Work Text:
– Что это?
Когда очередной приступ кашля наконец сходит на нет – до ушей Тяня доносится хриплый недоверчивый голос, который он тут же, сходу узнает. Не может не узнать.
Внутренности профессионально скручивает ужасом в морские узлы.
Глубокий вдох.
Медленный выдох.
В голове речитативом отбивается сплошное блядь-блядь-блядь, и Тянь стискивает зубы крепче; прикрывает веки до вспышек темноты. Произносит сорванным сиплым голосом, все так же глаз не открывая:
– А на что это похоже?
Тишина обрушивается ему на плечи многотонным небом, пока пальцы судорожно сжимаются на покрывале, усеянном лепестками – идеальная картина смерти. Разбивается эта тишина лишь одним словом:
– Кто?
На секунду пальцы Тяня стискиваются крепче, губы ломает горечью улыбки. В этот раз он открывает глаза и переводит взгляд на стоящего в дверном проеме человека, прежде чем вновь ответить вопросом на вопрос:
– Сам не догадываешься, Солнце?
Шумный выдох вырывается из легких Рыжего, а в глазах его столько чистого концентрата ужаса, что Тянь тут же ощущает прилив вины и раскаяния. Нужно было соврать. Нужно было назвать любое рандомное имя.
Нужно было вообще, блядь, не допустить того, чтобы Рыжий это увидел.
Не допустить, чтобы узнал.
Но прежде, чем Тянь успевает хоть на дюйм сдвинуться, прежде чем успевает придумать, как все откатить, исцелить, исправить – хотя что здесь теперь, нахрен, исправлять? потрачено же, – Рыжий уже разворачивается на сто восемьдесят и выходит из комнаты.
Вновь прикрыв глаза, Тянь сдавленно матерится сквозь стиснутые зубы, сжимая кулаки с такой силой, что кажется, кожа на костяшках должна пойти трещинами.
А потом заставляет себя встать.
Еще один взгляд на проклятые лепестки – и Тянь отправляется за Рыжим.
***
Тянь прекрасно помнит тот день, когда это случилось впервые.
Солнце ярко искрило с неба – а Рыжий все равно искрил ярче. Цзянь И что-то рассказывал ему, экспрессивно взмахивая руками – но Тянь едва ли его замечал. Потому что Рыжий беззлобно хмыкал на поток обрушивающихся на него слов, потому что у Рыжего было это расслабленное выражение на лице, так отчаянно близкое к мягкому, потому что у Рыжего вдруг дернулся уголок губ – и, нет, это все еще была не улыбка.
Но до того пугающе на улыбку стало похоже, что этого оказалось достаточно. Достаточно, чтобы переступить грань. Достаточно, чтобы окончательно в Рыжего упасть.
Когда Тянь закашлялся и первый вырвавшийся из легких лепесток упал ему на ладонь, он удивился лишь одному.
Тому, что этого не произошло раньше.
***
Тянь не думает, что в случае с Рыжим у него когда-либо был выбор.
Тянь не думает, что в случае с Рыжим когда-либо выбора хотел.
***
Находит его Тянь на кухне, ткнувшегося лбом в оконное стекло и глядящего вникуда пустым посеревшим взглядом.
На ребра болезненно давит от представшей перед глазами картины, и Тянь, поборов желание растереть ладонью грудную клетку, подходит ближе. Становится рядом.
Что здесь можно сказать, какие ебучие слова здесь помогут – он не знает.
Он уже проебался.
Он…
– Ты не должен был узнать, – он произносит это против воли, неожиданно для самого себя, и плечи Рыжего в ответ дергаются.
Реакция ли это на слова, или он только сейчас заметил чужое присутствие – Тянь понятия не имеет. Движение в любом случае рикошетит по внутренностям, дробит кости.
Слишком уж хорошо Тянь знает – Рыжий теперь будет себя винить. Даже если он Тяня ненавидит. Презирает. Даже если то, чему он свидетелем стал – последнее в списке дерьма, которое еще нужно Рыжему в его и так до отказа захламленной навязанным дерьмом жизни. Даже если.
Просто потому что это Рыжий.
У него это глубинное, маскируемое ершистостью и колючими стенами – неравнодушие. Забота. Беспокойство даже о тех, на кого по всем законам жанра должно быть посрать.
У Рыжего это глубинное – сердце такое огромное, что непонятно, как за ребрами ему место находится.
У Рыжего это глубинное.
То, из-за чего Тянь выбора и не хотел бы.
И слишком хорошо он это осознает – Рыжий не ответит ему тем же. Не сможет. У Тяня доказательство – усеянная лепестками кровать. У Тяня доказательство – все тяжелее проталкиваемый сквозь дыхательные пути воздух. У Тяня доказательства – физические, и это – закономерно. Правильно даже, пожалуй.
Личное проклятие Тяня, целиком и полностью им заслуженное.
Безответность – как приговор, подписанный под годами его талантливого бытия мудаком.
Тянь успел смириться с этим – кажется, смирился даже раньше, чем все началось. Всегда ведь понимал, к чему оно идет – раньше, чем осознал. Раньше, чем принял. И он готов.
Проблема в том, сможет ли смириться Рыжий.
– …не должен был узнать, – эхом отзывается тем временем сам Рыжий, все так же глядя пустым взглядом вникуда, и слова его оседают конденсатом на стекле; а потом, после секундного молчания, он добавляет: – И как это, по-твоему, должно было сработать? Ты подыхаешь у меня на руках – а я пожимаю плечами и спокойно иду дальше?
И голос его тихий звучит совершенно ровно, бесцветно, и внутри Тяня от отголосков этого звучания что-то гулко обрывается – неправильно ведь, не должно же так быть.
Потому что Рыжий – это эмоция.
Рыжий – стихия.
Потому что Рыжему наорать бы сейчас на Тяня, может быть, врезать ему – за то, что слабак чертов, что не выдержал и вот так вляпался. Рыжему выплеснуть бы сейчас все наружу – и выдохнуть, но вместо этого он – холод. Спокойствие. Монолит.
А Тянь слишком хорошо знает: когда Рыжий – огонь, все еще можно исправить.
Но когда Рыжий – холод, все рушится в бездну.
– Почему же? – сипло отзывается Тянь, пытаясь звучать легкомысленно и насмешливо – получается херово, но он все равно продолжает: – Для начала ты должен был немного погрустить, потому что ты не бездушное чмо. А потом – да, пойти дальше.
На эти слова Рыжий не реагирует никак, в этот раз не дергается даже. Все еще – холод, спокойствие и монолит. Беспокойство давит на внутренности Тяня сильнее, воронкой в гортани скручивается – дышать становится еще тяжелее, хотя в последнее время это и без того становится все труднее.
Забавно. При умении Тяня найти нужные слова для всего мира – он никогда не умел этого с Рыжим. И сейчас это ебучее неумение возводится в какой-то абсолют, превращается в бессилие.
