Work Text:
Ночевать под мостом — то еще удовольствие, и привыкать к такому Эдвард вовсе не собирался. Быть может, он и удрал из дома, но он же не стал бродягой...
Или стал?
Отгадайте загадку: бежит — не выбежит, течет — не вытечет. Воняет хуже трупа — в случае этой конкретной реки. Эдвард прихватил с собой карту штата: чахлая речушка называлась Мискейт, а город, на окраине которого она протекала, — Хаб-сити. Дыра, не лучше той, откуда он пришел, — это ощущалось уже сейчас, и Эдвард, несмотря на природное любопытство, не горел желанием узнать о здешних местах больше.
Стараясь не особо яростно шмыгать простуженным носом, он вытянул к здешней «печке» — помятой железной бочке, в которой тлели угли, — озябшие руки. Вообще закоченел Эдвард, конечно, не менее чем полностью: прошлая ночевка прошла в леске возле трассы, и это было куда хуже. В лесу, конечно, было свежо, никакой гнилостной вони, как здесь, да и в ночи под открытым небом, среди трав и деревьев можно найти какую-никакую романтику, — но просыпаешься в итоге от накрапывающего дождя, который переходит в ливень за считаные минуты. От ливня в лесу, состоящем из чахлых сосен, никуда не спрячешься. Вчера Эдвард промок до нитки; одежда ощущалась сырой до сих пор, хотя прошло уже больше суток. Еще не хватало заболеть.
Эдвард растер ладони, поднес руки еще ближе к углям. Поднимавшиеся вверх искры кружились возле пальцев, слабый, прячущийся среди обгорелых обломков деревянного ящика из-под консервов огонь уютно потрескивал, а полусгнивший матрас, который любезно предложили местные на ночь, выглядел неплохой перспективой. Пусть в этом матрасе, вероятно, клопов и прочей неприятной живности больше, чем набивки, но Эдвард был так измотан, что такое ложе казалось ему отличным вариантом: на нем вполне можно было уместить ноющие от усталости кости.
Владелец матраса, Чарли, старший из трех бездомных, которые тут обитали, поделился с Эдвардом еще и куском зачерствевшей пиццы, и крепким сладким чаем, заваренным в жестянке из-под кофе — неслыханная щедрость.
— Это в местную больничку завезли, не поверишь, — сообщил он с набитым ртом, тыча в пиццу грязным пальцем. — Иногда в мэрии играют в благотворительность, чтоб они там все сгорели.
Чарли рассмеялся и, в подтверждение своих слов, закивал лысой и чумазой, как будто закопченной, головой. В его выкаченных старчески мутных глазах отразились огоньки тлеющих в бочке, у которой грелись бездомные, углей.
Эдвард поежился: и потому, что ночь была холодной, и потому, что такой, как Чарли, судя по недоброму этому смеху и дикому взгляду, и правда сможет что-то спалить. Или даже кого-то. Впрочем, Чарли и остальные его не особо пугали.
Они были не страшнее папаши Эдварда, в конце-то концов. Даже молчаливый мрачный великан в лохмотьях, Кори, привалившийся к кирпичной плесневелой опоре моста так плотно, словно был ее частью, и похожий на угрюмую горгулью, не выглядел угрозой, хотя один кулак Кори был едва ли не с голову Эдварда. О нет, не таких стоило опасаться, знал Эдвард.
Остерегаться в его случае следовало скорее благополучных, сытых и злых со скуки мальчишек с лоснящимися рожами, в выглаженных мамашами футболках, за милю воняющих лавандовым кондиционером. Таких, как Эдвин Крауд, например, парень из класса Эдварда. Эдвин сидел — да и сейчас наверняка сидит каждый будний день, куда он денется — за одной из первых парт, одевался всегда с иголочки, носил дизайнерские очки в тоненькой золоченой оправе. Эдвин, разумеется, хорошо учился, он был среди лучших учеников параллели. Его отец — как раз чиновник из мэрии, Чарли бы точно захотелось кинуть бутыль с зажигательной смесью прямо в круглую гладко выбритую физиономию старшего Крауда. На выходные отец брал Эдвина на озера стрелять уток. У них дома была большая коллекция каких-то чудо-винтовок, и не только для охоты; Эдвард слышал как-то раз разговор об этом и даже запомнил несколько названий и технических характеристик — просто так, со скуки. Острый слух, хорошая память, цепкая внимательность к мелочам, таким, как белые-белые кроссовки Эдвина. Как пятнышко крови на перекрестье шнурков.
Будь она проклята, эта внимательность.
Когда белый чистенький кроссовок Эдвина врезался Эдварду под ребра, пока тот валялся в пыли на заднем дворе школы, сжимаясь под градом пинков и ударов, в этом не было ничего удивительного или неожиданного. Такие, как Эдвин Крауд, упиваются превосходством — любым, при любой возможности. Им нравится чувствовать себя сильными, таким вот прыщавым дохлякам-задротам, которым предопределена прямая дорога в элитный колледж, выложенная папашиными долларами — и все равно они бесятся с того, что ощущают себе чертовыми неудачниками. Все меняется, когда эдвины крауды берут в свои хилые ручонки восемьсот семидесятый «Ремингтон» — или когда могут безнаказанно добивать лежачего.
