лучше смерть в петле или от яда, чем жить в нынешних приютах, где детей морят голодом, особенно детей неправильного происхождения.
— Ни с чего. Я… я скоро умру. Мне нужно две жизни в год, чтобы не умереть. Я… я просто хотела быть хорошей!
О, как я хотел ударить ее!
Но марать руки об это… Я был так зол, что проверил пульс барышни Чжэнь не через платок.
По счастью, она просто спала.
— Твоя мать, барышня, очень любила быть хорошей за чужой счёт. Давай ты хоть раз в жизни поступишь по-человечески и встретишь смерть с достоинством!
— Но это же больно!
— А почему меня должна волновать твоя боль?
В отчаянии она бросилась на меня, но твой дядя, Ванцзи, оказался быстрее. Я связал эту особу полотенцем, а утром растолкал санитаров.
— Гражданка, — меня чуть не стошнило от отвращения, — повредилась рассудком.
Тело ее матери я закопал под яблоней у пруда.
Самое интересное, что о них никто не вспомнил, как не вспоминают о казнённых прихлебателях и временщиках, что ещё вчера были всем. Вспомни хотя бы Нюхулу Хэшена.
Месяц я наблюдал за кончиной этой в высшей степени безнравственной, в значении бесхребетной, особы. Следует признать, Ванцзи, что безнаказанность и мысль о всесилии развращают людей.
Вчера она, наконец, умерла, а я ощутил давно забытое чувство выполненного долга. Вечно несчастным демонам и их подголоскам, свято уверенным в том, что люди и мир вокруг им должны, не место среди людей.
На том кончаю и умоляю тебя и Сичэня не приближаться к Поднебесной следующие лет десять. А Вэй Усяню передай, что если его тень хотя бы появится здесь, то я не постесняюсь приехать в эту вашу Англию и выдрать его дисциплинарным кнутом за все хорошее. У меня, знаешь ли, накопилось.
До встречи. Твой дядя».
Лань Ванцзи полагалось бы чувствовать моральное удовлетворение от того, что порок наказан, но вместо этого он сполна поговорил с досадой на собственные ошибки. Если бы он девять лет назад не ограничился снесением демонской головы, а отследил всю цепочку, если бы у заклятья, защищавшего их жизни, была обратная сила… всех этих смертей могло и не быть.
Потом он вспомнил все обстоятельства и покачал головой. Демоны демонами, но, как и в прежние времена, люди были в сто крат страшнее чудовищ.
Но это будет лишь через два с половиной месяца.
Лю Вэньцзе поправлялась тяжело. Смерть будто не желала отпускать ее, но эта молодая женщина очень хотела жить. В день, когда ее выписали, она первым делом пошла и поговорила с Сунь Юэ. Та работала в саду, и, казалось, ни на что не обращала внимания.
— Цзецзе, ты ничего не хочешь мне сказать?
Лань Ванцзи закрыл жалюзи и пошел готовить суп на свиных ребрышках, мысленно желая продавцам, задравшим цены на корень лотоса, вспомнить о существовании совести.
На кухне его уже ждал Вэй Ин.
— Ну и ну, неужели кто-то сумел объясниться без переводчика?
— Переводчик, молодой господин Вэй, все слышит.
Через час девушки вернулись, держались за руки. Лань Ванцзи мысленно пожелал им счастья.
— Береги голову, — сказал Вэй Ин барышне Лю, — и сосуды.
— Разве я не здорова?
— Ты в устойчивой ремиссии, но отныне ты, дорогая невестка, живёшь на вулкане. Твой склероз никуда не делся.
При этих словах Сичэня чуть не передёрнуло.
Его первая и единственная жена умерла как раз от руки этого тихого убийцы.
— Разве за минувшую тысячу лет люди не изобрели лекарств? — спросил он у Вэй Ина, уже заранее зная ответ.
— Нет, увы. Мы в своей голове до сих пор только гости.
— Я буду очень осторожна, — сказала барышня Лю, — мне есть, ради кого и ради чего жить. Спасибо, дядя Вэй.
— До встречи, учитель.
Они улетели, а Лань Ванцзи смотрел на присланный больничный счёт и мысленно ругал до безобразия дорогую английскую медицину.
Кончилось тем, что Вэй Ин пошел ругаться к главному врачу. Тот поначалу пробовал сыграть в демагогию, но сдался при виде зверского выражения лица и вопроса:
— Билли, откуда такие деньги? Мы что, ядерную боеголовку лечили, или высшее существо с далёких звёзд?
— Не Билли, а мистер Боунс, доктор Вэй! Имейте представление о субординации!