Забавно то, что нихера в этом забавного.
Еще один шумный выдох вырывается из легких Рыжего прежде, чем он вновь начинает говорить:
– А если я буду бездушным злобным мудаком. Если буду вести себя с тобой, как мразь… – голос его сбоит, срывается на последних словах в хрип, разбивая холод кусками льда – и с облегчением выдохнуть бы, только нихрена не выходит.
Пустой взгляд Рыжего скрывается за закрытыми векам и Тянь видит, как дергается его кадык, когда он судорожно сглатывает – и заканчивает с отчетливо скользнувшим в голос отчаянием:
– Тогда ты меня разлюбишь?
Тяню хочется рассмеяться. Горько. Болезненно. Страшно. Он бы, может, и рассмеялся, если бы не боялся, что опять цветами блевать начнет – не нужно Рыжему это видеть; опять видеть.
Не нужно.
Но – какая же нелепость. Только в очаровательно-дурную, наивную голову Рыжего такая глупость и могла прийти.
Даже приставь он Тяню нож к горлу – тот бы только приподнял подбородок повыше, чтобы Рыжему было удобнее резать.
Может ли Рыжий заставить его себя разлюбить?
Хах.
– Ни единого шанса, Солнце, – как можно мягче произносит Тянь, ни секунды не сомневаясь – какие уж тут сомнения?
В ответ челюсть Рыжего сжимается так крепко, что отчетливо видно ходящие под кожей желваки.
Опять повисает тишина. Душная. Давящая. Ее бы только хрустом не выдержавших костей и рушить.
Правильные слова все еще отказываются приходить.
Тянь хочет сказать…
Я в порядке.
Хочет сказать…
Ты не виноват.
Хочет умолять.
Просто забудь, ладно?
Забудь. Забудь.
Забудь…
Но он знает – ничего из этого с Рыжим не сработает. Знает слишком хорошо. Тянь проебался – так тотально, основательно проебался, как никогда в жизни. Он должен был быть осторожнее. Должен был скрывать все лучше. Должен был, блядь.
Но теперь – слишком поздно.
Когда Рыжий наконец открывает глаза и отрывается от стекла, отступая на шаг-другой – он тут же оборачивается к Тяню.
Сердце на секунду сбивается с ритма, глотает аритмию, как личную панацею.
Морщинка между сведенных к переносице бровей, тонкий горизонт упрямо поджатых губ, скулы острые, как лезвие – резать бы себе о них пальцы вечность.
Глаза, где место пустоты вдруг занимает решимость – и плавленый янтарь вспыхивает огнем.
Тянь думает – он должен был начать блевать цветами с той самой секунды, когда впервые Рыжего увидел. Как-то вселенная немного с этим запоздала.
– Ты занят завтра? – приходится пару раз моргнуть, чтобы вернуться в реальность и попытаться обработать то, что Рыжий говорит.
– Нет? – полувопросительно отзывается Тянь, все еще немного пришибленный, и Рыжий коротко на это кивает.
– Теперь занят, – безапелляционно припечатывает Рыжий и, не дожидаясь ответа, проходит мимо Тяня.
Когда спустя несколько секунд дверь за Рыжим захлопывается, Тянь все еще чувствует себя так, будто его приложили по затылку прикладом – точно не таким он видел окончание этого разговора.
И. Просто.
Что?
***
Впрочем, Рыжий не перестает его удивлять с первой их встречи.
Пора бы перестать уже удивляться, но – не получается.
И перестать восхищаться этим тоже не получается.
***
А на следующий день Рыжий появляется у него на пороге, все с той же решительностью в глазах, все с той же упрямой линией поджатых губ – и завороженный Тянь тут же без вопросов отправляется за ним, стоит Рыжему лишь коротким кивком за собой позвать.
В принципе, даже если бы Рыжий указал ему на жерло вулкана и приказал прыгнуть – Тянь и тогда без вопросов повиновался бы.
Но вместо жерла вулкана приходят они к кинотеатру.
Возможно, Тяня все-таки приложили прикладом, и он до сих пор валяется в своей квартире в отключке, ловя нехилые такие галлюцинации – объяснение звучит вполне логично. Ощущение нереальности только усиливается, когда они занимают свои места в зале – и выясняется, что пришли они на мелодраму.
Но когда Рыжий начинает брезгливо морщиться уже на первых пяти минутах фильма – Тяню ребра нежностью стягивает и уголки губ против воли дергаются, а сам он убеждается: нет, кажется, все-таки не галлюцинации.
Рыжий – слишком живой, слишком реальный, слишком знакомый и ярко пылающий для галлюцинаций. Воображение Тяня попросту неспособно такое породить.
На секунду он даже думает предложить Рыжему свалить отсюда и не пытать себя этим – но потом становится любопытно, сколько именно тот сможет выдержать.
Вот так Тянь в очередной раз недооценивает упрямство Рыжего.
Вот так Тянь в очередной раз недооценивает то, что Рыжий может делать с его и без того гнилым, изъеденным рубцами – но все еще бьющимся лишь благодаря Рыжему сердцем.
Сердцем, целиком и полностью Рыжему принадлежащим.
Потому что проходят каких-то полчаса фильма, о сюжете которого Тянь не смог бы сказать и двух слов – хотя вряд ли там вообще есть сюжет, – когда он, целиком и полностью прикованный к Рыжему взглядом, нутром, замечает, как тот начинает коситься на его лежащую на подлокотнике руку.
Тянь судорожно сглатывает.
Тянь думает – он не так все понял.
Тянь…
Тянь ощущает, как ладонь Рыжего накрывает его руку, как пальцы Рыжего переплетаются с его пальцами – и на секунду-другую забывает, как нужно дышать, завороженно на их соприкасающиеся руки глядя. А потом резко вскидывает голову.
Взгляд Рыжего все еще прикован к экрану – но даже в полутьме кинотеатра Тянь может уловить, как покраснели кончики его ушей.
Он вновь смотрит на их переплетенные пальцы – и сердце замирает. Спотыкается. Падает.
Прямиком в руки Рыжему падает.
И – блядь.
Блядь.
Ну глупость же такая. Они всего-то за руки держатся. Это не должно так действовать. Тянь ведь не романтизирующая девочка-подросток. Тянь ведь вообще от романтики максимально далек – на противоположном от нее полюсе.
Но сердце – чуть-чуть в истерике.
Тянь – в истерике тоже, но самым положительным образом.
***
Если Рыжий задался целью добить его, чтоб не мучился – он определенно выбрал лучший вариант из возможных.
Тянь – сдача позиций и белый флаг.
***
Когда они выходят из кинотеатра – Тянь даже не морщится от того, как после полутьмы зала по сетчатке режет ярким светом.
Светом Рыжего всегда режет сильнее.
На языке вертится чуть больше сотни вопросов – где-то на тысячу-другую больше, – и они перемежаются с насмешливыми саркастичными репликами, за которыми очень хочется спрятаться.