Белый-белый кроссовок врезается в висок. Один удар среди града прочих.
Не то чтобы Эдвин ненавидел Эдварда. Да, Эдвина явно злил острый ум одноклассника, что тот часто бойчее и лучше отвечал на уроках. Бесило, что для некоторых девчонок Эдвард был в меньшей степени пустым местом среди школьных задротов, чем Эдвин: сбитые костяшки, вечная потрепанность и острый язык добавляли флер какой-никакой популярности, а Эдвина бы ничто не спасло — так он был скучен. Даже с «Ремингтоном», черт возьми. Особенно с ним — жалок. И что бы ни творилось в его душонке, такие сильные чувства, как ненависть, едва ли в ней водились.
Чарли вот ненавидел «гребаную мэрию», и что бы она с ним ни сотворила такого, что выгнало Чарли на улицы из когда-то, вероятно, вполне благополучной жизни, и как бы опасно ни блестели теперь его больные глазищи, в своей ненависти, честной и живой, Чарли был гораздо лучше, безопаснее и добрее всех тех благополучных людей, которые окружали Эдварда раньше, имели крышу над головой и не были столь явными психами, как любой из компании под мостом. Поэтому-то Эдвард и решил, что переночевать тут — хорошая идея: одному гораздо хуже, и высок риск нарваться на кого-то из маргиналов, не столь дружелюбных, как эти. Третья из числа бродяг, Алексис, крупная афроамериканка в драной дутой куртке и с вороньими перьями в дредах, предупредила Эдварда, что таких тут хватает, и что с окраины Хаб-сити лучше свалить поскорее, если шкура дорога.
— Найдешь за городом, к востоку, приют, — сказала она. — «Святая Альберта», там тебе самое место, ты же мальчик еще. Там о тебе позаботятся.
Эдди возразил было, что он уже не ребенок, уворачиваясь от ее руки: Алексис попыталась было ласково потрепать его по волосам. Вот еще, как маленького, а ведь ему уже семнадцать! Алексис только отмахнулась и крепче прижала другой рукой к груди сверток, с которым не расставалась, покачала, баюкая.
— Малыш, ты все еще малыш, — сказала она. — Как мой сынуля Барт, передай ему привет, когда туда доберешься. Привет от мамы и от малютки Сью.
Она осторожно развернула тряпье, чтобы пощекотать «малютку Сью» за нос. Головой «Сью» была старая наволочка с пришитыми к ней крупными пуговицами разного цвета на месте глаз, пониже кроваво алел нарисованный, кажется, помадой, рот, а сама кукла Алексис была набита… Чем?
Эдвард любил загадки больше всего на свете — но точно не стремился узнать ответ на эту.
Впрочем, нет. Загадки он не любил, «любить» — неверное в этом случае слово. Наверняка непросто любить то, из-за чего пришлось свалить из дома и бросить школу. То, из-за чего после пинков все еще ноют ребра — только вспомни. Месяц прошел, а воспоминания оставались еще слишком свежими.
Вот Эдвард еще в школе — «блядский этот Нэштон и его трюки». Очередные безымянные железки, стащенные из автомастерской отца, становятся деталями очередной головоломки. Попробуй открыть эту металлическую шкатулку — получишь пять баксов. Смотри, самый обычный замок, Эдвард даже сам даст ключ в руки озадаченному однокласснику, демонстративно открыв и закрыв замок прямо перед его носом, но не показав, что внутри — для усиления интриги. Мазок зеленой краски на руке, ниже рукава рубашки-поло, старая стремянка, которой пока не хватился Уолли, школьный сторож, скрипит и покачивается, грозя вот-вот развалиться, но держится — и Эдвард, закусив губу и балансируя на ней — может, податься в цирк? — дорисовывает на стене полуразрушенного старого флигеля большой, метра полтора в диаметре, лабиринт. До ушей долетают перешептывания, неуверенные смешки: собралось уже с десяток зевак-школьников из тех, что недавно курили на пустыре за школьной оградой и играли в баскетбол на площадке по ту сторону флигеля.
Эдвард спускается со стремянки с видом победителя, вытирает пот со лба испачканной рукой, ставит на землю банку с остатком краски, широко улыбается и, раскинув руки, словно готов обнять всех зрителей своего шоу, говорит, громко и четко, как телеведущий:
— Добро пожаловать в великолепный лабиринт мистера Э. Нигмы!
— Что за черт, — бормочет было Синтия Хейворт, красотка из параллельного класса. Но зеленая линия удачно сползает со стены, извиваясь змеей по растрескавшейся сухой земле, прямо к ее ногам — ну, почти. Эдвард смело шагает к ней, в два ловких мазка дорисовывает линию и целует руку Синтии — на глазах у всех.
— Вы первая, прекрасная леди. Спорю на десять баксов, что вы не справитесь с этой задачкой.
— Какой еще…
— Простая задачка для малышей, — Эдвард вкладывает ей в ладонь кусок мела. — Прочертить линию от входа в лабиринт к выходу. Одна попытка — и полный позор. Умница Синтия Хейворт, будущая звезда колледжа Спранг, не справилась с игрой для третьеклассника.
