Work Text:
Глорфиндель бродил среди праздничных шатров. Всюду звучала музыка и смех, ведь сегодня его старый друг Турукано женил второго сына. Невеста тоже была из семьи бывших гондолинцев, и Глорфиндель уже не помнил, кто из его товарищей первый подал идею одеться в цвета Домов Гондолина. Идею подхватили с энтузиазмом, и теперь холмы за окраиной Кортириона пестрели всеми цветами радуги. Пурпурные и синие одежды бывших “ласточек”, белые и голубые у “крыльев”, темно-зеленые знамена Дома Древа, алые с золотом — Гневного Молота… Дом Крота поставил шатер из черного шелка и украсил его десятками крохотных светильников. Глорфиндель с улыбкой отметил, что самые яркие наряды надели те юные эльдар, что родились уже на Тол Эрессеа, и о Гондолине знали только по рассказам вернувшихся из Мандоса родичей. “Самая большая костюмированная вечеринка на острове”, – подумал он. Его котта и плащ тоже сверкали золотым шитьем, но на душе праздника не было, и он решил покинуть веселье, пока это не стало слишком заметным.
Солнце село, но заря еще долго горела на летнем небе, не пуская на небо звезды и откладывая кульминацию свадьбы — обмен клятвами. “Манвэ прибыл, а Варда опаздывает”, — посмеялся кто-то в толпе. Глорфиндель попытался улыбнуться шутке, но улыбка вышла принужденной. Старые товарищи собрались вместе, надели разноцветные гербы и вспоминают былое, и тем острее не хватает среди них одного, самого дорогого друга — Эктелиона.
Когда Глорфиндель покидал чертоги Мандоса, Намо предупредил его: “твой срок был короток, ибо ты искупил вину за участие в мятеже, пожертвовав собой”. Глорфиндель был уверен, что встретит Эктелиона и других, ведь они погибли раньше, а на многих гондолинцах из синдар даже не лежало Проклятие Мандоса. Увы! Из погибших в Эндорэ он нашел в Амане только принца Финдарато. Ждать друзей из залов Намо было мучительно, и потому Глорфиндель с радостью согласился отправиться за море снова. Спустя несколько тысяч лет Тьма была повержена, и корабли эльфов потянулись на запад. Глорфиндель не сошел — сбежал с трапа в толпу родичей и друзей, в суматоху счастливых лиц, рукопожатий и поцелуев. Сотни рук заключили его в объятия, сотни фэар касались его открытого разума, приветствуя...
Но Эктелиона среди них не было.
Однако не было и многих других, и Глорфиндель набрался терпения. Время от времени погибшие в битвах за Средиземье возвращались из чертогов и почти всегда селились на острове. Белые телерийские ладьи, что перевозили возрожденных, поднимали флаг с рисунком врат, и тогда гавань едва вмещала эльфов. В радостных возгласах тех, кто дождался близких, тонули вздохи тех, кто оставался ждать. Спустя пару сотен лет корабли стали приходить реже, поредела и толпа у причала. Глорфиндель перестал ходить на пристань, хотя не перестал ждать и надеяться. Чтобы печаль не омрачала надежды, он запер ее в дальний уголок сердца. Но сегодня печаль сорвала запоры и захватила его целиком.
Сначала он наблюдал за долиной со склона холма. Самые нетерпеливые уже танцевали свадебные танцы. Вот в толпе гостей началось какое-то смятение, и Глорфиндель разглядел Элронда с женой: веселая молодежь переодевала их обоих в цвета Дома Крыла. Устав от суеты, он решил подняться выше, чтобы с вершины холма увидеть море, но услышал быстрые шаги в свою сторону. По склону поднимался Тургон, разодетый пышнее, чем в день собственной свадьбы, на которой Лаурэфинделэ был маленьким мальчиком. На мгновение Глорфиндель почти физически ощутил, какая пропасть времени прошла с тех пор, и едва удержался на краю этой пропасти.
— Лаурэ, ты куда это собрался? Приказа отступать не было, — весело обратился к нему Тургон.
— Прости, Турьо, не хочу портить тебе праздник своим жалким видом, — ответил Глорфиндель, не поддержав шутку. — Я ужасно тоскую по Эктелиону и сегодня его особенно не хватает.
— Я тоже скучаю, — кивнул Тургон.
Глорфиндель не хотел продолжать, но собеседник молчал, и слова сами пришли, заполняя пустоту.
