Archive of Our Own

Вместо пролога

за некоторое время до описываемых событий

Два почтенных господина в дорогих одеждах устроились у камина в компании бочонка тира и закуски из копченого языка, паштета, сыра и сладкого пирога. За окошком завывала вьюга, а здесь, в богато обставленной и убраной на восточный манер комнате, освещенной толстыми восковыми свечами, царило умиротворение и покой. Уютно потрескивали дрова в камине, на роскошном персидском ковре нежился пушистый кот, щурясь попеременно, то на огонь, то на закуску, то на хозяев. Поблескивали узорчатые бока золотых кубков на столе. И ничто не мешало беседе двух старых друзей...

— Беня, что ты мне можешь сказать про своего бывшего соседа Йешуа де Тальмона?

— А ты с какой целью интересуешься? Хочешь узнать состояние его финансов?

— Ну почему сразу финансов? Может быть, сфера моих интересов лежит немножечко в другом?

— Ой, я тебя умоляю! Когда это она у тебя лежала где-то еще?

— Фи, как ты плохо обо мне думаешь, может я сейчас о душе, о сердце...

— Аарончик, ты не заболел? Тогда скорее пошли гонца к его брату Исааку в Йорк, у него дочка понимает в лечении лучше чем Салернская и Магнаврская школы вместе взятые.

— Не дождетесь. Беня, я всегда держал тебя за умного человека и ты никогда не давал мне повод усомниться в этом, так что перестань болтать глупостей и рассказывай все, что ты знаешь про Тальмона и его старшую дочь. Она же ровесница твоей Хавы.

— Аарончик, ты точно заболел. Но головой. Нам ли в нашем-то возрасте! Или у тебя седина в бороду и бес в ребро? Ты загонишь себя в гроб! История с Рахилью тебя ничему не научила? Я знаю, что ты скажешь — ты связался с ней с горя после Мириам...

— Беня, успокойся. Во-первых, это было давно и не после Мириам, а Рут. А во-вторых, между этими двумя были еще Наама, София и Яффа. Но я не про это. В-третьих, не дождетесь. Я не собираюсь загонять себя в гроб вообще и особенно этим способом. К тому же в нашем возрасте этот способ по счастью уже мало возможен.

— А что тогда?

— Хорошо, тебе я скажу напрямую — книга. Та, про которую все делают вид, что не знают. Вернее, одна из.

— Ты хочешь сказать, что... Сефер Йецира?

— Да, и Сефер ха-Бахир, Сефер Разиэль ХаМалах, Зоар... Я так долго искал их! Но не только. Собственные труды и опыт каббалистов, записанные ими самими. Кладезь великой силы, истинной власти и могущества, которое не могут дать деньги, сколько бы их не было. И я вычислил, наконец, где один из этих томов.

— Йешуа де Тальмон?!

— Как ты думаешь почему я намедни посватался к его дочери? Он согласился отдать книгу в приданое.

— Аарончик, я просто не могу в это поверить! Но даже если предположить, что... Скажи мне честно, что ты задумал на самом деле? Ты же разумный человек и не хочешь жениться...

— Да, жениться не хочу. И если удастся избежать этого брака, я буду счастлив. Но его книгу я хочу. Вот поэтому я и прошу тебя рассказать, что ты знаешь про Йешуа де Тальмона. Какие знакомства, с кем дела ведет и как, кто вхож в дом и прочее... Короче, абсолютно все! Мне нужен лаз для крысы... я хочу добыть эти записи другим способом.

— А ты не думаешь, что кроме тебя о том, что эта книга есть и где она, мог догадаться кто-то еще? К тому же она может быть хорошо защищена... э... сама по себе. Ты же понимаешь, о чем я!

— Думаю и понимаю. Многие знающие люди хотят ее, но я хочу сделать это так, чтобы заполучить ее первым и при этом никто не догадался, что она у меня. И не бойся, с ее защитой у меня есть кому разобраться. Тебя же, Беня, я прошу помочь мне ее достать.

— Ты же знаешь, как я благодарен тебе за убежище и помощь... Но похищать, как тут надо, я не умею. И в... магии я не разбираюсь! Но ты уверен, что тот, который…

— Он в свое время служил Симону де Белему.

Бенцион Штакеншнейдер при упоминании имени барона побледнел и сжался. Однако его собеседник никакого страха не испытывал, наоборот — самодовольство. Поэтому он вальяжно развалился на подушках и отпив из своего кубка, произнес, чуть ли не нараспев:

— Он знает, с чем будет иметь дело. И в его интересах справиться.

— Но, Аарончик, надежный ли он человек?

— У него есть семья, Беня... Ты же знаешь, как это важно для человека иметь семью... ради своей Хавы ты ведь сделаешь все, не так ли?

Тот кивнул.

— Так вот, эта его семья должна мне денег. Очень много денег. Я предложил ему сделку.

И в темных глазах самого богатого еврея Англии промелькнуло нечто зловещее, поэтому его собеседник подробностей решил не выяснять, хотя обычно был чрезвычайно охоч до таких дел.

А хозяин продолжал:

— От тебя требуется всего лишь подумать, где наш дорогой Тальмон может прятать свое сокровище. А обо всем остальном подумают сведущие в этом люди.

— Ну... мысль у меня только одна, — осторожно ответил ему гость и, перед тем как пояснить, пригубил кубок, это дало ему время подобрать слова, чтобы выразить эту самую мысль наиболее безопасным способом, — он хранит книгу дома, среди долговых расписок.

— Ты уверен?

— Аарончик, никому просто в голову не придет, что Йешуа де Тальмон может владеть этой книгой, потому что каббала — удел светлейших умов. А у этого известного всей ноттингемской общине шлемазла не хватает мозгов даже понять, почему ни при каких обстоятельствах не надо связываться с тамошним шерифом Робертом де Рено.

— А он таки связался?

— Представь себе, да! Хотя я его предупреждал и с самого начала. Сам бы человека с такой рожей и повадками обходил десятой дорогой. Да я и обходил! Но помогло мне это? За что на меня свалилось это несчастье? А у него еще и братец есть! Ничем не лучше! А про помощника я вообще молчу! Это тако...

— Прекрати причитать и рассказывай все еще раз с самого начала и по порядку. Итак, что за птица этот шериф Ноттингемский и его братец, есть ли другие родственники, какое у него финансовое положение, есть ли влиятельные покровители и связи при дворе... И все, к чему он был причастен, а ты когда-нибудь, хоть краем уха слышал об этом. А также еще раз всю ту историю, случившуюся лично с тобой.

— Аарончик, что ты задумал? Мне уже страшно.

— Не бойся, Беня. Как я уже сказал, мне нужен лаз для крысы, и я буду не я, если не найду способ получить что хочу, без лишних обременений... И радушный хозяин подлил в кубок своему гостю еще вина...

Гай как ни старался, не мог понять, почему все его попытки устроить свою жизнь и обрести наконец дом и семью, оканчиваются провалом. Что он делает не так? А может, права была старая нянька и не видать счастья рожденному в волчий месяц? Ведь не срабатывали ни запланированные действия, ни попытки воспользоваться внезапно подвернувшейся возможностью, как с... при этом воспоминании Гай тяжело вздохнул. Дочь ростовщика де Тальмона. Сара... Сейчас, когда все вроде бы... кончилось, Гай почему-то никак не мог успокоиться. И дело тут было не в разбитом сердце, хотя оно болело не переставая. И не в душе, которая словно на части разрывалась. Может, эта боль и была так мучительна оттого, что он только сейчас начал понимать почему решил рискнуть и связать свою жизнь с той еврейкой? Был ли он в нее влюблен как в женщину? И да, и нет. Влюблен — да, в нее саму — наверное, все же нет. Пока нет. Но она была для него очень привлекательна физически и внезапно стала такой воплощенной возможностью и шансом обрести давно желаемое — семью и дом. Вот в это Гай и влюбился — в шанс. И его же он потерял.

Пытался ли он ухаживать за ней? И снова да, и опять же — нет. Тут лучше сказать — присматривался, не зная как действовать в ее случае: настолько хорошо знакомых евреек у него не было, поскольку... ну, как-то не оказывался он ситуациях, этому способствующих, вот и стало... любопытно. А тут такой случай и сам, можно сказать, пришел.

С одной стороны, Сара не была благородной дамой и, значит, на нее не распространялись протоколы официальных ухаживаний, принятых среди дворян. Но с другой стороны, она не была крестьянкой, на которых вообще ничего не распространялось, и перед ними не могло быть никаких обязательств, естественно следующих из ухаживаний. Для Гая и в том и в другом случае ничего хорошего бы не вышло все равно, и он это прекрасно понимал. Дворянке ему нечего предложить кроме самого себя, вот был бы у него манор... Но эту грустную историю вспоминать не хотелось. В общем, на него, как кандидата в мужья, до сих пор никто не польстился — благородные дамы, особенно с приданым и землей, предпочитали воротить нос. Хотя, справедливости ради, нужно сказать, что и сам не набивался — заранее зная, чем все закончится. Что же до крестьянок... Эти существуют только для одного, и брак туда не входит.

Сара же... Несмотря на то, что она была еврейкой, она была горожанкой и весьма небедной, только семейство де Тальмон свое богатство не афишировало, и это мягко говоря. Однако денег там куры не клевали, и шерифу о том обстоятельстве было прекрасно известно — он обращался к Тальмонам по финансовым вопросам личного характера и делал это регулярно.

Сложно сказать когда это началось, но Гай подозревал, что знакомство на этой почве у них было давнее. Де Рено ходил к ним в дом, не открыто, разумеется, но тем не менее. Гай знал об этом, потому что как-то сам пару раз сопровождал шерифа и понятно, что его, как простую охрану, оставляли за порогом.

Да, собственно, он внутрь и не рвался, хотя снаружи погодка была довольно мерзопакостной, но зато воздух свежий. А то в самом доме от разных заморских благовоний такое амбрэ было, хоть топор вешай. С одной стороны, запах все-таки приятный, но с другой — аж в горле першило.

Впрочем, не только шериф лично навещал евреев — де Тальмон собственной персоной тоже таскался в замок, и зачем-то в сопровождении своей дочки. Ширмой для всех этих хождений туда сюда было, якобы, мастерство ювелира и заказы, которые делал ему де Рено. Только вот если вспомнить , в каких украшениях щеголяли дочери всамделишнего золотых дел мастера господина Гилберта и что в списках этой славной гильдии Иешуа де Тальмона не было... Нет, повод для этих встреч был с побрякушками не связан.

В резиденции шерифа беседы велись, вестимо, за закрытыми дверями его кабинета и исключительно с глазу на глаз. Вот поэтому Гай в это время пытался как-то развлечь прелестную еврейку, оставленную на его попечение. Чем развлекают дам? Может, в приличных замках для этого существуют всякие менестрели, чтение вслух куртуазных романов и прочее разное-интересное, у них же... Ну, менестрелей шериф терпеть не мог, и Гай его в этом понимал, поскольку сам музыки не любил никакой. Книг же тут отродясь не водилось, хотя неплохо бы. Так что из всего возможного арсенала развлечений, были разговоры за кубком кодла или тоуни — просто вино Саре почему-то не нравилось. И партия в шахматы. Ну не в кости же, в самом деле? Это будет как-то... не сказать чтобы неприлично, но неловко. Хотя римляне эту игру очень уважали и резались в нее чуть ли не поголовно. Что же до шахмат... Обоим они были знакомы, да и времени для партии было предостаточно... Гай сам играл так себе, но в его случае это было даже хорошо — не нужно было притворяться, чтобы дать выиграть даме.

Странно, но аббат Хьюго тоже частенько появлялся на эти визиты Тальмона и получалась весьма заковыристая комбинация из шерифа, церковника и еврея... Что именно они на троих проворачивали Гай, естественно, не знал, но догадывался, что дело нечисто. Не вопросами же богословия и философии эта троица вдруг озаботилась?

В итоге дело оказалось все-таки в долгах: шериф брал деньги у еврея в рассрочку. Хороший вопрос — зачем. И еще более интересный — при чем тут аббат Хьюго, ведь этот старый козел сам предпочитал заниматься ростовщичеством. И чтобы он у еврея денег занял? Так это скорее в Петров день снег пойдет!

Вообще вся эта мутотень никогда не вызывала у Гая доверия, поскольку долги он не любил, очень. Берешь-то деньги чужие и на время, а отдаешь-то свои и навсегда. Но второе место для подобных вложений Гаю не нужно было вовсе, потому что одно у него уже имелось и называлось — матушка, то есть леди Маргарет Гизборн. И было оно, к великому сожалению, натуральной прорвой.

Он и раньше-то старался лишний раз с долгами и евреями без крайней необходимости дел не иметь, а после приснопамятного события с "покупкой" шерифом Бредмур-холла... чтоб ему пусто было, и подавно. Вообще-то после той истории Гай в отношении евреев и де Рено уже ничему старался не удивляться. И даже балагану в исполнении самого Тальмона. А ведь еврей, прекрасно зная, что шерифа в замке нет, приперся требовать долг и выделывался при этом так, что не каждый может. В другое бы время, да издаля, под кубок хорошего бургундского... В общем, представление — любо дорого посмотреть, только вот... Да, не то положение было у Гая, чтобы не оказаться втянутым в этот балаган, потому что шериф вывалился как кот из мешка. Это если прилично выразиться.

И единственным приятным обстоятельством посреди всего этого дерьма была Сара. Гай ею любовался.

Но вот дальнейшее развитие событий его все-таки удивило. И очень не обрадовало — шериф приказал устроить еврейский погром. Иными словами, представитель власти короля отдал приказ разорить собственность оного же короля. Идея изначально была так себе, но хуже другое: выполнять приказ должен был Гай. И не подчиниться он не мог.

Дело было не в том, что ему за отказ могли указать на дверь — не особо вероятное развитие событий, если подумать, — но все-таки он был внутренне не готов прямо сейчас сорваться с места и искать себе новое. Для такого маневра надо было сначала все подготовить и спланировать. А если быть честным до конца, то набраться храбрости — тоже.

Нет, проблема заключалась слегка в другом и последствия его отказа мгновенно могли стать гораздо хуже простого риска вылететь со службы, а именно — шериф мог обвинить его в фелонии. Как? А неповиновение приказу того, кому служит. Какому именно приказу, уже никто не спросит. А такое развитие событий в его планы ни на жизнь, ни на смерть, не входило.

Ну, положим, заявит он во всеуслышание, что шериф хочет устроить еврейский погром — и дальше что? Для начала вопрос: кому он расскажет? Слугам в замке? Кому-нибудь из местных баронов? Да ему просто не поверят, а его "драгоценное" начальство тут же сделает вид, что он ебанулся окончательно. Более того — саму идею погрома припишет ему же. Возможно, в виде шутки, но над Гаем все равно и тут же повиснет дамоклов меч, и за его жизнь никто ломаного фартинга не даст. При первой же подвернувшейся возможности будет обвинение в измене или что-то подобное.

Де Рено все это прекрасно понимал и использовал как только мог. И как изменить это положение вещей, Гай не знал.