Синтия таращит на него огромные глаза.
— Ах ты ублюдок, — цедит она. — Да что ты себе позволяешь…
Парень Синтии, Дэви «Бык» Уолтерс хватает Эдварда за ворот. Мог бы и минутой раньше, тупица заторможенный.
— Не трогай, — говорит ему Синтия, вся красная, озираясь по сторонам. — Руки не пачкай, Дэви.
— Ох, прости, что я уже испачкал твои холеные пальчики мелом. Отгадай загадку… Впрочем, ты и с самой детской не справишься, Синти. Сколько репетиторов сидят над твоими домашками? А сколько мамочка отвалила учителям и приемным комиссиям? Ну же, детка. Всего одна линия, чтобы доказать всей почтенной публике, что ты не полное ничтожество.
Пальцы Дэви стискивают Эдварду горло так, что начинает мутиться в глазах.
— Дэви, на бога ради, пусти, кому говорят! — кричит Синтия. — Что за бред… Ну смотри, чертов псих.
Она настоящая дура, поэтому подходит к раскрашенной стене. Лабиринт не кажется трудным на вид — как и большинство головоломок Эдварда.
— Десять баксов, — напоминает Эдвард, когда Дэви отпускает его, и в подтверждение достает и кладет к подножию стены деньги, прижимает их обломком кирпича. — Мои деньги не хуже ничьих прочих, немного покроют расходы семьи Уолтерс, не так ли?
— Да пошел ты, — Синтия начинает вести линию по щербатому кирпичу.
Эдвард улыбается еще шире. Кажется, щеки вот-вот треснут.
За минувший месяц, как кажется, он почти разучился улыбаться. Ему нравилось в школе исключительно одно: удовольствие бесить таких, как Синтия. Как Эдвин, как Дэви — и все прочие.
С тех пор, как он ушел из дома, Эдвард вел счет дням, аккуратно заполняя дневник, записывая путевые впечатления, но временами ему казалось, словно с момента злосчастного конкурса по истории миновало менее суток — а иногда словно целая вечность прошла. В тот день чаша терпения его товарищей по школе переполнилась — что ж. Этого стоило ожидать, но… скучно живется, когда никто не обращает на тебя внимания. Эдвард не хотел быть пустым местом. Неудачником, которого бросила мать, а вечно пьяный отец перестал тушить сигареты о него только потому, что «эй-блядь-Эд-где-ты-опять-чертов-умник-принеси-мне-пива» достаточно подрос, отрастил зубы и знает номера полиции и социальной службы.
Интересно, у него еще седых волос не появилось после всего, что случилось? Эдвард был бы не прочь поседеть, чтобы выглядеть поэффектнее, посолиднее. Чтобы получить наглядное подтверждение: «я прошел через некоторое реальное дерьмо» — и щегольнуть этим при случае. Чтобы его не тыкали носом в обидное «мальчишка».
Однако на следующий день Эдвард добрался до сиротского приюта. Он не собирался становиться бродягой — а тут, как уверила Алексис, было неплохо. Не то чтобы стоило в полной мере доверять городской сумасшедшей, баюкающей тряпичного младенца, но за возможность немного пожить за счет властей Хаб-сити и благодетелей, содержавших приют Святой Альберты и переждать тут начало зимы Эдвард уцепился охотно. Нужно было немного отогреться, отмыться и откормиться — и найти себе какую-нибудь работенку. Денег, взятых с собой, Эдвард почти лишился в стычке с дорожным хулиганьем еще в первую неделю своего путешествия — когда он был везуч? Тормознул рядом грязно-желтый «Плимут Фьюри», внутри — трое парней лет двадцати-двадцати пяти. Сами предложили подвезти, в итоге чел на заднем сидении весьма недвусмысленно попытался полапать Эдварда, за что получил от него локтем в нос. Машину остановили, Эдвард попытался вырваться, в итоге ему как следует врезали, обчистили карманы и вышвырнули прочь.
Валяясь на асфальте и сплевывая кровь в дорожную пыль, Эдвард думал, что не зря заранее зашил часть денег в подкладку куртки и в потайной карман джинсов. Однако их осталось совсем мало и не хотелось бы впихивать едва ли не все в аренду. К тому же после стычки с теми дорожными ублюдками разболелась неудачно подвернувшаяся нога, так что под конец своего пути Эдвард уже ковылял, еле волоча ее, и выглядел со стороны, наверное, очень жалко. Тощий хромой мальчишка в растянутом свитере и порванной на локте старой куртке на размер больше, со старым рюкзаком на плечах — зрелище, чтоб на слезу пробить, вообще-то прямо то, что нужно. Итак, Эдвард Нэштон пришел к чугунным воротам приюта Святой Альберты близ Хаб-сити, чтобы стать здесь нахлебником. Перспективами он не гордился, так что не спешил нажимать на кнопку звонка у ворот.
— Долго думать собираешься?
Эдвард поднял голову в направлении голоса. На каменном столбце ворот сидела — довольно высоко, не меньше, чем в двух метрах от земли — девчонка, ровесница Эдварда или на пару лет младше, по ней было не понять. Она низко надвинула на лицо просторный капюшон старой черной толстовки, в глаза лезли неряшливые черные пряди неровно подстриженных волос, а само лицо для близорукого Эдварда расплывалось, но, видимо, она была красивой — гибкая и изящная, словно кошка, и как кошка она сидела на заборе и насмешничала над Эдвардом.