— Я-то имею, где поймаю, там и имею! Ценник завышен втрое! Это даже для иностранцев слишком!
— Сколько?
Оказалось, это намудрила бухгалтерия, и хотя цену снизили, финальный чек кусался все равно.
Лань Ванцзи вернулся к работе. Возможно, историю следовало закончить на этом, но ни одна история не заканчивается со смертью одного из злодеев, это просто конфликт переходит, как говорил Вэй Ин, в хроническую и вялотекущую стадию.
Им всем троим, как и их подчинённым, приходилось отчаянно вертеться, и не у всех историй был счастливый конец. Да и мог ли он быть там, где убивали детей, стариков и даже птиц на полях?
…Вопреки ожиданиям Вэй Ина и всем прогнозам медицины, Лю Вэньцзе прожила ещё тридцать шесть лет. Это были очень хорошие годы, болезнь почти не беспокоила ее. Верная и преданная Сунь Юэ оплачивала ее жизнь крохами собственных способностей заклинателя. Они много писали вместе, их музыку исполняли и любили, и порой она была единственным достоинством фильмов и сериалов, в которых звучала.
В семьдесят седьмом году, после того как председатель Мао, наконец, умер, а на Банду Четырех взвалили все его ошибки и прегрешения, Сунь Юэ вместе с барышней Лю по приглашению властей нового Китая (стружка новая, а полено старое, как говорил Вэй Ин), вопреки предостережениям Лань Ванцзи, вернулись домой.
— Я скучаю, учитель. И хочу ещё хоть раз сходить на концерт к нашим. Ну и послушать свою музыку. Да и поэт не живёт без языка и культуры.
Их никто не преследовал, наоборот, Сунь Юэ встретили с большой теплотой и заговорили чуть ли не о возвращении на родину национального достояния. Сунь Юэ, как и в Таиланде, писала музыку для кино и спектаклей, преподавала в той же консерватории, что и покойная госпожа Гао Хун, но к своим ученикам относилась совсем, совсем иначе. Вот только за право вернуться ей пришлось заплатить свободой и жить под колпаком и негласной слежкой, не говоря уже о том, чтобы контролировать каждое свое слово.
— Но учитель, — возражала Сунь Юэ на все слова Лань Ванцзи, — разве тот, кто любит, не должен разделять участь того, кого любит? Я очень люблю нашу несчастную родину! Как же я могу её бросить?!
Что же, иногда даже самые лучшие люди не слышат никого, кроме своей любви. С этим тоже следовало смириться, как и с решением Сунь Юэ.
Лань Ванцзи прожил в Англии до семьдесят шестого года. Прожил бы и дольше, но однажды за завтраком Вэй Ин сообщил, что, наконец, довел до ума маскировочное заклятье.
— Старое никуда не годилось. Дальше жизнь будет становиться все быстрее. Нам пора возвращаться, гэгэ. Я, знаешь ли, соскучился по своей лаборатории и ворчанию твоего дяди. Десять лет нас там не было, это все равно что вернуться после смерти.
— Не неси чепухи.
Сичэнь закатил глаза и включил телевизор, где как раз шло интервью с Дэвидом.
За прошедшие годы он многому научился и многого достиг. Бывший ученик Лань Ванцзи был не только превосходным музыкантом, но и актером, правда, с весьма специфическим вкусом. Лань Ванцзи был на нескольких его концертах и прекрасно видел, как по щелчку пальцев со сцены исчезал Дэвид и появлялся Зигги, или Алладин, или Джек Хэллоуин, похожий не то на ходячий секс, не то на великое бедствие.
Только старина Джек хотя бы кричаще одет и жив в каждой ноте, а вот это манерное, томное, прилизанное умертвие в чёрно-белом костюме хотело только одного: жрать людей.
То была Тень и воплощение всего худшего в человеке, но не задавленное и спрятанное вглубь души, а обретшее плоть, кровь и голос.
«— Вы утверждаете, что английское общество нуждается в твёрдой руке? Но разве это не насилие?
— Верно. Но любое государство использует насилие в своих целях. Это законно и совершенно нормально. Великобритания готова к фашистскому лидеру… Я думаю, Англия могла бы извлечь пользу из фашистского лидера. В конце концов, фашизм на самом деле является национализмом. Я очень сильно верю в фашизм: люди всегда работали эффективнее при авторитарных лидерах…»
Завоняло палёным пластиком.
Их общее удивление было таким, что телевизор не выдержал и загорелся.
В молчании тиканье напольных часов в гостиной казалось ударами гонга.