Шериф вообще любил напоминать о многом, но в большинстве случаев Гаю было гораздо проще. И вот и сейчас, когда де Рено, закопавшись в расходные книги, опять завел свою волынку, Гай привычно, по выражению слуг, "сделал морду редькой".

— Я единственный, кто терпит вашу некомпетентность, идиотизм и лень. Потеряв покровителя в моем лице, вы, Гизборн, потеряете все. Но у вас не хватает мозгов даже понять это. А что я имею в качестве благодарности? И не изображайте оскорбленную невинность!

В общем-то это была любимая фраза обоих братцев де Рено и они использовали ее независимо от того, пытался Гай совершить что-то подобное или нет. А он даже не пытался, поскольку на сих словах ему вспоминался непревзойденный гений в этом вопросе — Локсли. Вот уж кто мог с открытым ртом хлопать глазами и корчить из себя эту самую оскорбленную невинность при любых обстоятельствах и даже со свежеубитым оленем на горбу. Нет, Гаю до такого таланта было как воробью до луны. Пешком.

— Благодарности, Гизборн, от вас не дождешься. Одни сплошные проблемы, которые вы мне устраиваете и которые мне же приходится решать.

Очень хотелось сказать, что шериф эти проблемы ему как раз и устраивает, но... тут лучше помалкивать и продолжать держать лицо.

— Да-да, Гизборн, ваши проблемы решаю за вас я. Ваша жизнь целиком и полностью зависит от меня... И не закатывайте глаза!

Но как же их не закатывать, когда на этом месте Гаю неизменно приходила мысль: "Да что ж за блядство-то?! И этому лавры Эдмунда Гизборна подавай!"? И еще: не больно ли много народа вдруг начало на эти самые лавры зариться? Ну король-то понятно, у него полномочия есть. А аббат тогда с чего? Ладно, черт с ним с церковником, но ведь и Локсли туда же! Этот-то чучело с какого дуба рухнул, что бы тоже так думать? Ах, да! Он ведь тоже тут, прости Господи, король... Король-Дуб. Или он у нас Король-Остролист? Черт их разберет этих кельтов с саксами и их легендами с верованиями. А ведь они на полном серьезе считают, что он Король Лето...

Да гребаный король желудей и оленей он!

Шериф же и не думал униматься:

— ... да жители любой из деревень графства расправятся с вами с превеликим удовольствием. Только я защищаю вас от желающих уничтожить.

Дальнейшие шерифовы доводы оригинальностью не отличались, но не имели никакого отношения к правде. И тут Гай был исключительно своего мнения, поскольку хорошо знал, почему жителям славного графства Ноттингем предпочтительнее иметь живого помощника шерифа, а не его труп. Как, впрочем, и самому де Рено. И так называемая шерифская "защита" была в этом не пришей кобыле хвост. Причем были совершенно другие вещи, и эти поганые смерды о них прекрасно знали.

Primo — жуткий штраф. И пусть у Гая Гисборна от норманнского только одно название, но за это самое название местные жители расплатятся так, что мало не покажется. Да, шериф, конечно, найдет возможность урвать себе часть денег — иначе какой же он тогда де Рено? — но платить-то все равно будут крестьяне деревни, в окрестностях которой обнаружат мертвое тело. И тут они либо платят, либо плачут, что не они и денег нет, но все равно платят, потому что штраф идет не куда-нибудь, а в королевскую казну. И от расследования в этом случае не отвертится ни один из коронеров. А то и всех сразу к делу приспособят, причем с помощью королевского ордонанса. Но даже если трупа не найдут, штраф-то будет все равно, просто сдерут его уже со всего округа в лучшем случае.

Спору нет, все можно свалить на Робина Гуда, но отсюда как раз и следует Secundo — в этом случае дело замять не получится точно. В предыдущих еще можно кого-то выставить как убийцу или попытаться выдать все за несчастный случай, хотя и это дело тоже так просто не провернешь. Ну, на худой конец, придумать что-то еще... А вот с Локсли, как основным подозреваемым и обвиняемым, такой номер не пройдет. Пусть даже не мечтают. И чтобы за примером далеко не ходить — еще ничего не произошло, а уже балладу кто-то сложил.

Поймать бы стихоплета и самого вот так же отделать... чтоб другим неповадно было.

Нет, случись это в реальности — шумиха будет большая. Самому-то будет, конечно, все равно, но вот остальным-то придется это дерьмо разгребать... И шериф получит очень серьезные проблемы, вот как раз из Лондона, потому что ему теперь разбираться с этим разбойником — причем именно что самому и именно что за свой счет. А де Рено очень не любит что-то делать и особенно сам, если это не несет ему барышей. И в случае Локсли их не будет точно.

Нет, вряд ли кто из этих поганых смердов покусится на жизнь помощника шерифа, хотя бы и Гая Гизборна — овчинка не просто выделки не стоит, как бы хуже не вышло. И терпеть "выходки" живого дешевле выйдет, честное слово! Нет, если де Рено захочет от него избавиться, он будет действовать по-другому и наверняка. И обвинение в измене или фелонии тут в списке первым.

— ГИЗБАААРН!

И над ухом со свистом пролетел кубок и дзинькнул об стену.

Гай очнулся от своих размышлений:

— Да, милорд?

— Какого дьявола, вы замерли тут как статуя и не отвечаете, когда я вас спрашиваю?

Вот черт! Что этот пучеглазый жаб тут уже наквакал? Так, ладно, придется спасаться привычным:

— Я думал, это риторический вопрос, милорд.

— Идиот!

Возражать что-либо давно уже бессмысленно. К тому же было подозрение, что шериф не так уж и ждал ответов из слов: ему во всех этих выступлениях с ором и чуть ли не истерикой, нужно было от Гая что-то другое. Вопрос только: что именно?

— Вон с глаз моих и выполняйте приказ!

Пока Гай шел к себе, в очередной раз думал, что все настоящие угрозы, хоть и очень завуалированные, всегда исходили от самого де Рено. Или короля. Но их величества, что первый, что второй — статья особая. Они тут не постоянно обитают, с ними в каком-то смысле... легче, что ли? А вот де Рено... Это с ним и его братом надо быть осторожнее. Вопрос только: как?

Эти двое были недовольны буквально всем, и что бы Гай не сделал, правильного его решения и действия для них не было. А у самого Гая не было ни единой мысли, как со всем этим покончить. Он лишь изо всех сил старался сделать свою работу и не дать им при этом лишнего повода для претензий. Они и так умели находить их на пустом месте. И, если учесть противоречивые приказы одновременно от обоих и взаимные интриги, в которые они оба норовили его втянуть... Свихнуться можно!

Заперев за собой дверь, Гай налил вина и, выпив залпом кубок, растянулся на постели. Еще только полдень, а он уже вымотался, как неделю с коня не слезал. Вздремнуть бы, но... надо подумать как приказ выполнять, так что особо разлеживаться нечего. Но пока шериф занят, можно воспользоваться ситуацией, вытянуть ноги и подумать в относительной тишине и спокойствии. И есть над чем. Вместе с начальством прибыл какой-то господин, и теперь они оба трапезничали в приватной обстановке, а значит — гость не простой. Но для Гая это оборачивалось даже некоторой пользой: коли не позвали, так и присутствовать не обязан, а значит не нужно изображать любезность и терпеть показное пренебрежительное обращение де Рено.

Однако было интересно, что это все-таки за тип и где его шериф подцепил? По виду очень даже благородный, а по повадкам еще и привык командовать всем, что под руку попадется... Но на королевского посланца не похож — эти держатся по-другому.

И еще смущало... Гай даже затруднялся сказать, что именно, и поэтому решил, что виной всему странный взгляд этого господина. Мало того, что неприятный сам по себе, так еще и напомнил кое-что нехорошее. Сталкивался Гай уже с похожим — Саймон де Беллем. Тогда, на турнире лучников, Гай все время чувствовал на себе его взгляд, хотя барон напрямую и не смотрел. При воспоминании об этих змеиных глазах, Гай еще раз поежился. И тут ощущения очень похожие. Нет, просто показалось. Показалось!

Только зачем шериф притащил сюда этого... господина де Клю? Или он сэр? Хотя тут это не важно. А представлено все было так, будто тот путешествует на север в Ланкастер и часть пути просто проехал в компании шерифа. А в Ноттингеме от всего лишь решил сделать небольшую остановку, чтобы дать отдых лошадям и своим людям... Все чинно-прилично, не подкопаешься. Ладно, можно сделать вид, что поверили.

И Гай надеялся, что остановится этот загадочный тип все же не в замке, а в городе, поскольку люди его... Больно уж рожи были разбойничьи. Вот только этого добра тут и не хватает. Но этот господин неожиданно так пришелся по сердцу шерифу, что Гай просто диву давался, как де Рено на его счет соловьем заливался. И храбрость-то истинно рыцарская, и доблесть воинская не чета некоторым, и прочих-то достоинств не счесть. Ну-ну.

То, что шериф что-то затеял, было ясно, непонятной оставалась только роль "гостя". Тем более, что гость этот... как-то очень не вовремя он тут образовался. А может, как раз наоборот? И почему-то казалось, что все эти махинации де Рено — и назревающие, и старые, — как-то друг с другом связаны. Но мысли об этом Гай от себя гнал. Сейчас ему надо было сосредоточиться на другом — сложившейся ситуации с евреями и шерифском приказе. Но все равно вопросы лезли изо всех щелей. И наиглавнейший был: какого черта?

Хотя если взвесить все известные на этот момент факты и холодно рассудить, ничего удивительного в поведении обоих братцев де Рено не было. Что шериф платить по своим личным долгам не хотел, было понятно даже козе и с самого начала. А если он не хочет, то, значит, и не будет, разве что в... очень крайнем случае. Так оный еще создать надо, а тут свои сложности. Хотя приезд короля может подействовать.

А шерифский братец, чтоб ему икалось и вертелось, скорее всего, тоже получал какую-то свою выгоду из намечающегося. И это точно не торжество христианской веры и прочее с этим связанное, хотя именно на это он, в случае чего, давить и будет... Гай видел уже прецеденты.

Только была еще одна деталь, которую он в этом деле понять не мог, как не пытался: неужели два таких хитреца, как братья де Рено не могли на пару придумать способ вывернуться из этого положения, кроме как устроить погром? Как-то это все... внезапно. И грубо сляпано, к тому же. Но может, как раз на это и был расчет? Итак?

То, что шериф вернется из Лондона не в лучшем расположении духа, вполне ожидаемо — так всегда было. Ну, еврей со своим балаганом тут тоже... приложил руку. К тому же, в этот раз обстоятельства возвращения в Ноттингем вообще сложились не самым лучшим образом. И это мягко говоря. А все из-за нападения Локсли...

Виноватым, шериф, как всегда, сделал понятно кого. "Почему вы меня не встретили, Гизборн?" Хороший вопрос. А как бы он это сделал? Когда его шерифство приезжать-то изволит? От него три письма было с тремя же разными датами. И ведь спорить и доказывать — себе дороже.

Вообще-то любопытно было бы посмотреть на выражение морды этого разбойника, когда тот, поймав шерифа, потребовал бы за него выкуп, а получил бы от Гая в ответ, что свежеиспеченный король Его Величество Иоанн Плантагенет всю их казну подчистую выгреб. Поэтому деньги придется собирать с местного дворянства и с братца-аббата. И то если получится, потому что в их кошельки король тоже залез.

Что касается самого Гая, так он послушно объедет всех с этой дивной новостью — ему деваться некуда. Вопрос будет, откуда те деньги возьмут. И вот ответ-то будет прост как фартинг, хотя и не виден сразу: в конце-концов обдерут любезных разбойничьему сердцу крестьян. А что Локсли, собственно, хотел? Таков круговорот денег в славном графстве Ноттингем.

Но долго думать над этим Гай не стал, поскольку его больше занимало другое: шериф точно должен был кому-то помимо Тальмона. И гораздо больше, а тот неведомый кредитор явно потребовал долг обратно, прямо сейчас и непременно хотел своих денег получить, не собираясь давать отсрочки... Или речь шла о землях? Или о чем-то другом... Не суть важно, и главнее другое: не заплатить ему шериф не посмел бы.

И тут как из пи... кустов, появляется господин де Клю, такой весь из себя непростой и заковыристый, что хоть куда беги. Стоп! Тут одно может не являться следствием другого и... вообще! Нет, надо думать дальше!

Могли евреи в этой ситуации попасть просто как кур в ощип? Могли. И проблемы вокруг объяснения произошедшего погрома для шерифа были пустяком по сравнению с возможными другими, от которых де Рено не отвертелся бы никак? Тоже.

Но кто же мог такое устроить? Кто-то из местной мелкотравчатой саксонской мудобратии? Так шерифа им не осилить даже в складчину. Нет, в самом деле, у кого в этой богом забытой дыре такая власть, что бы прижать к ногтю самого Роберта де Рено? Лексингтоны, что ли? Или может родственнички их через леди Алису — Саттоны? Хотя семейку их матушки, мадам Матильды де Коу, тоже не надо со счетов сбрасывать. Ведь черт их знает, чего они сговорившись могут устроить? А если про чертей, так... Да, был тут один, не к ночи помянут, но он мертв уже... ну да, год. Хотя... Вот с этим нельзя быть ни в чем уверенным! И гость этот... Нет! Одно с другим не связано и быть не может! Никак не может! Совсем!

Это наверняка кто-то из церковников, ведь с ними тоже связываться себе дороже. Да и аббат Хьюго тоже тут неспроста все это время пасся. Спросить бы у него, конечно, но от самого имени уже тошнило, не говоря уже о том, чтобы лишний раз видеть эту рожу. Да и не скажет тот ничего... Но кто же это мог быть-то? Епископ Герефордский, который де Вер? Так он помер, но возможно у него остались наследники, которые хотят вернуть долг... Или это Браоз, что метит на его место? А может, Хьюго Авалонский, епископ Линкольна?

Гай даже не знал кого подозревать, потому что личные финансовые дела братцев де Рено, разумеется, были скрыты от посторонних глаз, и оставалось только строить предположения и догадки. А это известное всем пустое и неблагодарное занятие. И к тому же не поможет ему избежать выполнения шерифского приказа. Совсем. Так что надо вставать и заняться делом.

Гай мрачно смотрел на тряпье простолюдина, которое кучей валялась перед ним и которое ему предстояло напялить. Только что всю кладовую перетряхнул, как старый мешок, в поисках более-менее подходящего. И все еще никак не мог заставить себя ни даже прикоснуться к нему, ни начать действовать так, как ему было приказано.

И дело было не в евреях самих — если признать честно, то самому Гаю, по причинам личного характера, было плевать на судьбу общины Ноттингема с колокольни Св. Петра. Даже если бы они все разом в преисподню провалились. Ему было жалко Сару. И тоже по причинам личного характера.

За все время их так называемого знакомства эта девушка относилась к нему... ну, не то чтобы благосклонно — скорее, его общество не было ей неприятно. Гай это чувствовал и всегда радовался ее появлению в замке, хоть и старался этого не показывать. Но когда она смотрела на него... Эти глаза сияли словно два маленьких черных солнца, излучая необычайное тепло. По крайней мере, тогда Гаю казалось именно это.