— Это несправедливо. Он был храбрее, добрее и талантливее многих из нас. Почему Судья так долго удерживает его в Чертогах? Чем он так прогневал валар? Даже Маэглин, Маэглин здесь! Братоубийцы и предатели прощены! — Глорфиндель кивнул в сторону поляны для танцев: там Келегорм вел Ириссэ в первой паре, сияющий и гордый, будто это он сегодня женился.— А Эктелион не прощен.
— Не всякая душа, которой позволено покинуть Чертоги, готова это сделать, — осторожно начал Тургон. — Некоторые остаются там по своей воле. Мой кузен Айканаро, например, полюбил…
— Не верю, — перебил Глорфиндель. — Только не Эктеле. Я знал его с детства до последнего вздоха. Эктелион бы не отказался от жизни. Он словно песня, которая живет, пока звучит, а не лежит стопкой нот в архиве!
Глорфиндель почувствовал, как к горлу комком подступает обида, и глубоко вздохнул, чтобы вернуть самообладание. Незачем тревожить друзей.
— Либо Эктелион виновен в глазах валар, либо он сам не желает выйти, — продолжил он уже рассудительно. — И то, и другое означает, что я не знал его по-настоящему, и скучаю не по Эктелиону, а по своему искаженному представлению о нем. Эта мысль ранит мне сердце. Поэтому, Турьо, я и покидаю празднество, за что прошу у тебя прощения. Зайду поздравить молодых на днях.
— Не бойся, в дни детей они потеряют счет времени, можешь прийти через год, — усмехнулся Тургон.
Некоторое время они молча смотрели на разноцветные огни внизу, потом Тургон снова заговорил.
— Из Совета не хватает его и Салганта. Салгант тоже не вышел из Чертогов Мандоса.
Глорфиндель фыркнул.
— Если бы я так струсил, я бы и на призыв Намо постыдился ответить, не то что вернуться к товарищам!
— …И никто не слышал о Даэроне, величайшем певце былых времен, — продолжал Тургон. — Справедливости ради, сам я внимал ему только однажды, на Пире Воссоединения, но до сих пор впечатлен.
— О, его песни звучали в Средиземье тысячи лет. Да, Даэрона на острове нет. Вроде бы нет. Сам знаешь, в Кортирионе живёт столько эльфов, что можно весь вечер просидеть в таверне и не встретить знакомого лица. А вот вечер без песни Даэрона бывает не чаще снега в Валимаре.
Глорфиндель отвлекся на воспоминания, но Тургон вернул его внимание вопросом.
— А кого не хватает среди сыновей Феанора?
— Маглора, второго сына… Разве Элронд не рассказывал тебе? Похоже, что его фэа истаяла в Средиземье. Рассказывают, что ветер и волны сохранили песни Маглора. Я сам слышал призрачную арфу в ночь отплытия из Серых гаваней.
— А где, например, Таурэмирэ?
— Таурэмирэ? Кто это? — переспросил Глорфиндель.
— Из Дома Ласточки, стрелы делала. И пела.
“Ах, ну да, Таурэмирэ”, — припомнил Глорфиндель. — “Была такая дева, ничем особенным не выделялась. А что пела — так какой эльф не любит петь? Только песни у нее были странные, с такими не зовут выступать на пирах. Да к чему все эти имена?”
— Послушай, Турукано, ты утешить меня хотел или рассердить? Оттого, что другие эльдар тоже не вернулись, моя печаль по Эктелиону не развеется. Я уважаю твои чувства и не расстраиваю веселье своим кислым лицом. Уважай и ты мои и не береди рану. Иди, благословляй сына, звезды уже зажглись.
Тургон в задумчивости потер подбородок, прежде чем продолжить другим тоном.
— Во-первых, прости меня. Во-вторых, я хочу тебя обнадежить, но не хочу давать ложных надежд. Понимаешь, я говорил с вала Ульмо, и то, что я услышал…
— Турукано! — хрустальный голос Эленвэ не обещал ничего хорошего, но Глорфиндель вздохнул с облегчением. Он обернулся: Эленвэ стояла внизу, уперев руки в бока.
— Еще немного, любимая! — крикнул ей Тургон.
— Еще немного и благословлять детей пойдет Финдекано. Хочешь сделать это сам, поторопись.
Тургон достал что-то из складок одеяния и вложил в руку Глорфинделю.
— Я говорил с Ульмо, иди и ты с ним побеседуй. Может быть, тебе откроется больше.