— По-моему, — озвучил общее мнение Вэй Ин, — супруга Бо повредилась рассудком ещё больше, чем я во времена Луаньцзан. Дети, никогда не разговаривайте ни с тяжёлыми наркотиками, ни с тёмной энергией!
Лань Ванцзи не мог найти сколь-нибудь человеческих слов.
Сичэнь встал со стула.
— Я поговорю с ним и постараюсь убедить лечиться.
— Только в Гусу не зови, — не удержался Лань Ванцзи.
— Ванцзи, пожалей Гусу. К тому же, наша английская роза замужем. То есть женат. Но я не желаю видеть, как талантливый и достойный человек разрушает себя. В конце концов, у него жена и ребёнок, — закончил Сичэнь с возмущением, — пусть подумает о них.
Брат так и не сказал, о чем они говорили, только вернулся вечером расстроенный и сказал:
— Собирайте вещи.
— Почему?
— Ванцзи, считать умеет не только госпожа Гао Хун. Нам нужно уезжать и срочно. Лучше вообще покинуть старую Европу.
По счастью, Вэй Ину предложили контракт в ЮАР, куда они и уехали на три года. Тогда же брата и отпустило.
— Меня попытался припугнуть его дядя… тот самый, который помогал нам перевозить людей. Люди хотят бессмертия, совершенно не думая о том, каково это — жить долгие века.
— Что сделал старший брат?
— Лишь позволил времени идти рядом с собой быстрее. Старик все равно умер бы от цирроза через полгода.
— Мне жаль.
— Мне тоже. Но рано или поздно нам бы все равно пришлось переезжать. А здесь превосходные пейзажи и море солнца.
И львы, ведущие себя в обществе брата как очень большие и жаждущие внимания кошки.
— У твоего брата, — посмеивался Вэй Ин, — дар укрощать всех возможных чудовищ.
Лань Ванцзи обнял его за плечи.
— Это у нас семейное.
Благодарение всему на свете, Вэй Ин ни слова не сказал про прекрасную диснеевскую принцессу, только время от времени, когда думал, что никто не видит, утыкался в свой скетчбук и рисовал очередное непотребство.
Домой, к дяде, они вернулись в восемьдесят третьем.
Дядя ничуть не изменился и первым делом принялся ворчать на Вэй Ина за то, что тот перед отъездом не починил ему печатную машинку.
— Мне, транжира ты этакий, пришлось покупать новую! Но я всё равно рад тебя видеть! А теперь иди, почини машинку и помой посуду!
Дома было хорошо, даром, что Дэн Сяопин отличался от председателя Мао не слишком. В воздухе витало предощущение большой грозы.
Лань Ванцзи вернулся к работе в консерватории, но уже в другом городе. Как прежде, он просеивал тонны песка и помогал своим ученикам встать на крыло. Вэй Ин не терял надежды вылечить его спину, на что Лань Ванцзи отвечал неизменное и твердое «Нет».
Хотя спина с каждым годом болела все сильнее, особенно на погоду, Лань Ванцзи не собирался признавать себя проигравшим.
Воспоминания об их жизни в Англии уже начали отползать в бесконечный архив его дворца памяти, как в октябре восемьдесят третьего на имя Лань Ванцзи пришла посылка.
В посылке была видеокассета. «Счастливого рождества, мистер Лоуренс» значилось на обложке.
— Ванцзи, — недоумевал дядя, — это откуда?
— Подарок ученика. Из Англии.
— Раз подарок, то можно и посмотреть. Что, режиссёр японец? Ванцзи, ты уверен?
— Да.
— Тогда дождемся Сичэня и наше несчастье.
— Дядя…
— Что, вот что? Ты сам говорил, что женился на гремлине! А мог бы получить небесную фею!
— Дядя, я люблю гремлинов.
— Ты опять за свое?! Ванцзи, приличные люди таких вещей стесняются!
Фильм Лань Ванцзи одновременно и понравился, и нет. Это была превосходная антивоенная драма, да и на Рюичи Сакамото, который время от времени грыз реквизит, смотреть было не менее приятно, чем на Дэвида. Оба играли так, что казалось, между ними вот-вот посыплются искры. Оба, в конце концов, были ослепительно красивы, и бедные их поклонники.
— И что только англичане, — вдохновенно трещал Вэй Ин, — добавляют в свой травяной чай? Десять лет назад был просто симпатичный мальчик, каких тысячи, а после тридцати — ничего себе, дайте два! Ай!
Дядя стукнул Вэй Ина указкой.
— Между прочим, кое-кто замужем, а ведёт себя как девица на выданье!
Брат слегка розовел ушами, но из природного такта не стал говорить, кто тут кого на самом деле трахал. Иначе бы дядю хватил удар.