И теперь этой маленькой еврейке угрожала опасность, а ведь она ни в чем не была виновата, разве что только в своем происхождении, но и тут имелись смягчающие обстоятельства — она ведь не выбирала кем родиться, просто так получилось. Как и он сам не выбирал быть бастардом неведомо от кого. Вот поэтому он стянул в скриптории кусок бумаги и написал записку, в надежде, что Тальмоны успеют спастись... И пошел выполнять приказ шерифа будь он проклят. И приказ, и шериф.

Сделал, что мог и не сделал тоже, что мог.

Вообще-то за такие вещи, что Гай устраивал для шерифа, платят отдельно и не скупятся при этом. И де Рено это прекрасно знал, но денег не дал. Никаких.

Хотя если подумать, то что еще можно ждать от человека, который намеренно оскорбляет? А когда ему на это указывают, во всеуслышание заявляет, что сделает это еще раз, как только у него появится повод. Только вот дело было в том, что повод для этого шерифу не был нужен вовсе. И никогда.

В общем, для Гая отказ де Рено стал последней каплей. Вот теперь с храбростью или без нее, но он решение принял, и ноги его больше в Ноттингеме не будет.

Видимо выражение морды помощника шерифа было настолько красноречивым, что слуги шарахались в ужасе. Даже этот "гость" не стал лезть на рожон, впрочем и сам Гай — тоже...

Они встретились в коридоре и от столкновения с последующим и неизбежным выяснением отношений, их обоих спасли только обоюдные маневры. "Гость" сделал резкий шаг в сторону, а Гай на ходу развернул корпус правым плечом вперед и промчался мимо. Даже внимание не обратил на что-то едва слышно сказанное этим де Клю. Кажется на латыни, хотя это уже не важно. Не до таких мелочей ему было.

Матерясь про себя последними словами, Гай поднялся к себе и захлопнул дверь так, что она чуть с петель не слетела. И начал собирать вещи — за этим занятием и успокоиться легче, и в порядок мысли привести. Относительный.

Обозрел свои нехитрые пожитки и горько усмехнулся. Не сильно-то он на этой гребаной службе добром разжился и прибарахлился: с чем заявился, с тем и уезжает. Две седельные сумки сугубо личных вещей. На Фьюри можно нагрузить, а вот зимний плащ, кольчугу и оружие с овсом для лошадей в дорогу можно на вьючную. Что он еще забыл? Вроде ничего.

Представил как заявится к Честеру... сам себе все и две лошади. Едва отдышался сначала от истерического смеха, потом от икоты. Глотнул вина, немного пришел в себя, повесил на морду подходящую гримасу и спустился вниз — так сказать, передать дела сенешалю.

— Вы нас покидаете?

— Вот, решил снова вернуться к военной карьере.

— Очень жаль... В смысле, мне будет вас не хватать.

— Да ладно вам!

— Не будьте столь скептичны, в самом деле будет... А куда вы направляетесь, если не секрет?

— Сказать сложно, но я слышал Честеру нужны люди для дел на границе с Уэльсом.

— М-да... я понимаю, что человеку прошедшему с походами всю Аквитанию наши края не самое подходящее место, но без вас здесь будет уже не то.

— Без меня здесь все вздохнут свободно.

— Это очень спорно... Но все равно, удачи вам, сэр Гай!

— Спасибо... А вам счастливо оставаться.

В караулке кинул клич среди солдат, кто поедет с ним и будет служить уже ему. Вызвались двое. Оба как воины были так себе, да и вообще — не рыба не мясо. Но, с другой стороны, хоть какое-то подобие отряда. Вот все у него так — на кота широко, а на собаку узко... Но, может, у Честера повезет больше?

Этот самый де Клю еще раз попался под ноги, но уже на конюшне... Да чтоб его, вездесущий он, что ли? Прямо как крыса! И вспомнилось вдруг, что краем глаза видел его в еврейском квартале недалеко от дома Тальмонов. Тех уже не было и Гай надеялся, что его предупреждение сработало... Но что там надо было Де Клю? На погром вблизи посмотреть или у него какой-то свой интерес? Может, он тоже должен денег евреям? И тут же засомневался, а видел ли он этого типа или только показалось?

Но все эти вопросы и сомнения Гай без зазрения совести отправил к чертовой матери. Он здесь больше не служит и все происходящее теперь не его дело. Поэтому он просто вежливо, но сухо попрощался с этим шерифским гостем и отбыл, не желая задерживаться здесь больше ни минуты.

— ГИЗБАААРН!

Шерифский глас проникал, казалось, даже в подземелье в камеры узников. И у де Рено разве что пар из ушей не шел, а так кипящий котелок он уже вполне напоминал. Слуги, видя такое положение, попрятались как крысы во все щели и опасались не только нос высовывать — дышать!

— Где этот мерзавец?!

Единственный, кто осмелился ответить на этот вопрос, был сенешаль:

— Он уехал, милорд.

— Что? Как уехал? Я не давал ему такого приказа!

— Он собрал вещи, попрощался и уехал. Насовсем. Около часа тому назад.

Пару мгновений де Рено потратил на осмысление услышанного, а потом:

— СКОТИНАААА! УБЬЮЮЮЮЮ!

И от этого воя у сенешаля уши заложило. Наконец, воздух в шерифских легких кончился и тот, откашлявшись, прохрипел:

— Куда он направился?

— Он не сказал, милорд, Просто попрощался и уехал.

В ярости де Рено чуть стол не опрокинул, но тут в зале появился гость, и хозяин живо поумерил свой гнев. Некоторое время они смотрели друг другу прямо в глаза, а потом шериф крикнул слугам:

— Седлайте лошадей! Выезжаем немедля.

После Гай спрашивал сам себя — и много раз, — если бы он тогда знал, что ему придется сюда вернуться, что бы он сделал? Смог бы что-то изменить или как-то предотвратить? У него не было ответа, но почему-то мысль броситься на меч Локсли, не казалась ему сумасшедшей. Но сделал бы он это? И опять у него не было ответа.

Только это все было потом, тогда же он пребывал в своего рода счастливом неведении и был полон надежд на лучшее будущее в другом месте.

Увидеть Тальмонов на дороге в Шервудском лесу он не ожидал, но обрадовался.

Тут же выяснилось, куда они направлялись, и Гая это немного озадачило, поскольку логики в действиях главы еврейского семейства особенно не наблюдалось. И это деликатно выражаясь.

Короче, старикашка Тальмон с чего-то решил, что дорога на Дерби обязательно приведет их в Линкольн. Вдаваться в подробности, как это произойдет Гай не стал, не до того было — пришла в голову мысль, что эта случайность... да почитай вся эта история на самом деле может оказаться судьбой. Вот таким ее странным вывертом, дарующим возможность обрести давно желаемое. Их не много и было, возможностей этих, и неизвестно, будет ли еще. Этот шанс нельзя упускать! Другого просто может не быть. Ну и что, что Сара — еврейка? Да ему ли — безродному и нищему ублюдку — быть щепетильным в таких вопросах?

— Все, хватит этих ужимок с прыжками, к тому же я в этом не особо понимаю и толком не умею. А тут дело серьезное, так что давай начистоту.

— Куда уже дальше? Ты только что грубо меня лапал и чуть в кусты не потащил!

— И даже не пытался! Нет, могу, конечно, показать, как грубо лапают, но... зачем? И потом, я не любитель шастать по кустам. Мне для этих дел постель больше устраивает, причем своя.

— Это какой-то бред! Ты хватаешь меня, лезешь ко мне с поцелуями, говоришь про какие-то чувства... С чего им взяться? И откуда они у тебя — бессердечного и бездушного мерзавца?

— Ну... я слышал, женщинам это все нравится, а значит надо говорить так. — простодушно ответил Гай. — Но я вообще-то человек действия, а не... вот этой болтовни.

— Чтооо?

— Не понятно? Попробую по-другому... Как бы это?.. А! Я могу делать, как будет нравиться лично тебе, вот. Но мне нужно знать как именно. Скажи и я все устрою.

— Ушам своим не верю! — прошептала Сара, испуганно хлопая глазами как у косули.

— Почему? — Гай был искренне удивлен.

— Потому что это невозможно! И я никогда не полюблю тебя!

— Так это и не обязательно, — отмахнулся он. — Ну, по крайней мере для начала. И твое "никогда" — штука абстрактная и эфемерная. А вот супружество как раз наоборот, и тебе еще может понравится...

— А если ты попытаешься взять меня силой...

— Ну, это уж совсем! Нет, обо мне, конечно, всяких баек как про черта рассказывают, но тут есть один факт, который мало кто знает, а он... в общем, его никуда не деть.

— Что ты несешь!

— Пытаюсь сказать, что этот способ любви мне всегда претил. А уж свою собственную жену насиловать я не стану ни при каких обстоятельствах — вот в моей семье этого не будет точно! И у меня для этого очень серьезные основания есть.

— Какие основания? Какая семья? Какая жена?

— Про основания, я тебе потом как-нибудь расскажу, оно сейчас не главное. А семья самая обыкновенная.

— Ты, что, всерьез собрался... жениться? — прошептала Сара, а потом возопила в ужасе: — На мне?

— Да, собрался. Да, всерьез. Да, на тебе. И чего так орать-то?

— Ты, что, не понимаешь, кто я? Я еврейка и всегда ей останусь. Ты что думаешь, тебя примут среди нас? Или ты решил принять иудаизм и вступить в общину? — голос Сары был полон сарказма.

— Ну еще чего! — Гай аж хрюкнул от смеха. — Не думаю, что им понравится мое общество и мое мнение о них. Если для твоего отца я смогу сделать исключение ради тебя, то... Ты же знаешь ту историю, из-за которой ваш сосед в Дарем сбежал. Не поверю, что твой отец тебе не рассказывал. Так вот, Сара, что именно я думаю по поводу вашей породы вообще, и вашего же бывшего соседа в частности, тебе лучше не знать... Тут либо прилично, либо честно. Совместить не выйдет.

— Вот в этом ты прав — не выйдет! И ты забыл про погром.

— Отнюдь нет. Я спас от него тебя и твою семью, я же говорил. И потом, вас, что, первый раз так гоняют? Да не смеши меня. Вас в любой стране, а не только в Англии, будут бить по малейшему поводу, а почасту и без него. Вы неприкаянно таскаетесь по всему миру как Агасфер. Я же предлагаю тебе шанс на другую жизнь. Со мной.

Но она его, кажется, даже не слышала, потому что снова завела свою волынку:

— И ты выбрал, кто будет жить, а кто умрет?

— Так лучше иметь этот выбор, чем не иметь!

А про себя подумал, что вроде бы вещь самоочевидная, чего она так поразилась? Сара же не унималась:

— Решил стать богом?

— Что? — Гай оторопел.

Ему показалось что он ослышался, но нет:

— И после этого я должна с благодарностью пасть ниц пред тобой, или тебе больше нравится ставить на колени и заставлять лизать ноги? Или я теперь должна на тебя молиться?

— За... чем?

Он не мог уразуметь ни с чего она решила, что он хочет быть богом, ни смысла упомянутой челобитной процедуры, особенно для семьи. И почему обязательно стоять на коленях и при чем тут молитвы, он тоже понять не мог. Это насколько надо быть на голову больным, чтобы... Хотя если вспомнить Эдмунда Гизборна, то были у этого старого козла похожие замашки, только результат получился... Вот именно! А что до богов, так... ну, есть в графстве один такой любитель из себя изображать и всячески выделываться. Вообще-то, их даже два, но сам Гай тут не причем. Вот поэтому и решил сразу прояснить ситуацию:

— Я не прошу от тебя поклонения, ты что, с ума сошла? Я прошу тебя стать моей женой, то есть равной мне. А равенство и поклонение — понятия несовместимые. Тут либо туда, либо сюда. Лично я предпочитаю первое.

— Я не могу в это поверить! Ты — христианин и рыцарь, хочешь жениться на еврейке? О каком шансе тут вообще может быть речь?

Все-таки кое-что Сара услышала и это вселяло надежду. Поэтому Гай решил пояснить казалось бы самоочевидную вещь:

— Мы можем дать друг другу то, чего у нас нет...

— У меня есть все! И для этого ты мне не нужен! А тебя. Тебя ни в один дом на порог не пустят... — и добавила почти что торжествующе: — И ни на один турнир!

Видимо, она решила, что турниры представляют для него прямо таки вечную и непреходящую ценность. С чего бы это вдруг?

И тут Гай вспомнил, как сам же рассказывал Саре про турниры, когда она приходила с отцом в замок. Вот она и подумала, наверное, что это его любимое занятие... Так надо же было о чем-то разговаривать?! Не обсуждать же как крыс травить или вот... ловлю ворья на ярмарке? Это, несомненно, важные хозяйственные вопросы, только... для потом. О тряпках с модами? Так в этом он не разбирался совершенно, в украшениях — ну... сносно, а в лошадях и оружии наверняка не понимала уже она. Рыцарских романов как-то не читал, а чего из другого, так она могла не читать. Вот заведут разговор и... неудобно получится. Можно, конечно, пересказать попытаться, только не мастер он такого рода вещей, не получается у него. А вот про турниры знают все. Даже кто сам не видел, так сто раз слышал. И это самая подходящая тема для разговоров, потому что очень приличное и популярное светское мероприятие. Хотя и жутко затратное, если участвовать подобающим образом. Впрочем, не подобающим — тоже не дешевое. И да, своего рода ярмарка... А если хорошо подумать, то та еще! Но если они про все это говорили, оно не значит, что это его любимое занятие, вот прямо хлебом не корми. И Гай решился поведать своей будущей жене про один нюанс касательно своего личного взгляда на этот вид рыцарских развлечений:

— Да на кой хрен они мне сдались, если свой дом у меня уже будет?

— Что? — Сара явно не ожидала такого поворота дела.

— Вот как тебе объяснить? Турниры — это не только на других посмотреть и себя показать, это еще такой способ карьеру сделать и в итоге разжиться деньгами. Можно не напрямую призом, а в виде чего-нибудь еще. Вот, например, найти себе покровителя и наняться на хорошую службу, или же познакомиться с богатой невестой, или выкупы... ну и прочее то-сё. Некоторые только этим и живут. А в складчину дешевле обходится участвовать. Но если твой папаша поможет мне купить земли где-нибудь в Чешире... Шропшир тоже подойдет, кстати! А лучше вообще Камбрия...

— Так ты хочешь денег? Ты похитил меня ради выкупа?

— Нет, ради возможности обзавестись парой, говорю же! И не похитил, а взял с собой. Так вот, если мы заживем своим домом, то отсюда законный вопрос — что я забыл на турнирах? Вот это махание мечом и кровь? Мне этого дерьма и на службе хватает. Причем так, что тошнит уже.

— Так ты рассчитываешь на мое приданое?

— Конечно. Только не говори, что этот... Абрам из Личфилда не рассчитывает. Не поверю.

— Он — Аарон из Линкольна! И самый богатый в Англии.

— Как говорил мой боевой товарищ, велика ли разница между двумя старыми общипанными гусями? А если самый богатый, значит точно рассчитывал. Кстати, а сколько ему лет?

— Это к делу не относится.

— Значит, много.