— Отгадай загадку: какую любительницу прятаться на заборе от сторожевых собак сгубило любопытство?
— Ты прав, собаки здесь — прямо хищные зубастые зверюги, — согласилась девчонка. — Были зверюги, — лукаво добавила она. — Но теперь их тут нет.
— Твоих рук дело?
— Может, и моих, какое тебе дело? Главное — что никто не укусит тебя за задницу, верно?.. Я бы никогда не обидела животное, понял? — внезапно недовольно скривила она губы. — И ты не вздумай. Не в мою смену.
— А ты кто такая? Охранник? Собачья нянька?
Девчонка спрыгнула вниз, пружинисто приземлилась на дорожку возле калитки. Выпрямилась, потянулась на цыпочках, подняла над головой тонкие руки, потрясла безвольно расслабленными кистями:
— Я при-и-израк этого старого стремного здания, — замогильным голосом сообщила она. Одним прыжком оказалась совсем рядом, громко шепнула, почти коснувшись губами уха Эдварда: — И я вырву твою печенку и съем ее даже без соли. Разве что ты, умирая в страшных мучениях, польешь ее собственными солеными слезами — бу!
Эдвард выразительно поднял бровь. Несколько мгновений они оба молчали — потом расхохотались вместе, не сговариваясь.
— Эдвард, — протянул он руку девчонке. — Эдвард Нигма.
Вот он — первый повод воспользоваться новым именем. Э. Нигма. Загадка. Круто звучит, куда лучше, чем дурацкое «Эд Нэштон». И никакой связи с пьянчугой-механиком Билли Нэштоном, ни малейшей.
Эдвард никогда не был похож на отца. Этот факт и превращал временами его прежнюю жизнь в ад.
— Эдди, значит.
Еще чего не хватало — «Эдди». Так его называла мать… Пока еще не собрала вещи и не сбежала куда подальше, оставив Эдварда отцу, впоследствии превратившего сына в боксерскую грушу, на которой можно выместить через град ударов все обиды, что у него накипели в адрес сбежавшей жены, всю свою горечь… Эдвард нахмурился, но девчонка уже протягивала ему руку и, светясь дружелюбием, представилась сама:
— А я Селина. И псов, Лу и Крота, я не обижала. Я принесла морковки для Лу и говядины с кухни для Крота, они такое больше всего любят… И тебе их обижать не позволю, только попробуй! — она грозно нахмурилась, сердито поджала губы: на щеках проступили ямочки — неожиданно сильно, больно стиснула его пальцы, аж хрустнуло, одним молниеносным движением завернула руку за спину.
— Чокнутая, — охнув, Эдвард затряс кистью, как только девчонка его отпустила, потер плечо. — Я что, похож на обидчика собак?
— Ты похож на того, кого я не знаю, а значит, доверия к тебе нет.
— И как заслужить доверие?
— А тебе зачем?
— Ну, как минимум, чтобы мне не пытались оторвать конечности и не хамили. Хочу жить дружно. Исправить грешки прошлого.
Селина расхохоталась. Метнулась к забору, перемахнула через него с ловкостью циркачки. С минуту постояла, глядя на Эдварда сквозь решетку калитки, наклонив голову набок и пытливо прищурившись. Потом отодвинула скрипучий засов, толкнула калитку — она открылась нехотя, со стоном и скрежетом несмазанного металла.
— Жить дружно? В «Святой Альберте»? Не смеши, клоун, — бросила Селина через плечо, убегая.
— Я не клоун, — фыркнул Эдвард, но она уже не слышала, разумеется: растворилась среди садовых деревьев.
Зябко дернув плечом, он потащился в сторону длинного и какого-то узкого, будто сплющенного, старого двухэтажного здания приюта, отделанного по фасаду брусом, выкрашенным в щербатый и выцветший болотный цвет.
Ну и дыра.
Впрочем, народ здесь мог оказаться и неплохим. Во всяком случае, в шею Эдварда и правда не погнали. Войдя в высокую узкую дверь с покосившимся распятием, чуть нависшим слева от двери, вверху, почти над проемом — грубовато сделанный потрескавшийся деревянный Иисус грозил вот-вот упасть кому-нибудь на голову, — Эдвард оказался в затхлом полутемном коридоре. Здесь пахло грязным бельем, мылом, валерианой, ладаном и крысиным пометом, в тусклом свете помигивающих под потолком ламп, защищенных металлическими решетчатыми колпаками, было плохо видно, особенно сквозь запотевшие очки. Эдвард снял их, начал протирать, привалившись к стене и держа больную ногу на весу: она уже совсем немилосердно разнылась и, как кажется, здорово распухла.
— Ты кто еще такой? — ему в плечо вцепились чьи-то жесткие пальцы. — Откуда тут взялся?
Монахиня, рывком развернув его к себе, тряхнула за плечи — высокая, ссутуленная злая старуха, длинное лицо с тяжелым подбородком, руки сильные, пальцы — цепкие когти.
