Work Text:
План у него есть. Даже два плана. Или три. Но когда У Лэй смотрит на него вот этими своими жалобными глазами и хлопает ресницами, все эти планы кажутся Ху Гэ какими-то излишне жестокими.
И он откладывает их выполнение на “потом”. В глубине души надеясь, что ситуация сама разрешится. Как-нибудь. Так или иначе. Но, разумеется, в его пользу.
Мысли о том, что У Лэй его истинный, — он старательно гонит. Все еще может поменяться. Ведь бывало же так, что хоп! — и цветок на запястье менял свой цвет, или вообще становился другим. В конце концов, в Китае проживает больше миллиарда человек, а цветов всего триста тысяч видов. Так что дубли неизбежны. У Лэй еще найдет свою хризантему. Не такую взрослую, не такую стервозную и...
— …не такую курящую, — ехидно продолжает за него Ван Кай.
— Я опять говорил вслух? — Ху Гэ печально встряхивает в жестяное ведро, служащее им пепельницей.
— Скорее бормотал, — хмыкает этот чертов “принц”.
— Очень отчетливо бормотал, — добавляет Виктор, сидящий поодаль. — Должен тебя огорчить, цветок у соулмейтов на запястье никогда не меняется. В письменной истории Китая такого не зафиксировано.
— А ты откуда знаешь? — прищуривается Ху Гэ.
— Играл в дораме про соулмейтов, — хихикает Виктор. — Прочитал все что мог по этой теме. Знаешь, как компенсацию за то, что постоянно приходилось бегать с выпученными глазами и орать нечеловеческим голосом.
— Вы там на острове какую-то дичь снимаете…
— Молчите уж, любители “Убойного футбола”.
— Крыть нечем, — заржал Ван Кай.
— Заканчиваем перекур, — Цзинь Дун, уже в образе хозяина Архива, аккуратно стряхивает пепел в ведро. — Там твой истинный уже десяток кругов навернул.
Ху Гэ вздыхает.
За что боги его так наказывают.
Волевым решением режиссера всем детям вход на площадку для перекура был запрещен. И Ху Гэ готов расцеловать его за это.
Он стал больше курить. Потому что сяо Лэй, засранец этакий, почуяв слабину, висел на нем буквально все время, что Ху Гэ был вне кадра. Вот просто захватил его, как монголы императора Чжу.
— Гэгэ, — орет У Лэй и машет пластиковым стаканом, из которого (несмотря на плотную крышку) что-то выплескивается. — Я заварил тебе чай! И взял ютяо!
— Заботли-и-ивый, — подмигивает Виктор. — Гэгэ то, гэгэ се. Кто б о нас, бедных, так заботился. Он обводит рукой всех присутствующих, и из-под длинного рукава пышного одеяния пятого принца выглядывает краешек лепестка лотоса. Совсем не цветной, похожий скорее на блеклую полустертую татуировку. Ху Гэ догадывается, что это означает, но никогда не спрашивает Виктора об этом. Не хочет услышать ответ. Трусит.
Он отставляет ведро в сторону и выходит из-под навеса. У Лэй налетает на него вихрем и начинает рассказывать все, что произошло на съемочной площадке за последние двадцать минут.
— Тише, — останавливает его Ху Гэ, — что ты орешь как потерпевший.
Спустя два часа Ху Гэ сидит в тенечке, ожидая съемку своей сцены, и задумчиво чешет макушку мелкому, который устроился у его ног.
Виктор ехидно скалится, прикрывая усмешку тетрадью со сценарием. Ван Кай в сторонке повторяет свои реплики, а Цзинь Дун одобрительно кивает:
— Ты очень великодушен, сяо Гэ.
А у самого в глазах цзянши прыгают. Ржет ведь внутри себя, как… как… Линь Чэнь.
Под его взглядом Ху Гэ решает, что хватит подыгрывать всяким малолеткам, и руку с чужой головы убирает.
— Ну гэгэ, — ноет У Лэй, открывая один глаз. — Зачем ты ерзаешь? Почеши еще, — и, видно вспомнив о приличиях, добавляет: — Пожалуйста.
Ху Гэ немедленно вспоминает все три своих злобных плана и немедленно придумывает четвертый. Потому что кое-кому надо укоротить нахальство и привить чуточку уважения к старшим.