— Он почтенный и всеми уважаемый человек, не то что ты — невежественная скотина!

— Значит, очень много.

— Ты рехнулся!

— Нет. Но с нашим шерифом и его братцем это было бы не удивительно.

— Ты что, совсем ничего не понимаешь? Да все же будут знать, что ты женился на еврейке!

— И что с того?

— Но как же?..

— Скажешь — уважение соседей? Вот таких же двуличных засранцев и показушников, вроде местного баронства? Или лицемерных мерзавцев и подлецов — нашего духовенства? Да это их не будет интересовать вовсе. Им надо знать, как половчее оттяпать владения соседа без лишнего риска, а не происхождение оного соседа и его супруги. Единственный вопрос который они зададут, и то если не забудут второпях, — нет ли за потенциальной добычей влиятельных людей? Да вся жизнь пограничья заключается в одном: как отхватить что-нибудь себе, чтобы при этом не умыкнули твое. Все остальное — мелочи, яйца выеденного не стоящие. И Чешир с Уэльсом в этом не отличаются от северного Йоркшира, где я родился, и Шотландии. Разве что мелкими деталями, но они обеспечивают региональный колорит. Зато принцип один — чем лучше укреплен замок, чаще и успешнее рейды, тем больше тебя уважают соседи.

— И ты хочешь снова жить среди этого разбоя?

— И ты спрашиваешь об этом меня в Шервудском лесу? Мне надоело жить посреди вот этого разбоя. А что до... Поверь, здесь, в Ноттингеме — или куда ты так рвешься... а, Линкольне! Кстати, вы бы туда все равно не попали, — он в другой стороне.

— Это здесь ни при чем!

— Правильно ни при чем, но давай вернемся к нашим баранам. Или оленям. Так вот, тут все тоже самое, но прикрытое законом. Марка честнее, я там жил, я знаю.

Сара хлопнула глазами еще раз, а Гай решил, что сейчас скажет ей чистую правду. Вот чище не бывает!

— Я хочу иметь дом и семью, Сара, мне надоело мыкаться без своего угла. И я устал быть один, если бы ты только знала, насколько! Я предлагаю тебе избавиться от рабского ошейника еврейки и стать равной мне — моей женой и леди. И не требую я от тебя такой уж любви, я ищу себе пару, потому что... мне нужен спутник в жизни, кто-то рядом. Не отталкивай меня, прошу тебя. А я постараюсь сделать для тебя все, что смогу и любить, как тебе больше нравится, как ты этого захочешь.

— Что ты несешь? Ты все-таки рехнулся!

— Нет, говорю же! Это не только твой, но и мой шанс.

Некоторое время она молча смотрела на него, видимо решила, что сумасшедших нервировать не надо, а потом тихо спросила:

— Почему я?

И Гай сказал ей, то чего не говорил никому:

— Ты знаешь, что такое бесправие, бессилие, унижение и боль, ты сможешь... понять меня!

Он стоял перед ней — прозрачен в своих намерениях, как кусок горного хрусталя. Стоял и ждал ее ответа. Ему показалось, что в ее темных глазах что-то промелькнуло. Она приоткрыла рот и казалось вот-вот с ее губ сорвется "Да!". И вдруг он услышал за своей спиной треск кустов и слишком знакомый голос:

— Мне нужна эта девушка!

Он все никак не мог уразуметь почему она отказалась. Неужели она и в самом деле думала, что он будет принуждать ее к супружескому долгу? Да, постельные игры приятны, но — и это было для него Primo — должны быть взаимно приятными, а ведь он мог сделать их такими и знал как. Но Secundo — женятся-то не ради них, потому что этого добра вокруг и так завались. Весь этот огород городится ради того, чтобы иметь семью и не быть одному. Ради тепла очага своего дома и по возможности земель — самого ценного, что вообще может быть. Это Гай понял слишком рано и на своей собственной шкуре. А Сара, видимо, нет... Несмотря на постоянные скитания ее народа. Но неужели она, соглашаясь на брак с тем... Абрамом или Исааком? А впрочем, не важно! Навидался Гай этих почтенных евреев — все они одинаковы. Но соглашаясь, она прямо мечтала наслаждаться его объятиями и поцелуями и с восторгом раздвигать для него ноги пошире? Вот это очень вряд ли. А тот... в общем, который из Линкольна, мог быть не только старше Гая раза в два, да еще и толще раза в три. Да, скорее всего и был. И вряд ли при таких кондициях мог бы обеспечить молодой жене... удовлетворение ее плотских нужд.

Но все же на этого еврея она согласилась. Может, из-за богатства и влиятельности оного в их общине? Да, роскошной жизни и высокого положения Гай предложить ей не мог. Попытаться добиться всего этого для нее — да, а дать гарантии, что сможет — нет. Неужели из-за этого она отказала ему? Но ведь быть женой имеющего власть и обладать ею самой — две очень разные вещи. Неужели этот еврей сделал бы ее равной себе? Да что смеяться-то! Так почему она отказала?

Когда Сару оставили его караулить, Гай заговорил с ней обо всем этом и еще раз предложил уехать с ним. Воспользоваться случаем и сбежать. Но она так ничего и не ответила, только сверкнула глазами и сильнее ткнула острием кинжала ему под челюсть, прорезав кожу. Однако, несмотря на весь свой пыл и ярость, она была не способна на убийство, и понимала это. Но очень хотела его смерти и поэтому решила сделать все чужими руками.

А на Гая опять навалилось это странное и ничем не объяснимое ощущение несоответствия, фальши и вранья, когда реальность прямо на глазах будто расплывалась и раздваивалась. От этого делалось больно внутри, словно вместе с этой реальностью разрывался на части он сам.

Вот эта женщина, которую он хотел сделать своей женой, что-то орала про месть и про свой народ, а он не разбирал и трети слов, чувствуя, что все это тут ни при чем, и она боится. Она смотрела прямо на него и снаружи ее обуревала ярость, а внутри она тряслась от страха. Даже сейчас, когда ее от него "спасли".

Чего она так испугалась, что предпочла увидеть его повешенным? Насилие ей уже не грозило. Хотя от него оно ей и так не грозило бы. Может быть, возможности перестать быть еврейкой и свободы, которую он хотел и мог ей дать? И вместо блага она увидела только зло, а, следовательно, и в подателе всего этого — тоже. И что бы остаться для себя самой и всех остальных на "правильной" стороне поступающих "хорошо", нужно было уничтожить любую возможность воспользоваться выпавшим шансом, уничтожить сам шанс?.. А месть за свой народ — прекрасная ширма для этого?

А вот чего испугался ее отец? И с чего это вдруг еврей сделался столь милосердным и преисполненным благости со всепрощением? Когда вслед орал, такое впечатление не производил. Хотя он тот еще комедиант. Старик Тальмон прекрасно знал, кто был на самом деле придумщиком погрома и кто был причиной оного. Настоящей причиной. Как и знал, благодаря кому спасся. Может, в нем заговорила совесть? Но совесть — понятие эфемерное. Для всех, причем, и евреи тут не исключение...

Гай отчетливо чувствовал тогда исходящий от Йешуа де Тальмона именно страх, который тот очень искусно скрыл и способ для этого выбрал совсем другой. Ростовщик не истерил, как его дочь, он, в противоположность ей, напустил на себя вид торжествующий и снисходительный. Но тем не менее старик чего-то очень сильно боялся, и это было... странно. Основанием для этого были вовсе не разбойники, и точно не шериф, и уж тем более не сам Гай, который все это улавливал, но понять, что происходит, не мог. Да и не до того было — эти головорезы решили, раз уж повесить его что-то не вышло, надо хоть посмотреть как еврейская книга подействует, правда им пришлось для этого очень постараться его не прирезать... Посмотрели. Сильно разочаровались в результате. Так что увидеть их разом скисшие физиономии, было хоть и мелочью, но приятно... А, собственно, они на что рассчитывали? Что он будет тут ломать комедию как де Рено? Не дождутся. Primo — не надо было перед этим кинжалом в бок колоть. Secundo — тут фарса и без того завались.

Но эти-то как раз были "цельными" в происходящем вокруг балагане, тогда как их главарь... И это вонючее шервудское пугало туда же! Пока дрались еще вроде бы нормальный был, насколько так вообще можно сказать про этого... ладно, пусть будет человека. А вот потом...

Да, Локсли повел себя весьма подозрительно, и нарочито показное его благородство тут было ни при чем. А ведь он тоже был чем-то, если не напуган, то по каким-то причинам его очень не устраивало возможное развитие событий. И он тоже это тщательно скрывал, попутно ища способ вывернуться из ситуации.

Гай тогда вообще не понял, как оно все получилось. Вот де Рено корчился и выделывался в дорожной пыли, а все на него глазели чуть ли не рот раскрыв. Вот Локсли как фазан хвост распустил — весь из себя спаситель-избавитель в геройском антураже. И все происходившее худо-бедно можно было как-то объяснить, но дальнейшее Гай понять не мог, как ни старался.

Ведь не хотел же ничего говорить, а его словно кто за язык дернул!

— Повесишь нас?

И в этот миг все и началось!

Разбойник с присущим ему пафосом бросил в ответ:

— Мы вас еще не судили... Кто обвиняет этих людей?

Сара заорала:

— Я обвиняю!..

Старик Тальмон на краткий миг с ужасом уставился на дочь и тут же заозирался по сторонам, но быстро это дело прекратил, нацепив на рожу благостную маску.

И тут произошло самое странное во всем этом балагане. Локсли под вопли о возмездии и справедливости вдруг дернуло так, что аж перекосило, и он побледнел как смерть. И глаза выкатил, как ему вилы в задницу воткнули, право слово! Но то, что Гай увидел дальше, он затруднялся даже описать, не то что понять. Разбойник вдруг сделался... Что смотрело на Гая из человеческого тела этого шервудского чучела, он не знал. Просто замер под этим взглядом не в силах пошевелиться. ОНО что-то шепнуло губами Локсли, но Гай услышал только легкий шелест листьев под ветром и почему-то подумал, что его о чем-то просят...

А ОНО смотрело глазами этого мерзавца и взгляд этот, полный тоски и даже боли проникал в самую душу...

— Кто ты? Что тебе надо? — Гай не был уверен, что произнес это вслух, как не был уверен, что получил ответ:

— Про... шу те... бя, не...

И тут все кончилось.

Король Шервуда "пришел в себя" и минутой позже воспользовался первой попавшейся возможностью, лишь бы вывернуться из создавшегося положения . И вцепившись словно клещ в слова еврея о прощении, как самой сладкой мести, сыграл в великодушие и благородство, сделавшись при этом пафосный, хоть куда беги:

— Ты слышал, шериф? Проваливай!.. И ты, Гисборн, тоже беги за своим хозяином, как его верный пес, только сначала ответь и честно на один вопрос. Честно, Гизборн! За что, ты... кхм... благородный рыцарь, продался с потрохами де Рено?

— Что бы ты еще понимал в честности и благородстве? — Гай сказал это чисто машинально, даже не сразу сообразил, что произнес это вслух...

Впрочем, если учесть их "честный" поединок до, то вопрос был настолько риторический, что дальше просто некуда. Но Локсли никогда на такие мелочи не разменивался, его другое занимало:

— Ты раб шерифа, Гизборн, даже хуже — ты его собачонка, которую он может натравить на кого захочет, и пнуть, когда захочет... Так за что ты продался ему, а?

— За деньги, Локсли. А вот за что продался ты? — Богам не продаются, если ты еще не понял. И мой отец не относится ко мне как к рабу и скоту... Все дело в свободе, независимости, равенстве и правах для всех, но тебе этого никогда не понять.

— Да, мне этого не понять, — и тут Гай решил сделать одну вещь и, глядя прямо в глаза этому грязному разбойнику, произнес как можно более четко и спокойно: — Верни мне меч и деньги, а я продолжу свой путь дальше, куда собирался.

Тот же, по своему обыкновению вздернул бровь, а потом с улыбнулся и ответил:

— Нееет, Гизборн, будь благодарен, что я тебе жизнь оставил, несмотря на то, что ты ее не достоин, а у меня есть немало причин тебя убить.

— Тогда лучше и убей, — хотелось сохранить спокойствие и, кажется, Гаю удалось.

— Тоже нет. Но я не зверь, чтобы отнимать последнее. Твой конь остается у тебя и твоя рыцарская грамота.

— А не ты мне ее давал, чтобы отнимать.

И вот опять Локсли передернуло и он скривился. И тут же снова он почти "нормальный". Да какого черта тут происходит? И почему уже который раз этот мерзавец ни сам его убивать не хотел, ни своим людям позволить? Только угрозы с издевками таким тоном... О, если бы этот голос можно было пощупать руками или увидеть, то перед Гаем была бы бархатная удавка.

Почему он вернулся в Ноттингем? А куда бы он в таком положении подался, если в корень посмотреть? Его люди убиты, оружия нет, денег тоже. Коня продать? Так это даже не последнее, что он в жизни сделает — он сам перед этим сдохнет, найдет способ. Только в таком исходе дела был один немаловажный нюанс: слишком многих это порадует. Локсли так будет просто в восторге — это ж он, получается, гений, раз враг все сделал за него, а он весь такой чистенький и ни при чем.

Нет. Чтобы не доставить такого удовольствия ни этому грязному разбойнику, ни всем остальным, Гай это дерьмо выдержит и переживет. Да, теперь де Рено только и будет ждать удобного случая, чтобы уничтожить своего помощника. Сначала морально, а потом и физически. Гай понял окончательно, что его будут убивать медленно, со вкусом, толком и расстановкой, причем незаметно для окружающих. О, эти будут абсолютно уверены как раз в обратном.

Итак он вынужденно ехал в Ноттингем, а за спиной бесновался шериф, который, судорожно вцепившись в его пояс, чтобы с коня не упасть, орал прямо в ухо. И казалось бы, нужно думать как смягчить гнев и ярость де Рено, раз уж остался у него на службе, однако нет, мысли Гая были заняты совсем другим! Никак не удавалось выкинуть из головы все те странные и непонятные вещи, что произошли только что... Не смог избавиться от них и потом, когда все давно кончилось. Хотя, кончилось ли — вопрос тот еще!

Но как-то так получилось, что именно эти размышления и спасли его, только понял это Гай позже. Тогда же странности и непонятности захватили его внимание настолько, что вопли де Рено не произвели ожидаемого шерифом эффекта, да Гай почти не слышал, что именно тот орал, и огрызнулся только на обвинение в предательстве.

— Я вассал Глостера, а не ваш, чтобы выполнять еще и этот долг! И вы знали об этом, когда нанимали меня.

— Я тебе деньги плачу, скотина!

— Это кошкины слезы, милорд.

— Ты и их не стоишь!

Да, шериф опять будет использовать на нем все свои грязные приемы от демонстративного молчания, до выворачивания фактов и слов наизнанку с запутыванием и перескакиванием с одного на другое. Выпячивая не стоящие внимания мелочи, он опять будет смешивать с дерьмом главное ценное. Он будет чередовать "честность" с откровенной ложью, а "внезапные" вспышки гнева будут сменяться приступами почти "дружбы", даже в чем-то "отеческой заботы", а навязывание решения — обвинениями в них же. И еще в глупости и предвзятости.

