Work Text:
«Солнце было создано как знак к пробуждению людей и угасанию эльфов»
Квента Сильмариллион, гл. 11
«Возле гладкой как зеркало заводи, хоббиты увидели серебряную чашу на низком постаменте. Рядом стоял серебряный кувшин….
— Хочешь ли ты заглянуть в моё зеркало, Фродо? — спросила Галадриэль»
Властелин Колец, гл. 7
Что делать, если тебе не нравится ответ? Задавать вопрос — снова и снова.
Искать.
Финрод подставил кувшин под струи крохотного водопада. Вода радостно засмеялась, ударяясь о серебро.
Небольшую круглую залу заливал солнечный свет. Он падал сверху — из круглого отверстия в потолке, легко дотягиваясь до каждого уголка, гладил выточенную из камня чашу в самом центре покоя, сплетался с журчанием ручья, бегущим вдоль восточной стены. Вода была ключевая, холодная, била из-под самых корней поросших лесом холмов, призванная сюда искусством гномов Синих гор и мастерством нолдор Третьего дома.
Наполненный кувшин Финрод вылил в чашу — и зажмурился, так брызнули во все стороны солнечные зайчики. По светлым стенам разбежались отблески, расходясь волнами, как бывает, если нырнуть поглубже и смотреть из — под морской толщи наверх.
Финрод отставил кувшин и стал ждать, когда вода в чаше — и солнце — успокоятся.
Никогда прежде он не пел Зеркалу днем. Приходил ночью, когда в мраморной чаше отражались звёзды, казавшиеся отсюда, из глубин Таур-эн-Фарот, особенно яркими и разговорчивыми. Он пел им, становясь маяком в ночи — для того, что сокрыто от глаз живущих, становясь кораблём и парусом — для невысказанного. Вода в чаше темнела, звёзды гасли, уступая место… Чему? Видениям? Сну? Отголоскам музыки Творца, той темы, что помнит и хранит всё — бывшее, настоящее и ещё не свершившееся? Финрод не знал. Он пел звёздам, а они показывали ему будущее.
Да так, что он хватался за края чаши, и мрамор едва не трескался под его руками.
Горел Дортонион. Полыхали леса Бретиля и вскипала вода Сириона. Рушились белые стены — Барад Эйтель, Минас Тирит, Химринг, Фалас… и прекрасный город в ожерелье неприступных гор, который Финрод никогда не видел, но узнавал руку создателя в гордых высоких башнях.
В пепел, жирный и чёрный, ударяли копыта коней; лязгали мечи и стонали щиты под ударами орков; хрипели и кричали воины — эльдар и те, другие, что ещё не пришли.
Скакал по выжженной равнине Нолофинвэ и падал Фингон, ярый белый свет старшего из сыновей Феанора сменялся багровой поволокой на стенах Менегрота и воздвигался страшный курган на Ард-Гален…
Себя Финрод видел редко. Свистела стрела — и меч выскальзывал из ладони. Взмах копья, распахнутая в рыке глотка орка — и колышется потоптанный дягиль перед глазами. Стонет под ногами палуба — и обвисает парус на пути, которым нельзя вернуться. А чаще — ничего не было, темнота.
Сменялись ночи и плыли звезды над головой и в чаше, а конец выходил одним — Тьма распахивала крыла и жадно сгребала Арду себе.
Пробрало ознобом, и Финрод положил похолодевшие руки на тёплый, нагретый солнцем мрамор. Солнце подмигнуло в отражении и поверхность разгладилась.
Он склонился над Зеркалом и запел.
Потянулись — сначала мгновения, потом минуты. Беззаботно пел ручей за спиной. Пальцы все сильнее сжимали камень…
— Та-а-ам!
Звонко треснул мрамор и Финрод отшатнулся. Закрыл лицо ладонями, пережидая и переживая. Нескоро, с трудом, заставил себя вернуться к чаше.
Зеркала больше не было.
Он зачерпнул обоими горстями и щедро плеснул себе в лицо. Посмотрел, как падающие с подбородка капли расходятся кругами по наполненной солнцем и светом поверхности.
Вода, всего лишь вода.
Финрод принес к чаше табурет и сел, устроив голову на сложенных руках. Трещина прошла по всему каменному ложу, но чаша сохранила цельность. Солнце в ней едва заметно колыхалось под его дыханием.
Он видел далеко не всё — обрывками, обломками. Наверное, к счастью. Если это — ответ... Если это — единственный выход, а на пути ждут волки и темнота… Пусть будет так.
Время есть. Время ещё есть… Интересно, какие они, Вторые?
Он дёрнул головой и чужие ловкие пальцы схватили не прядь волос, а пустоту.
— Ах! — из уст сестры вырвался вздох разочарования. — Как ты меня услышал?
Финрод только руками развел. Эти залы вырубал он сам, тесал упрямый камень, шлифовал. Учился видеть, вслед за мастерами-наугрим, красоту пиритовой волны в белой тверди известняка, выпускал её на свободу — вон она, тянется искрами по стене… Ну как же ему не слышать шагов за спиной в собственном доме?
Артанис вытащил гребень и провела по золотым волосам брата, спадающим до пола.
— Ты пел?
— Да, — не стал отрицать очевидное Финрод.
— Но о чём? Мне показалось, будто я… Будто я что-то вижу.
Сестра способнее его, и однажды она увидит будущее в прозрачной родниковой воде. Но не сейчас.
— Я пел ручью.
Гребень скользил по волосам ласково, почти невесомо. Привычно-старая и вечно-юная нежность, с тех самых пор, когда младшая сестра в колыбели потянулась к старшему брату.
— Ай!
Она нарочно дёрнула прядку, а он — нарочно вскрикнул.
— Не вертись, — ненастоящая, смешливая строгость в голосе Артанис вдруг сменилась беспокойством. — Что с тобой, Финдэ? Ты чем-то огорчён?
— Нет, вовсе нет, — поспешил он уверить. — Сон приснился странный.
— Сон? — гребень в её руке на миг остановился, потом она перекинула часть волос вперёд и продолжила. — Может, тебе съездить куда-нибудь, отвлечься? Ты вчера говорил, старшие сыновья Феанора звали поохотиться. Я, конечно, не сильно люблю всё их семейство, но Маэдрос с Маглором…
Финрод обернулся и с любопытством посмотрел на сестру, ожидая, как слово она подберёт.
— …самые приличные, — с твердостью и даже вызовом ответила Артанис.
Финрод рассмеялся.
— Знаешь, а это хорошая мысль. Почему бы и нет…
Отражение солнца в треснувшей чаше понемногу сдвигалось, но до вечера и темноты было ещё далеко.
Солнечные зайчики прыгали по белым известняковым стенам.