Глорфиндель разжал пальцы: на ладони лежала ребристая белая раковина. Он потер ее пальцем, смахивая песчинки. “Почему бы и нет?” И он зашагал вверх по склону, а затем вниз, к берегу моря.
Сначала был слышен только мерный шум набегавших волн, затем показалась светлая, блестящая под звездами полоса прибоя. Глорфиндель скинул плащ, снял сапоги и пошел дальше босиком. Песок был сыпучим и теплым, у самой воды — твердым и прохладным, а потом ног эльфа коснулась длинная ленивая волна. Холодная и вместе с тем ласковая. За холмами играли музыканты, и Глорфиндель пошел вдоль берега, чтобы остаться с морем наедине. Босые ноги оставляли темные следы на песке. Новая волна сглаживала их, а следующая совсем стирала. Иногда из пены выбегал краб. Прохладный ветер дул с холмов в сторону моря.
Но что было странно — чем дальше он уходил, тем яснее слышал музыку.
Нет, Глорфиндель ее не слышал – ощущал всем существом. Мелодия жила в медленном, похожем на дыхание, ритме прибоя. Шелест тающей пены, мерцание звёзд создавали сложную и нежную гармонию, и чем дольше эльф ей внимал, тем более она завораживала. Вступали новые инструменты, мелодия развивалась в бесконечную сложность и снова возвращалась к себе. Так звучит только Песнь Творения. Но Глорфиндель тысячи лет слушал Песнь: у берегов Эльдамара, в Неврасте, в Серых гаванях, и мог бы поручиться, что музыка была другой. Похожей, но новой.
Заинтригованный, Глорфиндель даже забыл ненадолго о своей печали. Он остановился и запрокинул голову, слушая голос вод. Тема иногда прерывалась и начиналась с начала; голоса арф и флейт словно прилаживались друг к другу. Если бы играл обычный эльфийский оркестр, Глорфиндель бы сказал, что музыканты репетируют. Один перебор, с флажолетом на второй струне, показался совсем знакомым… Что же это, такое прекрасное и таинственное, если не Первая музыка?
"Это Вторая".
Осознание накрыло Глорфинделя с головой, как гигантская волна. Он весь открылся, впитывая звуки и образы. И увидел сонм сияющих духов, могучих и прекрасных, что за пределами Эа готовятся воплотить новый замысел Единого. Их скрипки и трубы, струны и голоса сплетались в новую Песнь Творения. Сплетались, но не сливались. Один сильный и бережный голос вел за собой многих других, но не увлекал силой, а словно прокладывал путь. Глорфиндель узнал его – то был Макалаурэ. Рядом Даэрон перебирал струны лютни, и в Арде будущего шумели леса, и любовь рождалась под их зелёными сводами. Гномьи колокольчики в руках неизвестного гения воздвигали горный хребет с самоцветными пещерами. Звенела флейта, и светлые ручьи сбегали с этих гор, объединялись в бурные потоки и пересекали равнины, устремляя воды к океану…
"Эктеле!"
Глорфиндель узнал сосредоточенность и свободу, с которой преображенная фэа Эктелиона выводила мелодию. И она тоже была в хоре Илуватара, вместе с айнур, эльфами, людьми и гномами строила и украшала Арду Исцеленную…
Видение отхлынуло, оставив Глорфинделя на берегу: оглохшим, опьяненным радостью будущего.
Когда он пришел в себя, звезды уже переместились по небосводу. Голова была лёгкой, но вслед за радостью пришли тревожные мысли. "Неужели Вторая музыка грядет так скоро? Ведь это значит, что Арде Искажённой и всем эльфам в ней придет конец: и тем, кто видел звезды Куивиэнен, и тем, кого мать еще носит под сердцем. Найдется ли им — нам — место в обновленном мире? Помнят ли те, кто поет во втором хоре, наши имена? Войдут ли они в ту Арду, что творят, узнаем ли мы друг друга?"
Глофиндель сел на пляже, сгреб песок ладонью и просеял сквозь пальцы. Смешал белую раковину с горсткой таких же. Тревога за Арду и грусть от расставания с ней не могли затмить огонек надежды в его душе.
"А Тургон не хотел давать мне ложных надежд", – с улыбкой подумал он. – "Амдир бывает ложной, но эстель – никогда. Пусть говорят, что время эльфов прошло, но мы ещё здесь: помним, любим, приводим в мир детей. Не позволит же Эру сгинуть во тьме тем, кто ещё не увидел света дня? А это значит: до встречи, друг. До скорой встречи".