Гай все это уже видел. В свое время сэр Эдмунд Гизборн так издевался над ним.

Так что сейчас его задача выжить уже в этом аду, который непременно ему устроит де Рено. Но чтобы это сделать, надо сейчас встать с колен, отряхнуться и дальше идти, несмотря ни на что.

И ему позарез нужно место и пара дней, чтобы хоть немного прийти в себя, а другого, кроме клетушки в ноттингемской башне, у него не было. И денег найти — тоже. К сожалению, он лишился своего жалования, которое перед отъездом стребовал с казначея. Да, по сравнению с тем, что Локсли отнял у самого шерифа, это сущие гроши, но вместе с этим Гай лишился и шанса на лучшую долю в другом месте.

Ладно, черт с ними с деньгами, пусть Локсли ими подавится. И Гаю не жалко было своих немногочисленных вещей: там жалеть нечего, кроме разве что ножа — дед подарил когда-то.. Всю свою бытность пажом у Глостеров Гай носил это оружие на шее, а позже стал носить его за голенищем сапога, используя... ну, в общем-то, для всего — и даже как бритву, в случае надобности. Он не хотел менять его ни на какой другой — нож был дорог ему как память. Но в эту поездку он почему-то положил его в седельную сумку... Если бы не положил, то может быть нож остался бы при нем — сапоги с него снимать разбойники не стали.

Утешало немного, что другая, не менее памятная вещь, уцелела, потому что была слишком хорошо спрятана и разбойники не нашли ее. Они не додумались, что в седле может быть тайник. Таким образом Фьюри — его настоящее сокровище и друг — в этой поездке был в своем роде хранителем и другой его драгоценности. Маленькая, вырезанная из дерева коробочка берегла в себе единственную память о семье со стороны матери. Там лежал медальон, принадлежавший когда-то бабушке, которую сам никогда не видел, но знал по рассказам деда — тот отдал ему эту вещицу перед смертью. И несмотря ни на какие превратности судьбы и обстоятельства, Гай умудрился его сохранить. Почти как святую реликвию. Драгоценность была залита воском, как запечатана. Никто не знал о существовании этой вещи и до сих пор не догадался, что прячет внутри кусочек обшарпанной старой деревяшки. Хотел подарить своей жене после венчания... наивный дурак!

В общем, Локсли так и не удалось ограбить Гая по-настоящему... унизить, впрочем, тоже. Ни разу. А ведь как старался, выскочка саксонский, как пыжился... Только вот шанс... Шанса выбраться из этого поганого города и уйти с ненавистной службы было жаль безмерно. Но за это он заставит Локсли заплатить. Гай пока не знал как, но сделает...

И еще загадка: гость этот, который де Клю, куда-то делся. И никто из слуг не мог не током сказать когда именно тот уехал — никто не видел. Смутно помнили, что кто-то вроде приезжал, разговаривал с шерифом, но ни никто не помнил ни имя, ни как выглядел этот человек, ни сколько их вообще было. Даже стюард с сенешалем не могли вспомнить этого гостя. Только конюх запомнил нескольких чужих лошадей у коновязи, но толком описать их не мог, что в его конкретном случае вообще-то невозможно — это люди у него на одно лицо, но никак не лошади. И куда они потом делись, он тоже сказать не мог. Только отвернулся на минуту, а лошадей нет. И не выезжал никто. Стража клялась и божилась, что никому постороннему ворот не открывала. Только самому Гаю и шерифу.

Но страннее всего было, что сам же шериф про гостя своего не вспомнил, а когда Гай сдуру спросил, то де Рено посмотрел на своего вновь обретенного помощника, как на умалишенного. Словно вообще впервые слышал. Ну да, ну да... у Гизборна всегда был непорядок с головой и провалы в памяти, и ведьмы везде мерещатся, а теперь вот галлюцинации... Неужели это косы еврейки на него так подействовали, что он окончательно спятил? Дальше Гай предпочел прикусить язык, потому что де Рено снова заведет свою волынку. Но думать-то перестать не мог. Не получалось! Что за чертовщина? Ведь он же своими глазами видел этого де Клю и его людей. И помнил их. Так почему всем остальным память отшибло? И еще не давала покоя очень крамольная мысль: а может, этот тип и погром все-таки связаны между собой?

И еще он так и не мог понять, ЧТО он видел там в лесу? С ЧЕМ столкнулся? Или с КЕМ? И не показалось ли ему все это, ведь могло и еще как.

В иное время и при других обстоятельствах Гай плюнул бы и забыл обо всем через минуту, но был один нюанс — Локсли. А это значит — не показалось, потому что уже не первый раз Гай замечал за разбойником всякие странности, которые лично себе объяснить не мог. И дело для него обстояло совсем не так просто, как для остальных. Что-то внутри не давало ему покоя, и он уже давно пытался понять, почему каждый раз, когда появляется этот мерзавец начинается всякая чертовщина? Кто это патлатое чучело на самом деле? Или что он такое? И почему никто вокруг не замечает, что происходит?

Шериф, кстати, тоже, до последнего не замечал. И несмотря на свой, как он считает, исключительный ум. А теперь наверняка предпочтет делать вид, как аббат Хьюго? Очень может быть... Кстати, церковник, хоть и интересуется только платят ли крестьяне церковную десятину, но точно в этом вопросе знает больше, чем говорит... Только выудить из него эти знания практически невозможно — он ускользает как угорь от темы и начинает сам задавать вопросы. Нехорошие. Вот поэтому Гай старался разговоров на эту тему не заводить и ответы искать сам.

Собственно, чем он сейчас и занимался, перебирая в памяти все произошедшие накануне события в поисках какой-нибудь зацепки. Понял, что ничего не понял, но дальше так продолжаться не может — свихнуться недолго! Попытался отвлечься, сам почистил и помыл Фьюри, потом еще полдня копался в арсенале, выбирая себе новый меч. Хотя из чего там выбирать? И пары минут бы хватило. Но нет, он методично и тщательнейшим образом перебрал все.

Не помогло.

В итоге эти мысли и вопросы без ответов извели его до такой степени, что ничего не делать дальше он просто не мог и, поборов отвращение, съездил в аббатство святой Марии. Тем более что ехать туда все равно надо было, так как от должности главного монастырского лесничего отвертеться до сих пор не удалось. И раз он все-таки остался на службе у шерифа, значит, и у аббата остался тоже.

В обители он надеялся выяснить хоть что-нибудь, или на худой конец услышать краем уха что-то касательно последних событий, ведь эти новости уже разлетелись по всему графству. Но, увы, так ничего и не добился. Впрочем, это было как раз и неудивительным исходом дела. Неожиданным оказалось кое-что другое.

Аббат Хьюго обрадовался его появлению и... пригласил на разговор в приватной обстановке, в своих новых личных апартаментах. Только что достроенных и обставленных. И Гай поневоле задал себе вопрос: а может участие аббата в шерифских махинациях с этим строительством и было связано? Ведь если учесть, что весь предыдущий год тут только этим и занимались, а дело это не дешевое... Очень может быть. А теперь, кажется, Гаю выпала возможность, это чтобы не сказать честь, посмотреть на результат изнутри. Да устроился Хьюго де Рено более чем вольготно. А ведь снаружи ничем не примечательное строение — дом, как дом. Правда, каменный и в три этажа... Вот городской магистрат обитает в примерно таком же, но там ни кухни с печью, ни погребов, ни кладовых и все друг у друга на головах сидят. Тут же один аббат лично для себя такие хоромы отгрохал, что пожалуй епископ с зависти помрет. А уж когда интерьер увидит, тем более. Да, всем в графстве было известно, как любит настоятель обители святой Марии комфорт с роскошью, но только сейчас Гай понял истинный размах этой страсти. И пока, не в силах скрыть любопытство, глазел по сторонам, церковник был подозрительно любезен и даже налил вина, что вообще было не в его правилах. Гай решил, что отказываться будет как-то неудобно и даже невежливо. К тому же плохой выпивки Хьюго де Рено для себя не держал. Пригубив кубок, Гай убедился в правильности своих догадок — вино и в самом деле было великолепным... И скорее всего итальянским, потому что в отличие от своего брата аббат предпочитал французским южные средиземноморские вина.

Однако не роскошь покоев и размах произвели наибольшее впечатление. Поразило совсем другое. После нескольких минут приватной и очень туманной беседы не пойми о чем, с тщательным избеганием темы недавних событий, внезапно последовало предложение бросить службу у шерифа и вернуться обратно на должность управляющего. Гай аж поперхнулся. И вдруг поймал себя на мысли, что может, и в самом деле плюнуть на все и... и чуть не стошнило. А ведь тогда, после истории с Брэдмур-холлом аббат тоже предлагал ему вернуться. Странное совпадение. Гай вежливо поблагодарил и отказался, постаравшись тут же свернуть свой визит — как бы еще чего не вышло, а то с церковника станется. Хьюго де Рено на его отказ ничего не сказал, только позеленел и стал еще больше напоминать жабу, даже почище, чем его братец-шериф. Хотя куда уж дальше-то?

Вернулся Гай из аббатства в еще большем недоумении, чем был — хорошо хоть перед шерифом отчитываться не пришлось, и то хлеб.

Сделать он больше ничего не мог, поэтому решил вернуться к своим прямым обязанностям и, по возможности, успокоиться. Второе не особо получалось, но Гай надеялся, что со временем пройдет.

А еще через три дня пришел какой-то человек, сказал на воротах, что к нему и по личному делу. Когда его проводили к Гаю, этот странный тип, по виду небогатый горожанин, со словами благодарности, осторожно протянул большой сверток.

Гай переводил взгляд с посетителя, на холстину и обратно, не понимая что это значит. Тот же, видя такое замешательство помощника шерифа, начал рассказывать кто он такой. И Гай вспомнил этого торговца старым платьем — держателя лавочки со всяким тряпичным и не только барахлом из саксонской части города. И обстоятельства этого "знакомства" он вспомнил тоже — они касались вопросов правосудия и довольно неприятного дела, можно сказать даже, что и противного...

Когда на Пасху шерифа черти унесли в Кентербери, и в Ноттингеме за начальство остался только Гай, он как всегда вынужден был разбирать всяческие прошения и вершить суд. Одним из таких дел была жалоба на побои — трое подмастерьев жаловались на исключительно грубое и несправедливое обращение с ними мастера. В процессе допроса выяснилось, что жертв на самом деле втрое больше, чем самих жалобщиков. И одним из таких молчаливых потерпевших был сын этого лавочника, решившего дать своему единственному наследнику шанс устроиться в жизни, не торгуя поношенными тряпками как сам, а через мастерство портного...

Совсем ребенок, десять лет еще не исполнилось... Да что с того, если бы и исполнилось? Что такое десять лет?

"— Я уже взрослый, дед! Ну... почти.

— Да, почти, но все равно не взрослый. Что такое десять лет? Тебе ведь столько исполнится лишь будущей зимой. Ты еще так мал для таких вещей... "

В общем, он его тоже допрашивал, и вот эту процедуру помнил очень хорошо, даже излишне. Он сидел тогда на помосте, смотрел на причастных к этому делу пострадальцев, сбившихся как овцы в кучку там внизу. А видел только этого мальчишку. Ученик всего лишь, даже не подмастерье. Чему его там учили? Шитью и крою? Да что смеяться-то? Это было чистейшее "брось-подними-подай-принеси" и подзатыльники по сто раз на дню. По сути — слуга, которого используют в хвост и в гриву, да еще и получают с его родителей плату за это. Ну да, так... принято. НО...

— Где в этом блядском договоре пункт о побоях железной кочергой по спине? Ткните в него пальцем, а то помощник шерифа у вас тупой и никак его не найдет. Что, нету?

Тогда Гай решил дело в пользу истцов, а когда приговор огласил, собственный голос будто ему не принадлежал. Да, необходимую судье беспристрастность проявить не удалось. Но совесть, возопившая было, тут же и замолчала — собственными воспоминаниями заткнул. За много лет научился, а иначе не выжил бы. И ответчик просто штрафом не отделался — пришлось вернуть деньги тому лавочнику за "обучение" его сына. Впрочем, и деньгами дело не ограничилось, так что обыватели получили в свою копилку еще один рассказ о непомерной жестокости помощника шерифа, который как с цепи сорвался.

Что, несправедливо? А чего они, собственно, хотели? Гизборн и справедливый суд есть два несовместимых понятия. И тот дурак, кто до сих пор этого не уразумел.

Ну, да... невеселая и довольно мерзкая вышла история. Хотя одной больше или меньше — в его случае это не имеет значения. Но зато прецедент создан, так что остальные на некоторое время поостерегутся руки распускать почем зря — и это хорошо.

И вот пока Гай предавался этим неприятным воспоминаниям, лавочник, сунув ему сверток прямо в руки, быстренько убрался восвояси. И когда Гай опомнился посетителя уже след простыл.

Развернув холстину, он увидел свое синее парадное одеяние и сюрко из эскарлата, оставшееся ему в наследство от деда. Надевал, когда требовалось прилично выглядеть на людях. В том числе и на суд. А тот лавочник, видимо, хорошо запомнил эти тряпки...

Гай еще долго стоял там посреди залы и оторопело пялился на возвращенное ему. Не веря собственным глазам, не понимая, как такое вообще может быть. А на следующий день мальчишка из Уикэма принес в замок слишком приметную вещь, не узнать которую Гай не мог. Это был его собственный ящик, где он хранил запасные кинжалы. Мальчишке было велено отнести это ему. К посылке прилагалась записка, накарябанная от имени Локсли рукой расстриги Тука — его почерк Гай знал хорошо.

"Ты просил вернуть тебе твой меч, так я тебе его возвращаю. Вся твоя суть в этих двух вещах. Ты такая же фальшивка и пародия".

В ящике лежала рыцарская цепь Гая, которая по его бедности была не золотой, а... просто похожей на золотую. Правда похожей настолько, что с ходу не отличишь. И его старый нож — подарок деда. Приказав выставить мальчишку вон, и пусть будет благодарен, что по шее не получил, Гай швырнул в стену кружку с элем, и она разлетелась вдребезги.

Все, этот шервудский балаган надо заканчивать.

В скриптории при кабинете шерифа Гай взял несколько листов бумаги и чернильницу с перьями. Поднялся к себе и принялся за письмо.

"Бертраму де Невелю Гай Гисборн шлет привет и пожелания удачи. Короче, Берт, у меня к тебе дело... "

Сидя на поваленном бревне посреди лагеря лесных стрелков, старый Тальмон и его старшая дочь Сара тихо переговаривались на дивной смеси нормандского, иврита и арамейского. И для этого у них была серьезная причина — о чем их разговор никто не должен был понять.

— Папа, что нам теперь делать? Ты же сказал, что все кончится хорошо!

— Да, сказал, но сейчас я... я только надеюсь. И пока нам остается немногое, дочь моя. Пытаться быть приятными гостями. Улыбаться как можно естественней. Благодарить, как можно восторженней и высокопарнее — они, кажется, такое любят. Тихо и осторожно забрать свою книгу и убраться отсюда как можно дальше, при первом же удобном случае.