— Сестра Аннет, что там? — из боковой двери вынырнула другая женщина, в голубом деловом костюме, с короткими и пышными седеющими волосами, ее голос звучал куда более мягко. — Это не из ваших мальчиков паренек?
— Пока нет, не из ваших, — ответил Эдвард. — Здрасьте, мэм.
— Здравствуй, юноша, — кивнула седая женщина. — Кто ты такой?
— Отгадайте загадку, — жалко улыбнулся Эдвард. — Шумит в лесах он и в саду, но в дом не попадет, и никуда я не пойду, покуда он идет — кто он?
— Дождь, — ответила женщина, скрестив руки на груди. — И что же значит, мистер Дождик?
— Это значит, что снаружи собирались тучи, а я очень устал, промок, голоден и, кажется, у меня растяжение… Или даже перелом. Дамы, это ведь обитель Божья, так? Мне о-о-чень нужна помощь. Можно и сразу боженьки. Немного, — он молитвенно сложил ладони.
— Вежливости тебя явно не учили, — покачала головой седая женщина. — Или ты просто привык быть ядовитой змеей и кусаешься сам прежде, чем другие тебя укусят. Как тебя зовут?
Эдвард набрал воздуху в грудь, распрямился, насколько мог — благо монашка отпустила его, пусть и с явной неохотой.
— Эдвард Нигма, — упрямо повторил он выдуманное новое имя, сказанное прежде кошачьей девчонке.
— Ли Томпкинс, — кивнула ему седая женщина. — Я врач. Сестра Аннет, давайте-ка поможем молодому человеку. Виктор, — окликнула она рыжего мальчишку в коридоре: некоторые из приютских уже стянулись поглазеть. — Иди сюда, нужно помочь довести нашего гостя до медкабинета. Не наступай на ногу, Эдвард. Виктор тебе поможет.
Виктор — мальчонка лет одиннадцати, тоненький, взъерошенный, бледный, с бесцветными бровями и рябью веснушек по всему лицу — бесшумно подошел, молча подставил острое плечо в темно-синей форменной куртке. Оказался, хоть и маленьким, пружинисто-крепким и сильным — почти дотащил Эдварда до медотсека, остался там, пока Томпкинс надевала халат, осматривала распухшую ногу, ощупывала потемневшую лодыжку ловкими пальцами. Не уходил, пока Томпкинс разговаривала с сестрами Томасин и Мэри по ту сторону полуприкрытой двери медотсека вполголоса: да, директора Мэйса нет, он в отъезде, нет, сестра Томасин, нельзя просто так выставить мальчишку, да, если нужно, стоит, конечно, вызвать полицию, но вы что же, не знаете копов Хаб-сити? Да они повесят на мальчонку любое из повисших дел сразу, как его увидят. Нет, сестра Мэри, не похож он на преступника. Дайте шанс, пусть хотя бы отлежится.
Эдвард сидел на кушетке, нервно раскачивая здоровой ногой, слушал, опустив голову и закусив губу.
— Они тебя не выставят, — сказал ему Виктор. — Они не злые люди.
— Но и не добрые, да? — спросил Эдвард.
— Доктор Томпкинс вроде как добрая. Но она нечасто здесь бывает. Она работает кое с кем из благотворителей. Уэйны, из Готэма. Приглядывает тут, у нас, за медициной. Она вообще что-то вроде куратора для сиротских больниц и приютов, что ли.
— Готэма? Я думал, мы в Хаб-сити.
— В Хаб-сити на «Святую Альберту» наплевать. Если только не деньги тут отмыть… Или грешки какие в глазах журналистов.
— Тебе сколько лет, такому умнику? — фыркнул Эдвард.
— Не знаю, — пожал плечами Виктор.
— А давно ты тут?
— Достаточно.
Оба помолчали. Эдварда дернуло было спросить насчет того, а где родители Виктора, но он вовремя решил не спрашивать.
— Ты, значит, Вик? Приятно познакомиться, — сказал вместо этого он. Потянулся за своим рюкзаком, порылся в нем, достал и положил на койку рядом кубик Рубика. — Вот, забери, если хочешь.
Виктор — Вик — удивленно и недоверчиво посмотрел на Эдварда: с чего это такая щедрость?
— Забирай, — ободряюще кивнул Эдвард. — Все равно же стащат, пока я тут у вас, верно? Даже ты вон вроде не то чтобы сволочь, но и ты смотришь на мой рюкзак так, словно там миллион упрятан. Ничего такого, я бы тоже что-нибудь сам у себя стащил, если б было, что красть. К тому же мне он не нужен. Я круче могу сделать.
— Ну да, — Вик прищурился, моргнул светлыми ресницами.
— Честное слово. Было бы из чего.