Спрятаться вообще хочется, и чтобы сразу – от вот этого Рыжего, который зачем-то выдержал два часа сопливой драмы, и явно не без последствий для собственной психики. Который даже сейчас все еще не выпустил руку Тяня из своей. Который опять куда-то целеустремленно Тяня тащит за собой.
И кончики ушей у него больше не алые, но хватка его мозолистой руки – крепкая, надежная, а глаза продолжают светиться решимостью. Огнем пылают, в котором Тяню отчаянно хочется догореть.
Чтобы до пепла – и развеять бы его по ветру.
Но Тянь сглатывает каждый из вопросов, каждую из реплик. Страшно.
До пиздеца, оглушительно страшно спросить, сказать хоть что-то – страшно, что момент разрушится, сон разобьется и Тяня грубо швырнет в реальность.
Он в реальность не хочет.
В реальности – кашель и лепестки. В реальности – Рыжий, у которого глаза – сплошь вина и отчаяние.
Глотку изнутри продолжает уже привычно царапать – но Тянь сглатывает. Тянь игнорирует. Тянь старательно делает вид, будто его жизнь не разваливается бетонными блоками, чтобы обрушиться этими блоками ему же на голову.
Что происходит, Тянь не знает, только по краю сознания что-то вспыхивает про все ту же вину Рыжего да про жалость еще – но похер. Неважно.
Неважно, пока у Тяня есть эти секунды, когда Рыжий сжимает его руку и ведет его за собой.
Совсем неважно.
***
Неважно, пока у Тяня есть эти секунды, когда он может сделать вид.
Что его безответность не так уж безответна.
***
Самообман – восхитительная вещь, вот только за него всегда приходится расплачиваться.
***
Следующее место, в которое Рыжий приводит его, заставляет идеальную, почти утопическую картинку пойти трещинами; в этот раз Тянь все-таки останавливается, сжимая пальцы в своей руке чуть крепче.
Яркий абсолют нежности в его грудной клетке смазывается беспокойством, когда Рыжий останавливается следом. Оборачивается.
А у Тяня пересыхает в глотке.
Потому что он помнит, слишком хорошо помнит тот единственный раз, когда пытался привести Рыжего в место, очень похожее на это; помнит, какой катастрофой это закончилось; помнит, как держал дрожащего Рыжего за плечи и шептал ему «я здесь». Этой истории Тянь все еще не знает, не знает, почему у Рыжего была такая реакция на дорогой ресторан – но он никогда не пытался вытащить из него это силой или узнать сам. Он наделся – однажды Рыжий расскажет. Однажды будет готов.
Рыжий так и не рассказал.
Но сейчас они вновь на пороге похожего ресторана – и в этот раз сюда их привел сам Рыжий, и Тянь не понимает, все еще в душе не ебет, какого ж хера происходит-то – но он совсем не хочет, чтобы история повторилась. Не хочет, чтобы Рыжий вот так себе нутро рвал ради…
А черт знает, ради чего.
На пару секунд они застывают, сцепляются взглядами; Тянь падает в поразительно мягкие грозовые тучи глаз Рыжего, а потом все же заставляет себя произнести как можно спокойнее и ровнее, пытаясь не позволить беспокойству скользнуть в голос:
– Это вовсе не обязательно, Солнце.
На мгновение складка между бровей Рыжего становится глубже – а потом брови приподнимаются чуть выше, когда в глазах загорается понимание. И Тянь ждет раздражения. Ждет взрыва.
Но вместо этого взгляд Рыжего вдруг едва уловимо смягчается – этой мягкостью исцелять бы смертельно больных и рушить миры; Тянь тоже чувствует себя немного исцеленным – и много разрушенным. А потом Рыжий отворачивается, лишь буркнув беззлобно:
– Пошли уже, придурок.
Тянь делает глубокий вдох.
И позволяет Рыжему утащить его за собой.
***
В этот раз все действительно идет лучше, чем в прошлый, произошедший несколько лет назад.
По крайней мере, теперь Рыжий не убегает, чтобы проблеваться на заднем дворе – но он все еще выглядит напряженным: губы его плотно сжаты, движения механические, рубленые, осанка прямая настолько, будто вместо позвонков – стальная балка.
Тянь едва ли замечает, что они заказывают, едва ли чувствует вкус еды.
Одно дело – забавляться гримасами Рыжего, пока с экрана на них льются сахарные страдания, и немного умирать от ощущения его руки в своей.
Совсем другое – знать, что Рыжему некомфортно физически, что его ментально ломает нахождение в этом месте, и видеть подтверждение этому знанию на практике.
Так что в этот раз Тянь не выдерживает.
Когда его собственная потребность в игнорировании реальности сталкивается с тем, что ради этого нужно игнорировать и то, как Рыжему херово – оно того не стоит.
Никогда не будет стоить.
Проходит ровно двадцать шесть минут прежде, чем Тянь поднимается и говорит, что они уходят – побелевшие костяшки плотно сжатых кулаков Рыжего орут ему, что, да, определенно пора. Тот факт, что Рыжий поднимается следом и не спорит – орет еще громче.
Но вот когда Тянь достает кредитку – Рыжий бросает на него раздраженный взгляд и припечатывает твердым:
– Нет, – доставая свой бумажник.
Тянь поджимает губы, прекрасно зная, сколько Рыжему нужно горбатиться ради одного ужина здесь – но сжимает челюсть крепче и прячет кредитку, заставляя себя промолчать.
Главное – свалить отсюда.
Способ вернуть Рыжему деньги Тянь найдет потом.
***
Руки Рыжего засунуты глубоко в карманы, грозовые тучи в глазах становятся плотнее – но спина все еще остается неестественно прямой.
Все насмешливо-саркастичные реплики Тяня истлевают.
Тысячи вопросов сводятся к этому.
Продолжать делать вид, что ничего особенного не происходит – точно не вариант. В глотке щекочет подкатывающим кашлем, но Тянь с силой сглатывает, усилием воли заталкивает рвущие наружу цветы поглубже – и спрашивает, упираясь взглядом в лопатки Рыжего:
– Что происходит, Солнце?
Тот резко останавливается. Плечи отчетливо поднимаются рваным движением. Опускаются. Он так и не оборачивается, и Тянь, все еще всем своим нутром сосредотачиваясь на его лопатках – так легко мысленно дорисовать растущие из них крылья, – произносит искусственно веселым голосом, игнорируя горечь, оседающую на корне языка и где-то куда основательнее:
– Если это твоя версия благотворительности – то я совершенно не против, Солнце. Принимать от тебя такую жалость весьма…
Что именно «весьма» Тянь так и не договаривает, даже придумать не успевает – потому что Рыжий резко оборачивается и простреливает его таким яростным взглядом, что любые слова застревают в глотке.