— А что если... не удастся?

— Абсолютных гарантий, что выберемся нет, но шансы все же есть. Этот... как же его? Робин в Капюшоне? Он вроде бы настроен миролюбиво, хотя обстоятельства, при которых он сам же нас и пригласил, ему по нраву не пришлись.

— Но какое это имеет отношение к нам? Мы-то... жертвы!

— Да, он предпочитает так нас представлять. Своим людям. Но лично в нем я чувствую другое и очень... странное. Сара, детка, с ним надо быть предельно осторожным.

— Папа, что происходит?

Но старик проигнорировал ее вопрос, он рассуждал дальше:

— ... но в сложившейся ситуации ему пока ничего другого не остается, как старательно изображать любезного и радушного хозяина, иначе пострадает его же самомнение и репутация. А насколько я понял, этот молодой человек о себе мнения не просто высокого, а запредельного. И ооочень дорожит своей репутацией благородного защитника угнетенных и Короля Шервуда, а значит, и производимым впечатлением. К тому же, вот эта женщина, его…

Тальмон замолчал, подбирая подходящее слово и просидел так пока его дочь не выдержала:

— Его жена?

— Он так ее всем представляет...

Сара вопросительно уставилась на отца. Она уже хорошо знала, что за подобными фразами скрывается гораздо больше, чем кажется на первый взгляд, и теперь хотела пояснений.

Он и пояснил:

— Я смотрю на них двоих и не понимаю, что именно она для него и какая у нее тут роль.

Она еще раз внимательно посмотрела на своего отца, а тот продолжил:

— Меня смущает и настораживает, что всех остальных его людей, их места и назначение, которые он им определил, я вижу насквозь, а вот ее — нет... Словно она для него совмещает в себе... нет, он пытается заполнить ею какую-то очень мучительную для себя пустоту.

— Но, может, это и есть та самая единственная настоящая любовь?

— Ты имела ввиду пылкую страсть с желанием обладать безраздельно?

— Но... разве не это есть верный признак?

— Ты удивишься, дочь моя... И я не говорю про дела плоти между мужчиной и женщиной и всю их возможную сладость. Да он ею дорожит и она ему очень нужна, но вопрос гораздо сложнее, чем кажется на первый взгляд. А любовь и влюбленность — немного разные вещи и одно еще не следует из другого. И про него самого, скажу тебе честно: я его боюсь, потому что не знаю, кто это. С одной стороны — он человек, тело у него человеческое, а вот с другой...

— Как это может быть?!

— А вот так. И это все не наше дело. Для нас сейчас главное другое и нельзя упускать это из вида. И сейчас ситуация такова, что эта женщина еще не наигралась с твоим братом и сестрой, а этот…Локсли ее желания учитывает. Таким образом он убивает двух зайцев сразу: демонстрирует ей насколько она ему дорога и поддерживает собственную репутацию. Но скоро эта его... жена натешится и вот тут мы должны быть готовы "продолжить свой путь", а именно уносить отсюда ноги в тот же миг. А сейчас, девочка моя, улыбайся и используй свое обаяние по полной... Нам нужно выбраться отсюда живыми и с книгой — она важнейшее для нас — и твое приданое.

— А деньги? Ты же сам говорил…

— Да, говорил. Но Аарон в сторону нашего семейства и наших шекелей даже не посмотрел бы, не будь я каббалистом и не входи в твое приданое мои труды. У него самого столько денег, что он может купить всю Англию вместе с Шотландией и герцогство Аквитанское в придачу. Но книги у него нет. И даже если будет, то прочитать ее он не сможет — она зашифрована, а шифр знаю только я.

— Но ты же сам сказал, что никто кроме тебя и дяди не может раскрыть эту книгу. Ты же сам видел, что случилось с шерифом.

— А вот с его помощником не случилось ничего — и этого я не понимаю, ведь на книгу поставлена защитная печать.

— Про печать ты не говорил, ты всегда говорил, что это Сефер Йецира и сама сила Творения…

— Да я тебя умоляю! Сефер Йецира спрятана у твоего родного дяди. Мы так договорились еще до твоего рождения... И потом... мало ли что я говорю? Йешуа де Тальмон всего лишь старый, больной и выживший из ума еврей и это известно всем!

— Ну, не всем, папа... Кое-кому известно очень даже обратное.

— Да, только у этого кое-кого нет ни шифра к записям, ни моих собственных тайных знаний, а их не купить и не украсть, потому что я не стал их записывать. Они все в моей голове, до последней буквы, на той же полке где и код книги. Я запишу их, когда... Он, конечно, может ее украсть, только бенефиции будут невелики. Да, он может найти того, кто сломает защитную печать, но не более.

— Что это значит, папа?

— Что он женится на той моей дочери, которая получит в приданое мою книгу. И, как ты сама понимаешь, Эстер еще ктана и пока для этого не подходит, на твоем брате он тоже женится не может. Он бы и подождал твою сестру, только надо ему уже сейчас. Значит, остаешься ты.

— Но ты уверен, что после этой истории с... Гизборном, он не передумает?

— Уверен. Женится как миленький, не денется никуда. А на счет Гизборна... не жалей, не надо.

Сара уставилась на отца. Тот кивнул и многозначительно посмотрел на дочь, она смутилась.

— Ты почти согласилась, я знаю. Я же вижу как на него смотрят женщины... Ты не исключение.

Девушка смутилась еще больше, вспомнив миг, как она подумала, своей непростительной слабости. Но отец был прав... этот мерзавец был хорош собой! И она еще в замке часто украдкой смотрела на него, даже любовалась, укоряя себя за это. И не смотреть не могла, было в нем нечто притягивающее взгляд.

Сара никогда не назвала бы Гизборна таким исключительным, почти совершенным красавцем, как вот этот Локсли. Не было в нем и какого-то звериного магнетизма этого разбойника — очарования опасного, но сытого хищника, которому вдруг припала охота спрятать клыки и приласкаться. Вроде как ручным прикинуться. И отец был прав — этот их спаситель не то, чем кажется на первый взгляд. И с ним надо держать ухо востро вдвойне.

Нет, в рыцаре было нечто совсем иное, и природу этого она не могла понять, как не пыталась. И поэтому решила думать, что это просто из-за... Вот, например, его глаза и улыбка. Сара хорошо помнила, как однажды еще зимой в замке, они разговаривали о чем-то, а слуга по приказу Гизборна принес и поставил на стол кувшин гретого вина со специями и миндальным молоком. Помощник шерифа тогда сам разлил напиток по кубкам и протянул один из них ей. Их пальцы соприкоснулись и Гизборн, обычно такой хмурый и даже мрачный, вдруг улыбнулся ей и его лицо словно осветилось изнутри. Она застыла тогда, как громом пораженная, едва кубок из рук не выронила.

И та фраза, которую он ей сказал... Так странно было слышать подобное от этого... ведь чудовища же! Но она чувствовала, что он говорил правду. И его глаза в этот момент... Она дажа не подозревала, что они могут смотреть так.

И снова ужаснулась, потому что если бы не разбойники, то она согласилась бы.

Но отец прервал ход ее мыслей, заявив вовсе сногсшибающее:

— Некоторые мужчины смотрят на него так же. Ты просто не обращала внимания. Он тоже этих взглядов не замечает. Но это все тут не имеет никакого значения, главное в другом: ваш... союз кончился бы очень быстро и не по его вине. Как, впрочем, и не по твоей тоже. Так получится и это будет... вот совсем ничего хорошего. Так что не жалей, детка, не надо.

Немного придя в себя от услышанного, Сара спросила:

— А ты откуда это все узнал?

— Ты же знаешь, откуда... Дело в том, что рядом с ним не потерпят чужака. И я сейчас не про христианское общество и не про принадлежность к благородным, понимаешь? Ты не его судьба, а он — не твоя, и место рядом с ним не для тебя предназначено. Впрочем, и другой, даже благородной леди его круга, это место не занять. Вот поэтому он все еще... Как только он делает попытку найти себе пару всерьез, все рушится.

...

....я устал быть один, если бы ты только знала, насколько!

И Саре стало чуточку понятнее странное поведение помощника шерифа, которое сейчас выглядело чем-то вроде жеста отчаяния.

— И давно ты это знаешь?

— Достаточно. Помнишь историю с нашим соседом? Я еще тогда решил выяснить, что за парень этот Гизборн. И кое-что я... увидел, но не понял. А когда я захотел узнать подробнее, у меня не вышло

— Но как такое может быть? Ты же всегда...

— Меня... не пустили. Словно я сунулся куда не нужно было лезть, и мне ясно дали это понять. Помнишь, я тогда серьезно заболел, на несколько дней свалился?

— Помню...

Сара некоторое время сосредоточенно смотрела перед собой, осмысливая услышанное от отца, а потом осторожно спросила:

— Вот поэтому ты так странно поступил?

— Как странно?

— Простил его... их обоих. Вопреки тому, что они были причиной гибели нашей общины?

— Во-первых, это не было прощением, Сара. Вспомни, что я сказал? Всего лишь, что это самая сладкая месть и самое прекрасное, на что способен человек. Я не сказал, что я прощаю их. А во-вторых, все произошедшее в Ноттингеме было, если так можно выразиться, давно спланировано. Но не шерифом — его самого ловко подтолкнули к этому решению, а он даже и не заметил.

— Ему велели устроить погром?

— Ну не так прямолинейно, дочь моя! Сначала его кто-то очень серьезно напугал... А погром — это... Как тебе объяснить? Ему, если так можно выразиться, внушили несколько вариантов, в том числе и этот. Поняла?

— Кажется, да...

— А на счет Гизборна ... Де Рено не ожидал от него такого поступка.

— Что он меня украдет?

— Вот этого не ожидал я. А шериф... для него был сюрприз, что его помощник попробует нас предупредить и уйдет со службы, нарушив этим строгий план. Вот де Рено и задергался. Вернее, сначала задергался его куратор.

— Тот человек, которого мы видели во дворе замка, когда уходили? Ты еще тогда сказал, что он чем-то похож на змею.

— Да. Я не сразу понял, что он приехал с шерифом, и цель его приезда дошла до меня потом, когда было уже слишком поздно.

— Какая цель, папа?

Но старый Тальмон не слушал ее он говорил дальше:

— Что же касается самого Гизборна... Дочь моя, топор и меч — просто оружие в чужих руках. А в тот момент он этим всем и был. Кто их использовал и как — того и судить. Только, боюсь, нас с тобой тоже использовали как пешек в этой странной партии, а я — старый дурак — понял это не сразу. Да-да, не смотри на меня столь... осуждающе. И кто это сделал, я не знаю. Так что до истинных "игроков" мы не доберемся. Это они скорее доберутся до нас…

— Но... зачем все это было проделано? Ведь наша община погибла почти целиком! Столько невинной крови... За что?

— Это из-за моей книги... Не удивляйся, Сара, за ней охотятся давно и начали задолго до того момента, как она попала в нашу семью. Но глава общины не знал. И про мои тайные знания тоже. Я для всех здесь только ростовщик и не более того. И какая каббала о чем вы говорите? Да, у нас в доме есть священные книги, но мы же евреи и было бы удивительно, если бы у нас их не было. Да, когда-то в какой-то из многочисленных ветвей нашей семьи кто-то что-то изучал, но это было давно, неправда и медицина.

— Значит... — Сара поняла о чем говорит отец, но не могла в это поверить, — это из-за... нас?

— В какой-то степени... да. Кто-то все-таки выследил книгу, потому что человек, которого мы с тобой видели в замке, появился в Ноттингеме не случайно, он приехал, чтобы добыть ее.

— Думаешь, это он за всем стоит?

— Нет, он такая же пешка как и мы. Но вот тот, кто стоит за ним... Я не уверен даже, что это человек.

— Тогда... кто?

Но на этот вопрос она ответа не получила.

— К сожалению, наш семейный секрет раскрыт, и как теперь поступать, я не знаю... Думаешь, почему я настаивал на вашей с Аароном тайной помолвке? А твой жених даже не пискнул что-то против, хотя привык сам и выставлять условия, и руки выкручивать без жалости и сострадания.

— Но откуда он-то об этом всем узнал?

— Я подозреваю, что от моего двоюродного брата Исаака, который, ты знаешь, живет в Йорке. Потому что Аарон сначала посватался именно к его дочери. А тот старый прохиндей наверняка завуалированно дал понять, что в приданое кроме ларцов с драгоценностями и врачевательных талантов ничего больше не будет. Но несомненно намекнул, что вожделенное находится не так далеко, как почтенный Аарон думает. Да, мой дражайший кузен тот еще Иуда. И твой жених быстренько сложил два и два, тут же захотев в жены тебя. А на законный вопрос, почему такой странный выбор, ведь невеста беднее приданным, чем знаменитая Ревекка из Йорка, ответил, что Аарон не ищет себе денег, он ищет себе семейного счастья.

— А ты согласился?

— Мне надо было подумать еще и о твоей сестре с братом. Я стар и у меня больное сердце, а Аарон шикарная партия. Он позаботится о вас всех. Он даст образование Самуэлю, а за Эстер приданое... Ты же все понимаешь.

— Да, это все я понимаю, но объясни мне почему ты устроил этот спектакль с проще?..

Но отец шикнул на нее и она замолчала:

— Сара, постарайся уразуметь одну очень важную вещь. Нам нужно было выбраться из создавшегося положения, не испачкавшись при этом мелкой местью, которая всегда обходится дороже, чем кажется на первый взгляд. И причем именно мстителю.

— Папа, как справедливое возмездие может испачкать? Это они получили бы по заслугам!

— Грань слишком тонкая, дочь моя, но дело даже не в этом. И не заговори я тогда о прощении, наш спаситель... — и Тальмон кивнул в сторону Локсли, который с мальчишеским любопытством рассматривал добычу, — вот он мог и впрямь сотворить что-нибудь... Он ведь в тот момент был сам по себе, а не орудие призвавшей его силы, а значит, и управляющей им, а значит, и несущей всю ответственность. И при этом тщеславным до мозга костей, полностью во власти собственной гордыни и торжестве своего превосходства. В данный момент — превосходства. А предоставлен был именно что своему собственному выбору, который сделал бы исходя из... в общем, это всегда делается из чего угодно, но только не из чего следует делать. Итог был бы катастрофой для всех нас. И для него самого в том числе, пусть и не сразу... не сразу. Последствия, Сара!

Наблюдая, как вожак шервудских стрелков вертит в руках и обследует какой-то ящик, она всерьез задумалась: может отец и тут прав. И спросила осторожно:

— Папа, ты видел, да?

— Ты задаешь мне самый страшный для меня вопрос на свете! Да, я... кхм... видел. Но не все вещи, "видимые" мной, я понимаю и тем более — понимаю, как это должно делать. Далеко не все из понятого, я могу хотя бы попытаться объяснить. Сейчас я чувствую, что здесь что-то назревает, что-то затевается, что-то готовится... Очень серьезное, Сара. А этот Робин Гуд…

Старик Тальмон умолк, покосившись на Локсли, и опасливо заозирался по сторонам. А потом прошептал:

— Нами же просто воспользовались, как инструментом. И это счастье, что только им, а не... материалом.