***
«Из чего» в итоге нашлось. Вик помог. Эдварда поселили не с ним, с другими мальчишками, Робби, Джо и Луисом, тоже неплохими ребятами, но Вик к ним заглядывал. В первый раз зашел едва слышно скорее не постучавшись в дверь, а поцарапав ее набалдашником старой трости, которую раздобыл для Эдварда среди хлама в местном подвале. Кубик Рубика в обмен на палку — занятный бартер. Комнатушка, куда попал Эдвард, была рассчитана на четверых, узкая и будто сплющенная, как и всё здесь. Эдвард спросил у парней про четвертую койку, где разместили его. Мальчишки ответили не сразу, сначала попереглядывались загадочно. А потом что-то буркнули уклончиво про своего соседа, Барт. Барт? Не тот ли самый Барт, сын Алексис? Разговорить мальчишек удалось еле-еле, и не с первого раза. Джо, самый нервный из них, чуть не врезал Эдварду поначалу — зато разговорился, пусть и только на второй день (Эдвард чуть не умер к тому моменту от любопытства), добродушный толстяк Луис. Теребя отрывающуюся пуговицу на курточке и глядя под ноги, Луис тихой скороговоркой рассказал про то, что Барт пропал две недели назад, и никто его не видел. Наверное, к матери вернулся. Он скучал по ней, хоть она и была местная сумасшедшая. Эдвард нахмурился. Рассказал в ответ про Алексис.
— А я что говорил? — усмехнулся Джо, тряхнув коротко стриженной головой. — Барт просто пропал. Как Билли Нортон когда-то.
— Что за Билли Нортон? — спросил Эдвард.
— Парень, что жил тут пару лет назад. И так же исчез, как в воду канул. Никого не предупредил.
— Может, просто сбежал?
— Все они «просто бегут», ага, — хмыкнул Джо.
— И много таких «всех»? — осторожно спросил Эдвард.
Джо неопределенно пожал плечами. Эдвард терпеть не мог недосказанность, но что поделать? Иногда надо набраться терпения.
С этими ребятами он ругаться не хотел — и не потому, что знал уже: Джо с самодельным складным ножом не расстается. Эдвард помог ему приладить пружинку к лезвию: вышло просто отлично. Тихий Робби, глядя на это, только чуть слышно вздохнул, отвел взгляд. Робби — натуральная кукла, красивый, как наследный принц: темные кудри, длинные ресницы, носит местную форму — колючую, к слову, ужас — с таким достоинством, будто это горностаевые меха.
Интересно, как тут живется таким, как он, если сюда время от времени наезживают городские толстосумы, отваливающие приюту деньги… Не за таких ли кукольных мальчиков в том числе?
Эдвард не спрашивал — пока. Он отлично знал, что лучше не задавать вопросы, а загадывать загадки. Вызывать вопросы самому — если не выбесишь, так точно заинтересуешь.
Это работало с Виком, с которым отчего-то они сразу друг другу понравились, хотя дружелюбным Вика едва ли можно было назвать — те же соседи Эдварда по комнате его явно сторонились, пусть и общались, но неохотно и не заговаривали без веского повода. Вик был одиночкой, очень умным для своих лет, больше времени проводил один либо с сестрами и Ли Томпкинс, пока та не уехала через пару дней, вернувшись в Готэм. Потрепала напоследок их обоих по волосам — Эдвард даже не стал сопротивляться, хотя и не любил такого. Томпкинс оставила ему бумажный конвертик с таблетками — антибиотики.
— Везучий ты, раз не заработал себе пневмонию, — сказала она Эдварду напоследок. — Говоришь, ночевал на улице сколько, месяц? В той одежде, в которой сюда притащился, и осенью? Боже милосердный. Ну, зато теперь мы точно знаем, что ты крепкий малый. За Виком присмотри.
— А я думал, это вы его пристроили за мной приглядывать, — усмехнулся Эдвард.
— Нет, — покачала головой Ли. — Ты знаешь, вообще я ведь здесь из-за него, из-за Вика.
— Почему так? — удивился Эдвард.
— Ты же любитель загадок, — грустно улыбнулась Ли. — Вот сам и разберись.
После ее отъезда Эдвард спросил об этом у Вика прямо.
— А, доктор Ли. Она славная. Было бы здорово, если б меня усыновил кто-то вроде нее, но я уже слишком большой. Семьи у ребят из корпуса А появляются, там никого нет старше восьми. Тут, в Б, все старики. Луису вон двенадцать, а я, наверное, его старше.
— Она сказала, что приезжала в этот раз из-за тебя. Что это значит?
— Не совсем из-за меня, — Вик потер веснушчатую переносицу. — Из-за Стью Ларсона, его пришлось… Подлечить.
— От чего?
— Я ударил его по уху кухонным ножом, — спокойно ответил Вик. — Чуть не отсек.
— Ты… Что сделал?
— Ты лучше спроси, что сделал он, — Вик зло сверкнул глазами. — Стью тоже из Б, он в соседней с вашей комнате жил. Он и свел Барта с мистером Темным.
— Что за мистер Темный?
— Перед тем, как пропал Барт — и перед тем, как исчез Билли Нортон — приходил человек. Не из Хаб-сити и не из Готэма. Приезжал на черном авто без номера, в черной же одежде.
— Какой-то бред… Ты мне страшилки рассказываешь, Вик?
— Спроси сам у Джо. Темный сначала хотел забрать его. Потому Джо и носит нож. Потому и я носил… До того случая. Доктор Ли запретила, она славная, потому я послушал. Заставила пообещать, что я не буду таким, как те, с кем она работает в Аркхэме. У них в Готэме лечебница-тюрьма для психов. Доктор Ли сказала: «Не хочу, чтобы ты в такое место угодил», — Вик замолчал, стиснул покрепче потрепанный блокнот, прижал к себе — словно щитом от чего-то отгораживался.