Рыжему не нужно ничего говорить, чтобы Тянь отчетливо услышал, как по барабанным перепонкам бьет его взбешенным рычанием:
Заткнись, придурок.
Янтарные радужки темнеют, наливаются завораживающим Тяня штормом – но Рыжий прикрывает глаза, от своего шторма Тяня отрезая, и медленно глубоко вдыхает, явно пытаясь успокоиться.
На пару секунд они замирают в тишине, которую Рыжий разбивает тихим – но твердым, уверенным:
– Я не собираюсь спокойно наблюдать за тем, как ты, придурок, подыхаешь. А значит…
На секунду он замолкает, открывая глаза и глядя на Тяня тем самым, полным решимости взглядом, который он увидел вчера на кухне своей квартиры.
Огонь Рыжего пылает так ярко, что языками этого пламени Тяню щекочет внутренности.
– Значит, мне нужно всего лишь тебя полюбить, – заканчивает Рыжий чуть громче, с вызовом – то ли Тяню, то ли всему гребаному миру.
Тянь застывает.
Обмирает весь.
Пазл медленно складывается в его голове, пока суть услышанных слов доходит до сознания – и сердце замирает, только чтобы тут же провалиться в аритмию. И дыхание стопорится, только чтобы тут же кислород хлынул в легкие, игнорируя сопротивление.
Тянь смотрит на Рыжего – и не может насмотреться.
Не может поверить, что Рыжий реален.
И вдруг все становится понятно. Весь сегодняшний день. И дурацкая мелодрама. И ресторан.
Это свидание. Это официально свидание, потому что Рыжий – самый восхитительный идиот на свете, и всю эту ерунду ему наверняка посоветовал Цзянь И, потому что ну кто же еще, и стукнуть бы Цзянь И за дурацкие советы, но даже злиться на него как-то не выходит.
Потому что Рыжий…
Такой Рыжий.
Два часа высидеть на мелодраме, которые Рыжий не выносит. Самому взять Тяня за руку, хотя тот прекрасно знает, как плохо Рыжий выносит тактильный контакт. Отвести Тяня в ресторан, находиться в которых Рыжему физически сложно себя заставить.
Тянь в ужасе и в восторге от мысли о том, что там дальше Рыжий запланировал.
Кому еще могло прийти в голову приложить силы к тому, чтобы полюбить мудака вроде Тяня – и все ради спасения жизни этого мудака?
– У меня никогда не было ни единого шанса, да, Гуаньшань? – хрипит Тянь бессознательно, сбито, потому что – да, определенно не было.
С первого дня, когда он Рыжего увидел.
С первой долбаной секунды все было предрешено. Тянь упадет в Рыжего – и это падение станет для него летальным.
А сам Тянь ничего не будет иметь против.
Лучший конец из возможных.
– Что? – хмурится непонимающе Рыжий, но Тянь только качает головой и делает шаг вперед, к Рыжему.
Сжимает его руку в своей, сглатывая вместе с кашлем желание прижать к себе всего Рыжего; произносит мягко:
– Что там у тебя дальше по плану, спрашиваю.
Пару секунд Рыжий смотрит на него недоверчиво, потом хмыкает – и ведет Тяня за собой.
***
Ведет прямиком к пропасти, даже если сам еще этого не понимает.
***
Каждый раз Тянь думает, что любить Рыжего еще сильнее просто невозможно.
Но он смотрит сейчас в спину Рыжего. Он ощущает хватку его руки на своей. Он думает – у плана Рыжего нет ни одного шанса на успех.
Но сам факт того, что этот план есть…
Тянь может физически ощутить, как его любви в гнилом сердце становится тесно.
***
У плана Рыжего нет ни одного шанса на успех.
Но надежда все равно глупо вспыхивает в подреберье.
***
Рациональная часть Тяня осознает – это нужно остановить. Ради Рыжего – нужно. Невозможно заставить кого-то полюбить себя – невозможно заставить себя полюбить кого-то, это же так не работает, это же нерушимая долбанная аксиома. И потом, когда все закончится; когда закончится единственным возможным образом…
Рыжему будет только хуже.
Его чувство вины станет только сильнее.
Он не сможет принять эту мысль: я сделал все, что мог, и теперь могу идти дальше. Рыжий слишком упрямый, слишком благородный, слишком светлый засранец для такого.
Ему не нужно проходить через это сейчас. Не нужно заставлять себя. Не нужно так стараться, чтобы в конце все равно напороться на закономерный, разочаровывающий исход.
И, что самое главное.
Ему в принципе не нужно любить Тяня.
Потому что Рыжий заслуживает большего. Всегда заслуживал.
Но Тянь, в свою очередь, всегда был эгоцентричной мразью, так что – он не может заставить себя это остановить. Не добровольно. Не тогда, когда наслаждается каждой секундой.
А у него ведь эти секунды уже – на счет каждая.
Жалость – то, чего Тянь никогда и ни от кого не потерпел бы, но это ведь Рыжий. И Тянь эгоистично принимает каждое из последствий его жалости, его вины, его вот этих благородных порывов – потому что никак иначе объяснить то, что Рыжий делает, у Тяня не выходит.
Но – он не против.
И в следующий раз Рыжий опять затаскивает их в кино, но – советы Цзянь И в этот раз явно решает послать лесом, и теперь они смотрят триллер, которые, вообще-то, сам Рыжий тоже не особенно жалует, зато запойно смотрит Тянь; в грудной клетке теплеет от осознания того, что Рыжий об этом знает.
И в следующий раз Рыжий вместо дорогого ресторана ведет его в забегаловку возле своего дома, на которую сам всегда ворчал – но которую обожает Тянь.
И в следующий раз Рыжий приводит их в океанариум, и Тянь застывает у входа, абсолютно сраженный, а потом поворачивается к Рыжему и то ли спрашивает, то ли утверждает убитым голосом:
– Ты помнишь.
В ответ Рыжий смотрит на него так, будто большего дебила свет не видывал, потом цокает языком и беззлобно ворчит, отворачиваясь:
– С тобой забудешь, придурок, – и кончики ушей его вновь краснеют этим совершенно очаровательным, опасным для измученного сердца Тяня образом.
И Рыжий тянет его внутрь.
И вместо того, чтобы просто тащить абсолютно безвольного перед ним Тяня, куда придется – оборачивается и спрашивает с абсолютной серьезностью, что тот хочет в первую очередь увидеть.
А Тянь вдруг ощущает себя восторженным ребенком и губы против воли тянет в улыбке такой широкой, что скулы ноют – такой искренней, что ноет что-то внутри. И уже сам тащит Рыжего за собой – пальцы Рыжего, переплетенные с собственными, начинают становиться чем-то до страшного привычным, но от того лишь еще более восхитительным.
И Тянь не уверен, когда он в последний раз так много смеялся.
И Тянь не уверен, проходит ли хоть пять минут, чтобы он не сфотографировал тайком Рыжего или не заставил Рыжего фотографироваться с собой – тот ворчит только, но не очень-то и сопротивляется.