— Дядя, — наконец вмешался Сичэнь, — это был риторический вопрос.
— Вот спасибо, ты меня ещё поучи!
Нет, актеры играли превосходно, и режиссер знал, как говорить об откровенно страшных вещах, но… к середине фильма Лань Ванцзи хотелось удавить всех без исключения. А на словах: «Мы все неправы» дядя взлетел на потолок.
— Все неправы, значит?! Какое высокомерное чистоплюйство! Такое может позволить себе тот, кто никогда не принимал решения, тот, кто никогда ничего не терял и у кого не стоял враг у ворот! А теперь скажите мне, что я неправ, мне пора на пенсию и я не понимаю, что к чему?! Вот ты, Вэй Усянь, что думаешь ты?
— Я?!
Сцену с поцелуем дядя пережил стоически, а на словах Лоуренса принялся шипеть и плеваться, как гремучка ядом.
— Да, ты! Ты всю жизнь мне перечил! Скажи-ка что-нибудь новенькое!
— А что говорить, — Вэй Ин громко зевнул и бесстыдно прильнул к Лань Ванцзи, — война всех делает ублюдками, а любой человек от зла портится. Здесь я даже спорить не буду. Никто не стал лучше и добрее от постоянных убийств.
— Ну хоть что-то ты из моих уроков усвоил!
— Не война, молодой господин Вэй, — поправил брат, — а выбор. Человек сам выбирает, быть ему ублюдком или нет.
Лань Ванцзи начал мысленно перекладывать музыку из фильма для гуциня.
Утром дядя сказал ему сдержанно-одобрительно:
— Твой ученик в самом деле талантлив, даром, что актер — совсем не мужская профессия.
— Неужели мужские роли следует играть женщинам?
— Ванцзи, как тебе в голову вообще могло прийти подобное бесстыдство?!
Это же сдержанное одобрение Лань Ванцзи услышал и после «Лабиринта». Его дядя оценил как «хорошую страшилку для нерадивых старших сестер и глубоко высокоморальную историю».
— Девочка слегка деревянная, но ничего, ещё научится!
Европейскую музыку дядя, конечно, бранил со страшной силой, но… после июня восемьдесят девятого дома у дяди месяц играла то музыка Сунь Юэ, то Зигги Стардаст пел о своем желании стать звездой, то Белый Герцог рассказывал о том, что любой сверхчеловек на самом деле всего лишь бывший раб, получивший в свои руки кнут.
— Ерунда полная, — говорил дядя, — но что-то такое в этом есть.
Не сговариваясь, они с Вэй Ином подарили дяде на день рождения билет на концерт и дурацкую футболку, все, как положено истинному фанату.
Дядя их разругал.
— Вы что?! С ума сошли! Я взрослый человек, а не безголовая девчонка!
На концерт дядя так и не пошел, о чем теперь, как Лань Ванцзи понимал, горько сожалел. Дядя, да и все они, печалился о скоротечности времени.
В две тысячи пятом вдруг, резко и так неожиданно умерла Лю Вэньцзе, как и другая женщина за тысячу лет до неё.
Сунь Юэ прожила ещё десять лет и не написала за это время ни строчки.
— Вэньцзе умерла, а я, учитель, без неё лишь тело без души.
Но она продолжала учить, и учила хорошо, даром что за всю жизнь не скопила себе ни гроша на достойную старость. Умерла она на работе, в перерыве между двумя экзаменами.
В тот же год умер и тот самый высоченный актер-англичанин. Подлинная слава и хорошие роли пришли к нему лишь в старости, и Вэй Ин вновь шутил про английский травяной чай.
Уходило время, уходила эпоха, уходили люди.
Лань Ванцзи вышел на балкон.
Млечный путь сегодня, даже несмотря на городской смог, сиял особенно ярко, будто кто-то, наконец, дождался прихода именинника.
Там, наверху, собиралась хорошая вечеринка.
Лань Ванцзи подумал и начал играть первые аккорды «Space Oddity», но затем его пальцы точно против воли перешли на выпускную симфонию Сунь Юэ. С удивлением он понял, что, казалось, две несочетаемые мелодии отлично звучат друг с другом, и, в сущности, говорят об одном.
О том, что два путника все же дошли, куда хотели.
Лань Ванцзи отложил гуцинь.
С каждым годом, с каждым разом расставаться и отпускать становилось все тяжелее. Может статься, однажды они с Вэй Ином все же решат уйти по этой белой дороге и узнают, что находится за небесами.
Пока же у них с Вэй Ином оставалось слишком много работы.
Лань Ванцзи закрыл балконную дверь.