Это был его дневник, уже знал Эдвард. И Вик все записывает в тайную книжицу — чей-то подарок, как видно. Кожаная чуть потертая обложка, хорошая плотная, пусть и пожелтевшая немного, бумага, переплет стянут резинкой, чтобы не трепался. На обложке вытеснены годы: 84-85. На форзацах Вик рисовал, тут пестрели разнокалиберные вопросительные знаки: бледные, жирные, ровные, кривые, зазубренные, круглые и дутые, угловатые, перевернутые — всякие.
— Мне тоже нравится этот символ, — как-то сказал ему Эдвард. — Отгадай загадку: что следует за любой загадкой?
— Уж точно не ответ. Вопрос. Он бывает раньше всех ответов, — ответил Вик, выводя очередной значок поверх других.
— Сколько ты их тут понарисовал?
— По одному на каждый день, что я здесь.
— А говорил, не знаешь, сколько тут прожил.
— Ну посчитай, — Вик протянул ему дневник.
Эдвард взялся за обложку.
— И посчитаю, если надо, — серьезно сказал он.
Вик вздрогнул и забрал дневник назад. Даже странно, что Эдвард ни разу не спросил его, а что же Вик в нем пишет.
Некоторые загадки требуют терпения. И, в конце концов, Эдвард и сам не любил о себе рассказывать. Вот и Вик не любил тоже — а многого, как казалось, просто и не помнил. Он давно был тут, в «Святой Альберте». На фотографиях разных лет среди приютских мальчишек мелькали самые разные лица — и на многих был Вик, держался всегда с краю, абсолютно одинаковый на всех фото, кроме возраста: взъерошенные рыжие волосы, короткие и жесткие, остро торчащие плечи, плотно сжатый рот, безбровое, со светлыми ресницами лицо в веснушках, взгляд колючий — каким бы тихоней ни был Вик, но в историю с ухом Стью Эдвард поверил сразу.
С Вика бы сталось.
Впрочем, с Эдвардом-то они как раз ладили, и довольно-таки привязались друг к другу за время той осени, которую Эдвард провел в «Святой Альберте». Храни, Господи, если ты и правда существуешь, Ли Томпкинс: она убедила сестер не вызывать копов. Таинственный директор Мэйс куда-то провалился, без него заправляли Томасин и Аннет, бывшие с директором на связи… Или якобы бывшие.
Как кажется, директору было наплевать на это место — ему за ведение тут дел платил муниципалитет, и на том спасибо. Но, может, оно было и к лучшему. В целом «Святая Альберта» была неплохим местом — пусть и не без зловещих тайн.
Эдвард Нигма был еще слишком молод для многих из них, как выяснилось позднее.
— Вчера ко мне приходил странный человек. Священник.
Эдвард нахмурился. Ничего, что здесь был церковный приют и куча духовных лиц болталась постоянно, это само собой разумеющееся. Но начало этого разговора с Виком ему не понравилось.
В самом тоне Вика было нечто очень тревожащее, такое, что заставляло думать о самом дурном. Эдвард смотрел на него с высоты проема-бойницы, в нише которого удобно устроился. Нога его давно зажила, теперь можно было свободно ходить и лазать, где вздумается, пока сестры не погонят. Интересно, куда запропастилась та девчонка, Селина? Как будто привиделась ему в первый день и больше не появлялась, но…
Приютские собаки, старые дворняги, и правда отзывались на клички Крот и Лу, и Лу действительно любила морковку.
Эдвард поглядел на Вика с беспокойством. Барт, значит, пропал, до него — Билли, Селину как ветром сдуло, заправляет этим местом директор-невидимка, рассказывают про каких-то «мистеров Темных», а тут еще… Эдвард всегда любил больше полагаться на факты, чем на интуицию, но последняя редко его подводила — и сейчас нашептывала недоброе. Вик внизу выглядел совсем маленьким, и в ночных тенях казался еще меньше, чем днем. Сидел на камнях по-турецки, торчали в стороны коленки в потертых, засаленных джинсах, большой рот был плотно сжат — лягушонок.
Это было их любимое место — старая стена, отделявшая «Святую Альберту» от леса. Каменная и на вид древняя и обветшалая, но пока крепкая, она походила на стену крепости, и откуда взялась тут, было непонятно. Торчала углом посреди леса, ограждая приют, двор и сад с двух сторон, с двух других же был решетчатый забор с каменными столбцами, на одном из которых Эдвард видел Селину, едва придя сюда.
— Странный человек, говоришь? — Эдвард сделал глоток из фляжки, стараясь не морщиться: надо же держать марку перед мальцом. — И что в нем странного?
Какое-то время Вик молчал, рассматривая свои руки: обгрызенные ногти, разбитые линейкой сестры Томасин пальцы — синяки и ссадины Эдварду было видно даже с высоты.
Будь он, Эдвард, поблагороднее, заступился бы даже — царапнуло внутри. Правда, проку от этого.