И Тянь отпускает себя.
По-настоящему отпускает себя на один вечер.
По-настоящему разрешает себе забыть обо всем на один чертов вечер; поверить на этот вечер, что происходящее – реальность.
Что мечты иногда могут становиться явью.
И Тянь пару раз ловит на себе взгляд Рыжего – взгляд до того мягкий и теплый, что внутри все переворачивается, и небо меняется местами с землей, и Тянь почти готов поспорить, что, если под этим взглядом попытался взлететь – у него получилось бы.
И пусть Рыжий тут же отворачивается, стоит ему осознать, что его застукали за рассматриванием Тяня – Тянь видит. Улавливает. Замечает.
И хватается отчаянно.
И, может быть.
Только может быть.
Но у него все же есть крохотный шанс…
…приступ кашля рвет ему глотку посреди одного из залов. Согнувшись пополам, он заходится хрипом, едва замечая косые взгляды в свою сторону; едва замечая, как Рыжий тут же подскакивает к нему – но отчетливо ощущая его руки на своих плечах.
Лепестки падают Тяню в ладонь.
Еще минуту назад он улыбался – сейчас он болезненно скалится. Распрямляется. Заглядывает Рыжему в глаза – сдохнуть можно было бы от одного только чувства вины, которое Тяню из этих глаз в легкие льется.
Даже один чертов вечер он не заслужил, да, вселенная?
– Думаю, нам пора, Солнце, – хрипит Тянь, отворачиваясь.
И направляется к выходу, больше ни разу на Рыжего не взглянув.
***
На этом все должно бы закончиться. На этом поставить бы точку.
Но…
Рыжий – слишком упрям, а Тянь – слишком слаб перед ним.
Эти свидания-не-свидания, странные, горько-сладкие для Тяня встречи продолжаются. Они планомерно исследуют город, шаг за шагом. Они разговаривают столько, сколько не говорили за все годы их знакомства. Рыжий снова и снова отыскивает места, где Тяню сильнее всего хотелось бы побывать, вспоминает мелочи, которые Тянь когда-то случайно упоминал – совершенно не рассчитывая, что они хоть как-то в памяти Рыжего отложатся.
И Тянь не знает, как это должно срабатывать для Рыжего; не представляет, каким образом в голове Рыжего все это должно привести к тому, что он Тяня полюбит.
Потому что по факту лишь сам Тянь все сильнее и сильнее в Рыжего вляпывается.
С каждым закатыванием глаз, с каждым ощущением сильных мозолистых пальцев, сжимающих ладонь, с каждой крохотной мелочью, вроде Рыжего, который помнит, какое мороженое ему нравится…
И это так глупо.
Это не должно так работать.
Не должно так дыхание стопориться просто от того, как Рыжий хмурится, потеряв Тяня из виду – и как светлеет его лицо, когда он взглядом Тяня находит.
И ведь всегда находит.
Нельзя так любить. Это невозможно. Не должно так в грудной клетке сжиматься, когда Тянь присаживается на корточки перед уснувшим на его диване Рыжим – и не должно так благоговейно нутро скручивать, когда он тянется пальцами к складке между рыжих бровей, чтобы ее ласково разгладить.
У Тяня сердце же гнилое. Рубцами изъеденное. Разодранное на кровавые ошметки.
Там не может быть места для всей этой, мать ее, любви.
Но – место находится. Находится, когда любви становится все больше, и больше, и больше с каждым днем, с каждой секундой, с каждым взглядом на Рыжего.
Невозможно любить Рыжего еще сильнее.
***
Невозможно не любить Рыжего с каждым днем – лишь сильнее.
***
Приступы кашля приходят чаще, становятся продолжительнее и сорваннее. Лепесткам в горстях ладоней становится тесно.
Когда Тянь впервые выплевывает бутон – он лишь скалится и вытирает следы крови с губ.
Лишь бы Рыжий не заметил.
Тянь не идиот, он довольно скоро сращивает, что к чему. Болезнь прогрессирует быстрее, чем за все те месяцы, что Рыжий о ней не знал – тем быстрее, чем сильнее Тянь любит. Прямо пропорциональная зависимость.
И просто зависимость.
Тяня – от Рыжего.
***
Рыжему он, конечно же, ни о чем не говорит.
***
На самом деле, в какой-то мере это даже успокаивает: Тянь смирился давно, и смысла оттягивать неизбежное он не видит. Прожить последние месяцы в иллюзии собственной важности для Рыжего?
Не такой уж плохой вариант.
А Рыжий…
Ему так будет только лучше. Чем быстрее Тянь уйдет – тем проще ему будет смириться самому, отпустить и пойти дальше.
Так будет лучше.
Так будет лучше.
Так будет…
***
Тянь смотрит на Рыжего.
И не знает, как можно так сильно любить.
***
Пропустив Рыжего вперед, Тянь захлопывает за ними дверь. Он все еще посмеивается, бросая ключи на журнальный столик и качая головой.
– Иногда я поражаюсь тебе, Солнце. Ты бы так и не заметил, что на тебя слюни пускают, если бы она не оставила свой номер на чеке.
– Вообще-то, я подумал, что номер для тебя…
Тянь принимается хохотать во весь голос.
И если смех выходит чуть-чуть горьким – то Тянь надеется, что Рыжий ничего не заметит.
У него нет права на ревность, абсолютно никакого права. С Тянем все понятно – конечная маячит на горизонте, с каждым днем лишь ближе, как бы Рыжий ни пытался ее приход отдалить. Исход у этой истории все еще может быть лишь один – летальный.
С другой стороны, сам Рыжий…
У Рыжего целая жизнь впереди. Однажды он пойдет дальше – обязательно пойдет. Забудет Тяня, как кошмарный сон – а дальше, может быть, будет девушка вроде сегодняшней, которая глазки весь вечер строила ничего не замечающему Рыжему, и даже угрожающие оскалы Тяня не отпугнули ее достаточно, чтобы не попытаться Рыжему свой номер всучить.
А может быть, будет кто-то еще – кто-то, кто по-настоящему сердце Рыжего заслужит.
Кто-то, кто не заставит его проходить через ту тонну дерьма, через которую заставил – и все еще заставляет проходить Тянь.
Кто-то, кто не станет его личным адом.
И Рыжий будет счастлив – где-то там, далеко за пределами сегодня; где-то там, с кем-то другим; где-то там, где Тяня больше не будет.
Смех застревает в горле – но Тянь продолжает старательно улыбаться, надеясь, что улыбка не выглядит настолько болезненной, насколько ощущается.
Судя по хмурым бровям Рыжего – зря надеется.
Повисает тишина – неловкая и вязкая, Тянь сам себя неловким в этой тишине чувствует. Глупый ребенок, пытающийся дотянуться до звезд, пока его звезды – в глубине карих глаз.