— Но для чего, папа?

Он ответил не сразу, как собираясь с мыслями и прикидывая, как и что сказать. И наконец произнес:

— Для чего-то, что нам не... не надо знать! И никогда не понять, да это и не нужно. Скорее все это связано с наступающим языческим праздником... Ты же не раз слышала здесь про нечто под названием Бельтайн.

— Да, кажется, он у них в первый день мая, а это послезавтра. Думаешь, что?..

— Я думаю, что это не наше дело! Нам главное — самим целыми отсюда уйти и книгу драгоценную забрать.

Сара покосилась на остальных копающихся в награбленном разбойников и на свое приданое, лежащее немного в стороне, на куче каких-то тряпок.

— Сейчас попробую... Они пока в благостном настроении.

— Может быть, у тебя получится. Только осторожно, дочь моя...

Она тихонько встала с бревна и, напустив на себя как можно более невинный и одновременно восторженный вид, направилась прямиком к Робину Локсли. Благо тот стоял всего в дюжине шагов от нее. И только раскрыла было рот, с нижайшей просьбой отдать ей книгу отца, как произошло нечто и семейство де Тальмон стало свидетелем удивительного зрелища. Вдруг вся шервудская шайка, кроме их вожака, благоговейно опустилась на колени перед внезапно появившейся из леса весьма колоритного вида персоной.

Но старику-еврею было достаточно одного взгляда, чтобы понять, кто это такой. Хэрн, о котором в графстве были наслышаны все. Так называемый "отец" Робина в Капюшоне и Короля Шервуда. Но это был и тот, кого Йешуа де Тальмон "услышал" там, на поляне, когда хотел крикнуть страшное проклятие вслед похитителю своей дочери. Сгоряча, конечно, но именно в тот момент ему намекнули, что в этом лесу такие слова и действия с его стороны будут... несколько неуместны. Но за дочь может не волноваться, ее вернут обратно в целости и сохранности. Почему — еврей сам знает. Так что сейчас неплохо бы прикусить язык и впредь быть благодарным за проявленную к нему доброту и понимание. Несмотря на его происхождение и то, что он с собой притащил крайне нежеланную тут вещь. Могли бы и не проявить.

От этого "разговора" Тальмон тогда схватился за сердце. Еле в себя пришел. И понятно, что рассказывать о знакомстве с настоящим хозяином этих мест он не хотел никому. Даже этому "Королю Шервуда" — и даже после того, как тот спас его дочь.

А вот сейчас еврей видел наяву своего тогдашнего "собеседника". Обликом вполне человек, но... что ЭТО на самом деле, Тальмон боялся даже подумать. Нечто в человеческом теле улыбнулось ему и он почувствовал, как у него волосы встают дыбом, леденеет все внутри и начинают дрожать руки. Ноги внезапно стали как шерстью набитые

"Да не трясись ты, получишь назад свою... и уйдешь с миром, никто тебя и твою семью по дороге не тронет, только перед этим поведаешь мне кое-что и пообещаешь."

Ростовщик с трудом доковылял до своей дочери и судорожно схватился за ее плечо, чтобы не упасть. Она тут же поняла, что с книгой или без, но им нужно срочно "продолжить свой путь".

Робин тщетно пытался отвлечься от своих мыслей хоть чем-нибудь. Сначала тупо пялился на отнятые у Гизборна вещи. Одежда — запасные сапоги, пара еще довольно сносных камиз и несколько весьма старомодных котт и сюрко — отправились в кучу к шерифским вещам. Кольчуга и оружие лежали рядом. Рыцарская цепь составила компанию шерифской, которая вместе с другими украшениями, снятыми с де Рено были отложены отдельно для продажи ювелиру.

А потом решил вывернуть наизнанку и седельные сумки Гизборна, в расчете чем бы еще поживиться.

Там нашлась куча всякой всячины: веревки, коробочка с иголками и нитками, фляга с бренди, коровий рог в качестве кружки для питья, какая-то мазь в глиняном горшочке, холщовый кошель с огнивом, копытный нож, скребок и щетка, какие-то ковальские инструменты и небольшой топор... в хозяйстве пригодится все!

Только Робин положил глаз на кусок мыла — можно продать! — но тут его опередил Тук, умыкнув облюбованное прямо из под носа. Эту в своем роде роскошь, монах припрятал в свою сумку несомненно для личного пользования. Вместе с мешочком миндаля. А на несколько недовольный взгляд Робина — сам рассчитывал погрызть орехов — только отмахнулся, дескать, ему нужнее. Впрочем, одеяло из козьих шкур и толстый зимний плащ из овечьей шерсти тоже монах себе прибрал, вместе с котелком и бурдюком с элем. Но Туку позволялось еще и не то, а вот Уиллу... После давешнего фортеля тот мог и в зубы получить. Причем, в лучшем для него случае.

Зато Робин взял себе небольшой нож в деревянных ножнах с колечками для шнурка, видимо на шее носить. Где же это такая манера? Тут-то не особо принято, разве что дети... Сам нож далеко не новый, но в очень хорошем и рабочем состоянии. Интересная у него форма, местные умельцы таких не делают, а вообще напоминает шотландские ножи, которые называются скин-окклс... очень любопытная вещица. Откуда такой нож у Гизборна? Хотя, кто его знает, где этот норман ошивался до службы у аббата, может и на шотландской границе? Он же откуда-то с севера, говорят вроде бы из Ланкастера, так что вполне мог.

Дальше Робин сунул нос в небольшой кожаный кошель и тоже хозяйственно припрятал его вместе с обнаруженными там бритвой, маленькими серебряными ножницами, небольшой медной пластиной в отдельном холщовом мешочке и вырезанным из рога гребнем. Так вот значит чем Гизборн свою копну расчесывает? А волосы у него... такой оттенок не на каждом шагу встретишь, даже среди блондинов. И жаль что короткие.

Поймал себя на этих мыслях и удивился о чем вообще думает. Ножики какие-то, патлы белокурые... Еще бы про глаза этого мерзавца вспомнил! Ой!.. Вот это будет совсем лишнее, особенно в сочетании с волосами. Уж лучше про ножи.

Тут же оправдал себя, что этим всем он отвлекается от других и очень неприятных дум. Вот и продолжил вещи разбирать, от греха подальше. Особенно его заинтересовала... что-то вроде шкатулки. Хотя великовата она для шкатулки — туда два кинжала с оселком и бутылочкой для масла влезли. И вообще она больше на ящик похожа, но это не важно — Робин хотел выяснить нет ли в ней потайного отделения. Его пальцы исследовали каждый дюйм поверхности, только сам от назойливой мысли какой гадостью для него лично обернулась эта история так и не смог избавиться...

Ведь ничего же не предвещало! Хотя, нет, предвещало — собственно Гизборн. Вот не первый раз уже Робин замечал, только стоит помянуть этого нормана или с ним столкнуться, так обязательно... всплывет. Причем далеко не всегда был ущерб для дела или остальных его людей, в этих случаях еще как-то можно все в свою пользу обернуть, хотя бы попытаться. Нет, это всегда касалось самого Робина. И очень лично. А последнее время для него и так все было странно, муторно, и шло наперекосяк. И по крупному, и по мелочам.

Еще с прошлого года, вот как раз с конца лета, толпой полезли в голову вопросы на которых ответа не находилось... Робин хоть и ловко от них уворачивался, но не обращать внимания уже не мог. Хуже было другое — он слишком часто ловил себя на чувстве, словно не свое место занимал.

Слова Хэрна про истинное предназначение тоже покоя не давали. И вот от них так просто было не избавиться. Рогатый тогда ничего не сказал ему про упущенный в Ноттингеме шанс и в чем он заключался, но Робин чувствовал, что отец им очень недоволен, только не показывает этого. Но не смотря ни на что Хэрн был воистину милостив — он спас Марион.

А еще последнее время сны участились — и тоже непонятные. Вроде бы не вещие — вот только этих еще тут не хватало! — но очень... необычные. Некоторые особенно. Хотя они-то, пожалуй, единственное приятное из всего происходящего с ним, учитывая приключившуюся намедни историю с Ричардом Лифордом... Вот и тут Гизборн!

И вроде снова все стало в порядке, а покоя душевного нет и люди в отряде это чувствовали. Вот Скарлетт и учудил, приказа ослушавшись... Вообще-то сам по себе этот взбрык не удивил — Уилл всегда пользовался любой возможностью и малейшим поводом покомандовать и самого Робина с поста вожака подвинуть. А если таковых не было, он их на пустом месте делал. Можно бы и внимания на такие мелочи не обращать, но только в этот раз — факт есть факт — это из-за его выебонов Тук, чуть не погиб.

А тут евреи как из мешка вывалились... и очень вовремя, следует признать! Двое перепуганных детей, слегка напоминавших птенцов, и причитающий на весь лес старик в обнимку с толстенной книгой... Не каждый день в Шервуде такое зрелище увидишь.

И внезапно в затылке заломило и в груди сдавило, как делало это уже не раз, только вот привыкнуть к этому явлению Робин так и не смог. Как и объяснит себе, что на него словно... нет, не накатывало откуда-то извне, а натурально перло изнутри:

"Вот шанс! Его нельзя упустить!"

Эти мысли, если их вообще можно было так назвать, образовывались в его голове сами собой, без какого-либо понимания как оно происходит и помешать этому не получалось. Вот как сам с собой разговаривал, спорил, ругался и даже скандалил, не всегда при этом одерживая верх.

А началось все с того самого дня, когда он кажется услышал и сначала подумал, что это голос. Только он очень быстро понял свое заблуждение. НЕЧТО... не то что бы звало его, оно словно пробудило в нем доселе неведомое, наполнило его душу чем-то таким... В тот момент Робин почувствовал себя воистину всемогущим и всесильным. ОНО шло изнутри, усиливаясь, как указывая направление. И он не мог не пойти за этим "зовом". Вот так он встретил в лесу Хэрна и стал Избранным..

В последующие разы ощущения были другими и далеко не всегда одинаковыми. Даже близко. Робин объяснял себе такое различие обстоятельствами, в которых это происходило и разными задачами, которые ему нужно было решить.

В этот он предпочел считать все прекрасной возможностью отмыться от дерьма, которое на него вылили в Калвертоне. Услышав от старика Тальмона, что именно случилось, Робин в единый миг так воодушевился — можно сказать крылья выросли, вот до чего его распирало от желания остановить Гизборна! То есть помочь этим несчастным евреям, конечно же!

И вроде бы все правильно сделал, как надо, и все на свои места встало, а все равно послевкусие мерзкое, причем тоже хорошо знакомое. И нет, не из-за Калвертона, и не из-за паскудства Уилла. Оно пришло именно после поединка с Гизборном, сперва на мечах, а потом словесного. Оба при этом выиграл, а ощущение внутри совсем не победы... как хорек нассал! Да ладно бы только это... При воспоминании что дальше было Робин содрогнулся.

— Повесишь нас?

В висок кольнуло:

"Вот твой ход и выбор, сделай его достойным Короля Шервуда, как ты сам себя назвал... "

— Мы вас еще не судили... Кто обвиняет этих людей?

Эта маленькая еврейка начала свою пламенную речь, а он только сейчас сообразил, что именно сказал, поймав себя на мысли, что вот он шанс и возможность наконец разделаться с Гизборном за все скопом! Причем сделать так, чтобы инициатива была как бы не своя, а других. Ну да, евреи требуют справедливости настаивая на праве "око за око и зуб за зуб", а он только... Вот Уилл как раз веревку приготовил. Как все удачно складывается!

"И это по-твоему достойный выбор?"

У Робина внезапно все внутри сжалось и похолодело, а что с ним в следующий миг произошло, он не мог понять до сих пор. Словно что-то обвилось вокруг его шеи и начало душить. В глазах потемнело, а в ушах кровь застучала и в затылке словно что-то хрустнуло. И вдруг откуда-то издалека раздалось:

— Ты забыла, Сара, что самое лучшее на что способен человек, это прощение. Оно же — самая сладкая месть...

И услышал собственный отчаянный вопль:

— Я передумал!

В тот же миг морок схлынул. Горло не давило. Он снова мог дышать! И как будто ничего не было и никто даже не заметил. Только вот у Гизборна было очень странное выражение лица. Тот словно увидел что-то, недоступное другим. И это его поразило, но не испугало или не настолько, чтобы пересилить изумление и... любопытство?! И сам Робин даже понятия не имел, что это такое могло быть, ведь Гизборн страшится как черт ладана всего из ряда вон выходящего и незнакомого. Но еще страннее были глаза рыцаря, они смотрели прямо на него и... этот взгляд пробудил слишком знакомое ощущение из снов. Но при чем тут Гизборн? Колдовство какое-то, в самом деле!

Однако все кончилось так же внезапно как и началось. Вздохнув свободно, Робин подумал, что ему все только показалось. Да, именно показалось, потому что иначе быть не могло.

Но потом разговор этот:

— Верни мне меч и деньги, а я продолжу свой путь дальше, куда собирался.

"Снова твой ход и выбор. Только на этот раз переиграть не выйдет".

— Нееет, Гизборн, будь благодарен, что я тебе жизнь оставил, несмотря на то, что ты ее не достоин, а у меня есть немало причин тебя убить.

— Тогда лучше и убей.

— Тоже нет. Но я не зверь, чтобы отнимать последнее. Твой конь остается у тебя и твоя рыцарская грамота.

— А не ты мне ее давал, чтобы отнимать.

И глядя как шериф и Гизборн уезжают, не мог отделаться от других "пришедших" мыслей, понять тоже. О том, что был шанс все изменить. Вот только что, а он его...

И едва смог мерзкий ком, подкативший к горлу, обратно затолкать, еще миг — и стошнило бы.

А изнутри твердило, что для Гизборна все же должны были быть свобода с правом выбора. Воспользуется он этим или нет — вопрос другой и уже его дело. Но они должны были быть. Как у любого и каждого, потому что так справедливо. И что кто-то тут ради справедливости, свободы и прав готов глотку перегрызть и на куски порвать, то есть горы свернуть... Так почему же именно этот кто-то не оставил весьма конкретной персоне ни того, ни другого?

Даже сейчас эти "мысли" не отступали — до сих пор подташнивало. А в сторону евреев смотреть не хотелось — девицы особенно, хотя они ни в чем не виноваты и вообще-то жертвы... Тем более она. Может, и в самом деле надо было отдать Гизборну деньги и меч? И катился бы рыцарь этот на все четыре стороны!

Но ведь тогда этот гордец уехал бы и... Вот тут Робину стало как-то совсем не по себе. И чтобы отвлечься от этого крайне неприятного ощущения тоскливого холода за грудиной, почти боли, он ухватился за аргумент, что мерзавец и сам не предоставил свободу выбора несчастной еврейской девушке — он просто похитил ее. Так почему для него должно быть иначе? Все тут справедливо!

И тут же в висок кольнуло, что не надо путать одно с другим и в кучу смешивать, а то было уже такое и последствия не расхлебать до сих пор. И что в их с ним случае подателем благ прав и свободы был все-таки сам Робин, а в ее с ним — Гизборн. И эти случаи между собой не связаны никак. Так что сейчас выбор был... да-да, свой собственный, свободный к тому же, а другому выбора не дал. Вот что выбрал, то и получил. И дальше будет только хуже.