— Не знаю, — наконец покачал Вик головой. — Я так и не понял, чего он хотел от меня. Он спросил, не узнаю ли я его — но я его никогда не видел. Тогда он сказал, что мы увидимся в будущем — и чтобы я запомнил его лицо. И ушел.
— Это все? — строго спросил Эдвард.
Священник, значит. Сразу вспомнились все эти рассказы о мистере Темном — сначала от самого же Вика, потом и от других ребят… Эдвард собирал их по крупице, понемногу.
Даже странно, что, когда он вырос, в Риддлере осталось куда меньше терпения в поиске ответов.
— Все, — кивнул Вик. Догадавшись, в чем дело, сердито шмыгнул носом: — А ты чего еще ждал?
Умный рыжий хорек, подумал Эдвард почти ласково. Похож на него самого, Эдварда, каким он был лет пять назад, в свои тринадцать — или сколько там на самом деле этому мальцу?
Отгадайте загадку: что на час впереди часов и принадлежит бесам, но в нем и Иисус, и апостолы? Число 13. Дурное число.
Черт, в этом дурацком приюте даже загадки лезли в голову какие-то… все об одном.
Церковь и религию Эдвард недолюбливал — разве что если воспринимать Библию как сборник причудливых загадок... Неоднозначность — либо невозможность — ответов на них только раздражала. Но «Святая Альберта» располагала либо к религиозным загадкам — либо к загадкам про призраков.
Ни то, ни другое Эдварду не особо нравилось. Он вообще не любил всякого рода неопределенность — а ее хватало что в мистике, что в религии.
В истории Вика маячила новая загадка — как раз, похоже, одолимая. Эдвард пнул свесившейся ногой щербатую стену, выбил из нее увесистый камень.
— Хочешь, узнаю, кто этот тип? — небрежно спросил Эдвард.
В самом деле, сколько можно скучать здесь? Это место будто убаюкивало своим мнимым спокойствием; пора было шевелить задницей. Вик недоверчиво посмотрел на Эдварда. Насупленные брови, в лунном свете рыжие волосы будто поседели, веснушки превратились в чернильные брызги, тени под глазами залегли резче и глубже.
— Ничего не выйдет.
— Ну да. Сам подумай: кем он может быть? — Эдварда начинало нести; когда загадки переполняли его, он был сам не свой, и теперь нервно хихикнув, продолжил: — Отгадай загадку: у собаки было три щенка: Декабрь, Ноябрь, Октябрь. Как звали их отца?
Эдвард подчеркнул нужное слово, ехидно глядя на Вика.
Что нравилось Эдварду в Вике с первого же дня их знакомства — Вик был одним из немногих, кто разгадывал его загадки. Или хотя бы пытался.
И сейчас смекнул — и оттого разозлился. Смех — слишком злой, неправильный, больной — распирал Эдварда, но он подавился им, не успев выплеснуть: стремительно вскочив, Вик схватил его за ногу и что есть силы дернул на себя и вниз. Эдвард не успел уцепиться за каменный выступ — да и голову все же вело от виски, украденного у сестры Аннет, что уж, — только ссадил руки о каменную крошку, секунда — и вот он уже на земле, мощеной у стены камнями, едва успев приподнять голову. Задница и спина ныли от удара, фляжка куда-то отлетела.
Чертов Вик. Вот так-то он и оттяпал пол-уха тому парню, Билли. Разозлиться Эдвард успел разве что на себя. Умник. Продолжай в том же духе — и будешь избит ребенком.
Вик сидел у него на груди, держал, замахнувшись, отлетевший камень и тяжело дышал. Свободной рукой вцепился в ворот — до треска ткани; короткие детские пальцы в заусенцах — и столько злобы в расширенных зрачках, сколько Эдвард еще ни в ком не видел.
Даже в своем папаше, когда тот брался за ремень.
— Ты это серьезно? — процедил Вик. — Ты думаешь, он может быть моим… Отцом?
Несмотря на всю злость, в голосе его проступила детская ранимая беспомощность, так что камня в руке можно было не бояться. Эдвард давно — по отцу — научился определять, после каких вспышек придется считать синяки, а после каких — нет.
— Поразмысли-ка, — Эдвард приподнялся на локтях, насколько это возможно, сдул упавшую на глаза прядку. — О твоих родителях ничего не известно, так? А ты у нас сиротка, застрявший в церковном приюте. Почему бы твоему отцу ни быть согрешившему с прихожанкой падре? Ну правда, Вик. Я могу узнать.
Пальцы Вика понемногу расслабились, острые коленки больше не тыкались больно в ребра, мешая дышать.
— Загадки — мой конек, — напомнил Эдвард. — А ты ведь тоже не любишь вопросы без ответов, верно?..
Через двадцать лет тощий рыжий мальчишка, сидевший у него на груди, сделает Вопрос своим именем и сам отыщет мистера Темного. Священника, гробовщика, чиновника в мрачном костюме, дьявола.
Своего отца, действительно, если героев порождает необходимость бороться со злом — порождает само зло, выходит?
Один из многих вопросов, на которые Эдвард Нигма, Загадочник, Риддлер, ответа не знал — и не часто задумывался от такой тонкой метафизике.
Разве что сталкиваясь с Виком Сейджем.