Но потом Рыжий делает шаг вперед.
И еще один.
И вдруг он уже – напротив Тяня. И смотрит внимательно. Пристально. Смотрит с каким-то неясным Тяню чувством там, в глубине. И звезды в его глазах – вот же они, совсем рядом, руку только протяни…
Но на самом деле так далеко, что за тысячи световых лет.
Но Рыжий уже подается ближе.
И еще ближе.
И его губы на собственных губах – обветренные, сухие. И у них все еще привкус апельсинового сока, который Рыжий пил минут двадцать назад. И у них привкус света, привкус солнца.
И у них привкус счастья.
На секунду Тянь ошарашенно замирает – а потом подается вперед на чистых инстинктах, без осознания. Жаждущий. Нуждающийся. И его пальцы цепляются за бедра Рыжего. И притягивают ближе.
Ближе…
Тянь отрывается от него, тяжело дыша. Всматривается в глаза Рыжего, пытаясь убедиться, что это не сон, не галлюцинация; что он не обкололся чем-то и не ловит самый охуительный приход из возможных.
А у Рыжего глаза – восхитительная бездна. У него зрачки почти сожрали свет радужки – и Тянь падает в их черноту.
Падает.
Падает…
– Я люблю тебя, – хрипит Рыжий ему в губы, и у Тяня сердечный ритм – остановка. И у Тяня сердечный ритм – бешенство тахикардии.
И Тянь всматривается в глаза Рыжего, пытаясь найти подтверждение. И Тянь продолжает свое локальное в них падение.
И Тянь верит.
На какую-то восхитительную.
Упоительную секунду верит…
…кашель пробивает себе дорогу из глотки хрипом, несколько бутонов вырываются вместе с лепестками и кровью.
Тянь падает – и Тянь приземляется.
В кровавое месиво.
Знакомые руки придерживают его за плечи, не давая упасть физически – он тянется за этими руками, он утыкается носом Рыжему в шею, он в эту шею хрипит, мешая хрип с сорванными горькими смешками.
– Хреновый из тебя получился лжец, Рыжий.
Но потом Тянь поднимает взгляд на Рыжего – и ему ментально прилетает хуком в солнышко мощью ужаса и отчаяния в карих глазах.
***
Подыхает здесь Тянь.
Но на секунду кажется, будто – Рыжий.
***
Когда Рыжий уходит вглубь квартиры, Тянь еще несколько минут смотрит невидящим взглядом перед собой – а потом отправляется его искать.
Рыжий обнаруживается в его спальне, сидящий на кровати Тяня.
Локти упираются в разведенные колени, лицо спрятано в ладони, плечи сгорблены так, будто на них – несколько тонн груза. Отчаянием и безысходностью фонит за версту.
На секунду Тянь замирает в дверном проеме, судорожно сглатывая. Осознавая, что это – его вина. Его гребаный эгоизм, его ублюдочность, не позволяющая Рыжего отпустить.
Не позволившая оставить Рыжего в покое раньше, чем Рыжий обо всем узнал бы.
Глубокий вдох – и Тянь тихо шагает вперед.
Опускается на корточки перед Рыжим в попытке отыскать слова, в попытке найти способ объяснить, что все это – не вина Рыжего, что виноват здесь только Тянь, что…
Но Рыжий заговаривает первым.
Рыжий сипит в свои руки сорванным сбитым голосом:
– Ты важен для меня, и я не хочу, чтобы ты сдох, – а потом отрывает лицо от ладоней и смотрит на Тяня покрасневшими, безысходностью залитыми до самых краев глазами. – Неужели, этого недостаточно?
Тянь с силой сглатывает.
Вот оно. Ответ, которого Тянь жаждал – и которого так боялся. Причина, по которой Рыжий все еще здесь. По которой Рыжий все это делает.
Не жалость, не вина, не благородство или благотворительность.
Ну, или не только они.
Ты важен для меня.
И в эту секунду Тянь точно знает, это – искренне. Честно. Видит в истерзанных отчаянием радужках. Читает в изломанном голосе.
Может быть, и «люблю» было честным – просто любит Рыжий не так.
Но, да.
Тянь важен ему.
Конечно, не так, как важен для самого Тяня Рыжий – конечно же, нет. Но все-таки – важен. И может ли Тянь просить о большем?
И именно в этот момент Тянь осознает – Рыжий не просто немного погрустит и пойдет дальше. Не выбросит легко из памяти, чтобы забить себе память теми, кто заслуживает. Его не просто накроет чувством вины.
Рыжему будет больно.
Больно, потому что Тянь.
Ему.
Важен.
Может быть, будет больно не так оглушительно, не так ломающе, как было бы самому Тяню, если бы… Он не хочет о таком раскладе даже задумываться.
Не может даже на секунду представить себе мир, в котором Рыжего нет.
Не хочет представлять.
И все-таки – Рыжему будет больно, и этого осознания достаточно, чтобы впервые за все это время собственная неизбежная смерть по-настоящему ужаснула Тяня.
Лучше бы Рыжему было плевать.
Лучше бы Рыжий его ненавидел.
Блядь.
Тянь так проебался.
Подавшись вперед, Тянь хватается руками за ноги Рыжего и утыкается лицом ему в колено, прикрывая глаза. Хрипит:
– Не я здесь устанавливаю правила, Солнце, – как никогда сильно ненавидя этот факт.
Пальцы Рыжего в собственных волосах – отчаяние и нежность.
Тянь заставляет себя дышать.
***
Понимание того, сколько Рыжий делал для него все последние недели, приходит вместе с желанием самому сделать что-то для Рыжего.
Вместе с желанием увидеть напоследок его улыбку.
***
Рыжий подозрительно на него щурится – и Тянь драматично цокает языком.
– Твое недоверие ранит меня, Солнце.
В ответ на это Рыжий показательно закатывает глаза – но послушно тащится за Тянем, лишь что-то под нос себе бурча. Тянь тихо над ним посмеивается.
Глаза Рыжего очень знакомо и неотвратимо загораются, когда он видит гоночную трассу. Резкий поворот головы – и Тяня простреливает его взглядом, в котором недоверие пытается победить восторг.
– Мы пропустим все, если так и будем здесь торчать, – хмыкает Тянь, пытаясь игнорировать то, как заходится истерикой сердце под этим взглядом Рыжего.
Потерпи еще чуть-чуть, – просит Тянь сердце.
Давай сделаем его немного счастливее – а потом уйдем, – говорит Тянь сердцу.
И переплетает свои пальцы с пальцами Рыжего, утаскивая его на трибуны.
***
Пока восхищенный взгляд Рыжего направлен на гоночную трассу, где спортивные тачки обгоняют друг друга.
Восхищенный взгляд самого Тяня направлен на Рыжего.
***
И он делает все то, что Рыжий делал для него неделями.
И если вместо океанариума – гоночная трасса.