Робин поморщился, отгоняя эту мысль. Да вот еще глупости какие! Он все правильно сделал! Только послевкусие это мерзкое... и опять из-за Гизборна, всякий раз из-за этого гада! Да как он только посмел связаться с этой вот ... как ее? А, не важно! Рыцарь женится на еврейке! Да все вокруг со смеху помрут!

На это ему возразили, что в выборе себе женщин и их количества они оба вообще-то тоже равны, но кто-то об этом забыл. И получается сейчас отказал Гизборну в том праве, которое считал само собой разумеющимся. И приплетать к делу положение и происхождение дамы не надо — сам тоже не ровню себе взял. И ничего, не поперхнулся и это обстоятельство ему нигде не жмет.

Робин чуть было на весь лес не заорал, что про Марион — это вообще ДРУГОЕ! Хорошо язык прикусить успел — все-таки люди кругом и могут не понять.

Впрочем внутри его тоже не поняли, потому что поинтересовались как и в чем это "другое"? Если в месте предназначенном природой для соития и способе оного, так оно у всех где положено находится и устроено примерно одинаково, как и сам процесс.

Робин в ответ только презрительно фыркнул про себя, что в случае Гизборна и этой еврейки место с процессом не при чем, потому что этот... Вот подлец! Да еще и корчит из себя ее спасителя! И глаза при этом как у наивной монашки, и если б не знал, что он за ... бессовестный кобель, точно купился бы на это выражение оскорбленной невинности. Да он не жениться хотел, а поиметь ее в ближайших кустах, скотина похотливая!

Изнутри ехидно отозвалось, что сам же мечтал так поиметь свою еще по дороге в Керклис и в таких же кустах... И давеча как раз этим и занимался. Поэтому нечего других в этом осуждать и возмущение с праведным гневом разыгрывать.

Но у Робина нашлось оправдание — сам-то он просил отца благословить их с Марион перед тем как

И получил в ответ, что лично для этого "самого" важно было вовсе не благословение Хэрна, а согласие дамы и подходящее для этого местечко. Та церемония и венок из цветов были предназначены для Марион и остальных, которые обязательно разнесут эту весть по окрестностям к вящей славе Короля Шервуда ну и самого Хэрна.

Робин отмахнулся от этого замечания тем, что факт благословения был и не важно для кого оно было принципиальнее.

И вот тут ему напомнили, что Марион было важно и благословение ее собственного отца, когда она узнала, что он жив. А тот оказался не особо в восторге от так называемого замужества дочери, впрочем, его можно понять...

И Робину пришлось согласиться с этим фактом — слишком уж свежа была история, чтобы такие подробности стерлись из памяти. Но приличия все-таки были соблюдены, а вот Гизборн так утруждаться не стал бы ни за что!

Изнутри, однако, поинтересовались, а точно-точно не стал бы?

Вот черт! А если бы чокнутый норман и вправду на этой еврейке ... женился?! Вот прямо официально, в церкви, со всем подобающим случаю и статусу? А ведь этот может! Этот еще и не такое может! Ему на все и всех плевать! И устроит с ней себе уютное гнездышко — поди потом найди его манор на просторах Ланкашира! Не говоря уже, что хрен знает как его оттуда выцарапать.

Тут же кольнуло в висок, что с этого вообще-то и надо было начинать, а не наводить тень на плетень, прикрываясь обвинениями в похоти с непотребством и сказками про приличия. Но даже при таком раскладе права у них все равно одинаковы, а причин уехать и не вернуться у Гизборна более чем достаточно, тогда как с обратным очень не густо.

Да уж, при таком раскладе Гисборн может не вернулся бы вообще никогда.

И опять внутри заныло, дыхание перехватило, а виски сдавило, что чем обвинять и рассуждать о приличиях, хватаясь руками за всякое барахло, лучше бы задумался как прибрать к ним... Но даже при всех неблагоприятных обстоятельствах, "никогда"— такой зверь, который не водится ни в одном заповеднике, а значит возможно вообще-то все. Только надо искать способ как и использовать все подворачивающиеся шансы, а не с треском их про... упускать.

Робин тяжело вздохнул. Этот бесконечный день вымотал его до передела, к тому же он совершенно не понимал что произошло с ним сегодня, чувствовал только, что при видимости успеха что-то пошло не так. И судя по всему очень серьезное и очень не так, но что это он даже понятия не имел

Внутри с горечью отозвалось, что не так пошло вообще-то все. И уже очень давно, а сегодня... последние крошки из мешка вывалились. Но при любых обстоятельствах король должен оставаться королем — это основополагающие вещи, если "кто-то тут" опять забыл. И этот кто-то, называя себя королем и давая свободу, должен был давать и выбор, а не то, что в результате кинул как обглоданную кость.

На это Робин изумился какого рожна? Да все сто раз уже было дадено! И свобода в первую очередь, потому что... отпустил же! И Гизборн мог пойти куда угодно и делать что захочет. И выбор у него был — он мог вернуться к шерифу, а мог и не вернуться. И тут же получил в ответ, что то был не выбор, а на него пародия, потому что без денег и оружия Гисборн никуда не мог пойти, кроме как вернуться обратно в Ноттингем, а значит на службу де Рено. И "кое-кто тут", вместо того чтобы возмущаться лучше вспомнил бы древнюю истину, что свобода это как минимум два пути и выхода, которыми можно воспользоваться практически и конкретно. Это в точности как с добром и злом, которое никогда не бывает всеобщим, а только и исключительно именным. И хотя об этом все забыли, но уж король-то должен был помнить и помнить всегда! Так что "даденное" было вовсе не свободой, а жалкой под нее подделкой.

Робин в сердцах шкатулку чуть о ближайший пень не саданул. Но пришлось согласиться, хоть и скривившись.

А внутри... — вот дятел завелся! — долдонило, что отпустить рыцаря с честью было бы и достойным деянием и своего рода благородным даром истинного властителя, а не просто широким жестом на публику. Да, его, Робина Локсли, Избранного, Сына Хэрна, Человека в Капюшоне и прочая, и прочая, и прочая... Да, в том числе и короля. Да, хотя бы только Шервуда, но все равно короля, черт побери! Однако, вместо этого кто-то... впрочем шутом-то всегда проще, тем более, что роль знакомая. А если не выгорит, так это... в общем что тут называют "христианским милосердием" попытаться изобразить, его же за великодушие и благородство выдать в случае чего. И не важно, что ни то, ни другое, ни третье тут и рядом не стояли. Причем во все разы, а не только этот.

Шкатулка полетела в кучу награбленного шерифского трепья. Только это не помогло избавиться от горького замечания из глубины, что после всего этого дешевого фиглярства истинно королевского величия с честью, и достоинства с благородством несомненно стало, как выразился бы Маленький Джон "хоть жопой ешь". Но, спасибо, что-то не хочется...

Швыряться было уже нечем, а поддаться внезапному порыву свернуть цыплячью шею этой маленькой еврейке, которой чего-то вдруг понадобилось — тоже не выход. Тем более, она ни в чем не виновата. Но именно ради нее Гизборн был готов...

Однако внутри тут же напомнили и уточнили, что это как раз она хотела суда и казни шерифа и его помощника, а "кто-то тут" живо решил воспользоваться этим случаем и возможностью. Только его счастье — вовремя одумался, правда не сам, помогли... Да все разы этот кто-то сперва алкал крови с местью и только, когда за шкирку хватали... И нет, ничего не забывается, сам же говорил!

От резкой боли в затылке в глазах потемнело, а от возникшей в памяти картины скрутило внутренности и во рту снова был тошнотворный привкус крови с желчью. Внезапное появление отца оказалось настоящим спасением.

Хэрн снял с себя накидку с рогами, обвел взглядом всю честную разбойничью компанию и кивнул приветственно, а Робин повернулся было к Тальмонам с намерением представить их, но слова как в горле застряли. Повисло неловкое молчание и чтобы избавиться от него, Робин кашлянул, набрал в легкие воздуха, но вместо "Вот те самые евреи, пострадавшие по вине шерифа ноттингемского" произнес вдруг:

— Оставайтесь на наш праздник ...

Вот на кой черт он их на Бельтайн-то пригласил?

Внутри не преминул заметить, что не надо было изначально их звать... но раз взялся любезностью и гостеприимством блистать, так теперь надо идти до конца.

Робин осторожно покосился на Хэрна, тот хитро прищурился и хмыкнул, но кивнул вроде бы благосклонно.

Однако ростовщик и его дочь тут же выпалили чуть ли не в один голос:

— Мы очень торопимся в Линкольн!

И у Робина словно камень с души упал, тем более что Хэрн в ответ на этот дружный возглас улыбнулся уже весьма добродушно. И пристроив свою накидку на старый пень, сказал во всеуслышание:

— Ну коли гости торопятся, то надо им счастливого пути и всяческой удачи пожелать.

А потом посмотрел внимательно на словно окаменевшую чету Тальмонов и поднял руки, как благословляя. Пока старый ростовщик, замерев на месте, играл в гляделки с лесным богом, Робину вдруг пришла в голову идея, а не тяпнуть ли гостям эля на дорожку? Да и ему самому не повредит, хоть от этого привкуса противного избавится и мысли те назойливые про Гизборна разгонит. Вот и намекнул Маленькому Джону. Тот мигом позаботился о пенном напитке для гостей, разлив его по кружкам. И про остальных тоже не забыл. А Тук, быстренько нагрузив на ослика мешок с пожитками и припасами в дорогу, сунул повод в руки еврейского мальчика.

И тут предводитель шервудских стрелков вспомнил про загадочную еврейскую книгу, а вспомнив, сей же миг взял ее с груды награбленного и с лучезарной улыбкой вручил обратно владельцу. Вернее, только он хотел это проделать, как Хэрн изъял у него книгу, открыл, пролистал и будто погрузился в воспоминания... По крайней мере, Робину так показалось. А взгляд отца вдруг стал мрачным и жестким, это чтобы не сказать злым. Таких глаз у него Робин еще не видел. И под этим взглядом Хэрна листы пергамента словно уменьшились в размере, как сжались.

Но этот талмуд вообще какой-то оооочень странный. Шерифа от него корежило, как глисту на сковородке, а на Гизборна он даже не... но почему? Ведь должен был!

И опять виски сдавило и напомнило, что "должен был" — вопрос мало того, что очень интересный, так еще и исключительно многогранный. И к нему обычно прилагается еще два, а именно "кому?" и "что?" И чаще всего именно в такой последовательности. Но даже без них некто должен был слушаться приказа командира, а кто-то тут людьми своими лучше командовать. И не только в этот раз, а еще раньше, в другом месте и других обстоятельствах... и внезапно нахлынувшее воспоминание принесло противный привкус крови во рту, мучительный гул в голове и звон в ушах.

Робин залпом опрокинул в себя содержимое фляжки с элем. Пока пил, вроде успокоился и немного полегчало.

Тем временем Хэрн, захлопнул книгу и протянул де Тальмону. Тот отмер, икнул и прижал к груди вновь обретенное сокровище. И больше из рук так и не выпустил.

— Поторапливайтесь, дети мои, нам нужно до ночи найти себе пристанище как можно дальше отсюда, — ростовщик подгонял свое семейство, поминутно оглядываясь назад

— Папа, не беги так... у тебя же сердце! — увещевала его дочь, отчаянно дергая повод нагруженного всякой всячиной осла, а ее младший брат и сестра, подгоняли это неторопливое животное хворостиной.

— Сара, солнышко мое, — отозвался старик Тальмон — это сейчас не главная наша проблема... нужно как можно скорее убраться подальше отсюда!

— Ты боишься, что шериф может попытаться еще раз нас догнать?

И как подтверждение ее слов, они услышали топот копыт за спиной. На тропе показалась группа из нескольких вооруженных людей и в их вожаке Тальмон узнал того самого человека. Еврейское семейство прижалось друг к другу в ужасе. Им некуда бежать их сейчас убьют...

Но всадники будто не увидели их. Они проехали мимо, словно евреи были пустым местом. Погоня уже скрылась и пыль улеглась, но старик все еще смотрел им вслед, не в силах унять дрожь в руках сжимающих книгу.

— Папа? — бледная как смерть Сара дернула его за рукав. Тальмон отмер и посмотрел на нее, на младших своих детей, а потом заозирался по сторонам, прислушиваясь. Она последовала его примеру, но ничего кроме посвистывания птиц и шелеста ветра не услышала. Однако, ее отец неожиданно для всех свернул с тропы и поманил их за собой.

— Пойдемте быстрее! Нам здесь нельзя задерживаться. — Но там же нет дороги!

— Это для всадников с лошадьми ее нет, а для маленького ослика и нас — есть. Поторапливайтесь, дети мои!

Лагерь разбойников гудел как потревоженный улей, а все из-за сюрприза, что получили у ювелира.

— Так она, что, не золотая?

— Ну... этот Гилберт сказал, что даже не серебряная.

— Но ведь выглядела как настоящее золото! Что же это такое?

— Ну... как объяснил мастер, хитрая смесь из меди с каким-то галмеем. Он говорит что ее название тут орихалк, к которой добавили белого свинца. Очень похоже по цвету на золото.

— Твою мать! Надо было глотку Гизборну перерезать — пользы было бы больше! Куда мы теперь ее денем? Эдварду подарим, чтобы он на нее свою собаку посадил?

Некоторое время Робин просидел в задумчивости, вертя в руках фальшивую драгоценность. — Мы найдем этой цепи лучшее применение. И довольно ухмыльнулся, но настроение вдруг испортилось, а придуманная идея потеряла свою прелесть и что хуже — снова появился этот противный привкус...

Но не отказываться же от задумки из-за таких мелочей! Только потом долго лежал на плоском валуне в своем любимом месте за пещерой Хэрна, но все равно не смог найти причину внезапно охватившей его тоски, как не смог и понять отчего так ноет сердце, не желая успокаиваться...

— Мне очень жаль, мой господин, но книгу достать не удалось... еврей ускользнул от нас.

Слуга хотел что-то еще добавить, но Саймон де Беллем прекрасно знал, что именно произошло.

— Да, очень жаль.

Конечно, неплохо было бы заполучить эти записи в свою коллекцию сейчас, но возможность добраться до них еще будет.

Голова слуги совершила полный оборот вокруг своей оси и тело упало на каменный пол. В темном углу что-то зашуршало и десяток пар горящих глаз жадно уставились на труп. К утру от него ничего не останется.

Стоя на стене и обратив свой взгляд к темной кромке леса вдалеке, барон думал, что на сегодняшний день все не так уж плохо. И пусть медленно, но идет в нужном направлении.

Да, его телесная оболочка все еще не восстановилась до конца и нуждается в покое, поэтому возможности ограничены. Но на Бельтайн Избранный потерял очередной свой шанс, и это существенно ослабило позиции Рогатого. Правда, есть еще Лита, но вряд ли это изменит положение вещей.

— Рано или поздно, так или иначе... — улыбнулся Беллем.

Порыв ветра принес в ответ:

— Ну не могу же я запретить тебе мечтать.