То вместо кинотеатра и ресторанов-забегаловок – фильм по телевизору и любимая еда Рыжего на вынос.
Тянь вспоминает все мелочи, которые узнал о Рыжем за все годы их знакомства – и обрушивает их на самого Рыжего. Все, чего ему хочется сейчас – чтобы, когда он уйдет, у Рыжего осталось что-то хорошее, за что можно зацепиться.
Чтобы не остаться в его памяти только мудаком, которого Рыжий пытался спасти – и не смог.
Потому что это не во власти Рыжего.
Потому что никто не может полюбить другого только потому, что захотел этого – даже если этот кто-то такой упрямый засранец, как Рыжий.
Тянь эгоист. Ублюдок. Мудак.
Но перед тем, как уйти, он хочет научиться быть кем-то другим.
Для Рыжего.
Ради Рыжего.
***
Потому что Рыжий того стоит.
Всегда будет стоить.
***
В один из дней Тяня вдруг совершенно неожиданно ошарашивает осознанием – он ведь так этого и не сказал. Ни разу не сказал. И кто знает, сколько еще у него осталось времени, сколько хрупких возможностей.
Ждать больше нельзя.
– Эй, Солнце, – зовет Тянь, и когда взгляд Рыжего обращается к нему – разрешает себе чуть-чуть в карих радужках привычно утонуть, произнося спокойно и серьезно; никогда еще в истинности собственных слов Тянь не был настолько уверен: – А я ведь люблю тебя, знаешь?
Что-то во взгляде Рыжего одновременно смягчается и ломается, пару секунд он смотрит на Тяня, потом хмыкает – пытается явно раздраженно, получается отчетливо ломко.
– Да уж как-то догадался, придурок, – хрипит Рыжий, и Тянь в ответ широко ему улыбается.
Улыбка ощущается горько и болезненно – но в то же время светло и свободно.
В конце концов, любовь к Рыжему – лучшее, что в жизни Тяня случалось, и даже если эта любовь в буквальном смысле его убивает, Тянь не может заставить себя о ней пожалеть.
***
И Тянь не жалеет.
***
Улыбку самого Рыжего Тянь получает, когда однажды приходит на ужин к ним с госпожой Мо. Весь вечер проходит, наполненный улыбками и светом; Тяню приходится несколько раз извиниться и уйти в ванную, чтобы выпустить наружу кашель с лепестками, бутонами, и теперь неизменно следующей за этим кровью.
Каждый раз, стоит вернуться за стол – и Тяня встречает встревоженный взгляд Рыжего. Но он сам только успокаивающе улыбается в ответ и тут же вливается в разговор.
Когда госпожа Мо достает альбом с фотографиями, Тянь тут же с готовностью прилипает к нему всем своим существом – Рыжий ворчит только, но по-настоящему не сопротивляется и полномасштабного бунта, которого стоило бы ожидать, не устраивает.
Тянь восторженно слушает рассказы госпожи Мо о маленьком Гуаньшане.
О том, как он приносил домой котят и щенков.
О том, как бережно сжимал в ладонях птиц с ранеными крыльями; как глаза у него влажно блестели, пока просил спасти; как внимательно слушал маму, учась их лечить.
О его любимой плюшевой игрушке, которую таскал с собой всюду в пять лет, и которая должна все еще храниться где-нибудь в шкафу.
О том, как однажды разбил себе коленки, полетев кувырком с велосипеда – и стоически терпел, пока отец нес его домой, а разревелся только после того, как увидел ласковую и сочувствующую улыбку мамы.
Жадно ловя любые осколки о Рыжем – о его детстве, о его интересах, о его первых провалах, о том, каким открытым ребенком он, оказывается, был до того, как жизнь к чертям все сломала – Тянь не сразу осознает, что опирающийся плечом о стену Рыжий все это время продолжает за ними наблюдать.
Скосив взгляд на него, Тянь замирает.
Потому что на губах Рыжего пусть призрачная, пусть едва уловимая – но виднеется настоящая улыбка, мягкая и ласковая, такая светлая, что Тяню ее светом нутро болезненно заливает.
Даже после того, как Рыжий замечает, что Тянь смотрит на него – улыбка никуда не исчезает.
***
Можно ли любить Рыжего еще сильнее?
***
Конечно же, можно.
***
Сквозь дрему Тянь осознает, что кто-то укрывает его одеялом – и тут же инстинктивно вытягивает руку, перехватывает ладонь Рыжего и тянет на себя, пытаясь проморгаться и проснуться.
– Я не хотел тебя будить, – тихо говорит Рыжий, присаживаясь рядом на корточки, и Тянь неразборчивым, сонным голосом бурчит:
– Я не спал, – на что Рыжий мягко фыркает.
От этого звука сердце Тяня проявляет чудеса гимнастики, делая сальто – и он сам тут же окончательно просыпается.
На секунду они застывают в тишине, и в этот раз тишина не душит и не давит. В этот раз она до того уютная, мирная, что Тянь провел бы так вечность – в этой тишине, в этой комнате, глядя привыкающим к темноте взглядом в теплые глаза Рыжего.
Пальцы Тяня все еще сжимают запястье Рыжего – тот не пытается руку вырвать.
Привычно.
Сладко.
Горько.
– Ну как, достаточно компромата сегодня на меня накопал, придурок? – в конце концов, произносит Рыжий, при этом даже не пытаясь звучать раздраженным – и теперь приходит уже черед Тяня фыркать.
– Не беспокойся. Все твои тайны умрут со мной – и произойдет это довольно скоро, – необдуманно произносит он, и тут же мысленно чертыхается, когда теплый взгляд Рыжего заостряется, когда его рука в хватке Тяня напрягается, а губы поджимаются.
Блядь.
Да когда он уже научится думать прежде, чем говорить?
– Прости, – тут же хрипит Тянь виновато, тянется рукой к лицу Рыжего и мягко касается скулы – а сам Рыжий тут же лицом в эту ладонь зарывается, головой пару раз мотает.
– За что ты извиняешься, придурок?
За то, что ты знаешь, как сильно я тебя люблю, – думает Тянь.
За то, что появился в твоей жизни, – думает Тянь.
За то, что не могу в ней остаться, – думает Тянь.
Ничего из этого он не говорит.
На секунду-другую они застывают так, а потом Рыжий вдруг легко, безболезненно толкает его кулаком в бок, хрипит:
– Двигайся.
Тянь послушно отодвигается к спинке дивана, еще не зная, чего от него хотят – а Рыжий уже отводит ладонь Тяня от своего лица, уже вырывает свое запястье из другой его руки. Становится холодно. Страшно. Горько.
Но Рыжий вдруг залезает на диван к Тяню, втискиваясь в узкое пространство так, что они оказываются прижаты друг к другу.
И обвивает его руками, притягивая к себе.
На секунду Тянь застывает, ошарашенный – но тут же с готовностью притягивает Рыжего в ответ, сжимает его в своих руках с такой силой, что это должно быть больно – но он не может заставить себя хватку ослабить, а Рыжий совсем не жалуется.
Зарывшись лицом ему в шею, Тянь глубоко вдыхает, ощущая руки Рыжего на своей спине.
Ему вдруг становится спокойно так, как не было, кажется, ни разу в жизни.
***
Тянь бы пожелал умереть в этих руках.
Если бы не знал, что Рыжему потом придется с этим жить.
***
– Откуда ты так много обо мне знаешь? – спустя какое-то время спрашивает Рыжий в темноту ночи, и Тянь мягко смеется ему в шею.
Разве не очевидно?
– Я влюбленный сталкер, Солнце. Это отвечает на твой вопрос? – Рыжий тоже приглушенно, коротко смеется, и Тянь думает, что слушал бы этот звук вечность.
***
Но вечности у него нет.
***
Что-то меняется – и в то же время не меняется ничего.
Тянь все чаще окунается в объятия Рыжего, тонет в них, желая раствориться – но это ничего не значит.
Тянь все чаще ощущает уют и покой в их с Рыжим тишине, все чаще осознает, что слова им почти не нужны для понимания друг друга – но это ничего не значит.
Тянь все чаще ловит на себе взгляды Рыжего, и кроме привычных тепла и беспокойства ему в этих взглядах виднеется что-то другое. Что-то, не похожее на чувство вины – и не похожее на жалость, которой на самом деле он в глазах Рыжего никогда и не видел.
Что это, Тянь не знает – и он не пытается понять.
Потому что это ничего не значит.
Он не разрешает себе надеяться.
Уже поздно.
Слишком поздно.
Мир продолжает стоять на месте – и продолжит после того, как Тяня в нем уже не будет.
И все, чего он хочет – чтобы Рыжему не было больно.
Чтобы вот эти, редкие улыбки, которые получалось отвоевать за последние недели – они не стали для Рыжего последними.
***
Но и для этого тоже слишком поздно.
***
Когда Тянь закашливается в очередной раз, он понимает – что-то не так.
В последнее время дышать становилось все труднее, слабость накатывала все чаще и боль в грудной клетке стала сильнее – ни о чем из этого Тянь, конечно же, Рыжему не говорил.
Вот только, судя по растущему беспокойству в его глазах – тот замечал и сам. Судя по тому, что он все чаще – и все настойчивее заговаривал о больнице.
Тянь от этих разговоров отмахивался.
Все знают, что это дерьмо неизлечимо – какой смысл? Да и не захотел бы Тянь от своей любви лечиться – но есть вещи, которых Рыжему лучше не знать. А в четырех пропахших стерильностью белых стенах Тянь подыхать не хочет – да и не настолько он плох, чтобы запирать себя там.
Но сейчас он закашливается.
Лепестки и бутоны мешаются с кровью, все падают и падают, их поток никак не прекращается.
Дышать все тяжелее.
Тянь думает – хорошо, что Рыжего сейчас здесь нет.
Тянь думает – хорошо, что умирать на руках Рыжего ему не придется.
Но потом он ощущает знакомые ладони на своих плечах. Он вскидывает голову, впечатываясь в полные ужаса и отчаяния карие глаза.
– Гуань… – пытается он, но кашель не дает даже выдохнуть имя.
Уходи, – хочет попросить он.
Пожалуйста.
Пожалуйста.
Пожалуйста, уходи.
Но Рыжий не уходит. Конечно же, мать его, нет.
А Тянь продолжает откашливать цветы, но упрямо держит свой взгляд прикованным к Рыжему – раз есть такой шанс, раз Рыжий все равно уходить отказывается …
Он хочет насмотреться.
Насмотреться на вечность.
Насмотреться на всю бесконечность смерти – чтобы там, в ее темноте, видеть лицо Рыжего.
А Рыжий обхватывает его лицо ладонями, и глаза его блестят, проливаются солью и отчаянием, и Тянь хочет сказать…
Не плачь.
Оно ведь не стоит того.
Хочет попросить его быть счастливым, за двоих счастливым – но он не может; не в состоянии выдавить ни одного связного звука. И губы Рыжего шевелятся – но за хрипом собственного кашля у Тяня не выходит разобрать слов.
Но потом он все-таки слышит. Сквозь эфемерную толщу воды над собой разбирает сиплую мольбу.
– …я люблю тебя. Я люблю тебя, слышишь, придурок? Я люблю тебя, мать твою!
Тянь хочет улыбнуться ему. Хочет сказать ему…
Спасибо за эту, последнюю попытку.
Хочет… И он глотает воздух, пытаясь…
И воздух вдруг поддается ему.
Льется в глотку живительно.
Выдох – еще один вдох. Еще. Еще. Кашель медленно сходит на нет, бесконечный поток цветов сходит на нет – и Тянь может дышать.
Впервые за последний год, впервые с того самого, первого лепестка на своей ладони – может дышать свободно. Глубоко.
Сладко.
Глаза Рыжего – огромные. Свет Тяня и его воздух. Весь его мир, сконцентрированный в этих глазах.
Тянь падает в них – и летит.
И не может поверить в реальность.
Он хватается за руки Рыжего на своем лице, хватается за Рыжего. Хрипит, все еще неверящим слабым голосом:
– Ты любишь меня.
Что-то в глазах Рыжего ломается. Ужас и отчаяние в его глазах начинает оплывать облегчением, и он подается вперед, прижимается лбом ко лбу Тяня и хрипит бессильно:
– Да. Да, придурок, я люблю тебя.
И Тянь ощущает влагу уже на собственных щеках, и в глазах жжет, и Рыжий горит так ярко, что смотреть больно – но Тянь не отворачивается.
Никогда не отвернется.
И он тянет Рыжего на себя за футболку, сам заваливаясь на спину, и обвивается лодыжками вокруг его торса, прижимая к себе так крепко, как только может, и смеется Рыжему в губы – чуть истерично и абсолютно счастливо.
Если это смерть…
Впрочем, Рыжий слишком живой, слишком реальный, слишком яркий для смерти.
– Что-то долго до тебя доходило, – пытается проворчать Тянь, но получается пусть сбито и сипло, но слишком счастливо, слишком восторженно для ворчания – а Рыжий слишком мягко качает головой, чтобы поверить в его раздражение.
– Какой же ты придурок.
– А ты все равно задался целью этого придурка полюбить – и действительно полюбил, – хрипит Тянь, уже не пытаясь скрыть своего благоговения – а Рыжий улыбается в ответ, не пытаясь скрыть мягкости и нежности; улыбается так откровенно любяще, что сердце скулит самым охуительным образом.
– И даже ни о чем не жалею.
Тянь смеется – и подается вперед, прижимаясь поцелуем к обветренным сухим губам Рыжего. Сладко – и больше не горько.
Может, у них все еще нет вечности – но у них теперь есть целая жизнь.
А это, оказывается, так пиздецки много.