Work Text:
Сердце человека очень похоже
на море: у него есть свои штормы,
у него есть свои приливы и в его
глубинах есть свои жемчужины.
Винсент Ван Гог
Люциус никогда не видел, как человека по-настоящему выворачивает наизнанку. Строго говоря, он и сейчас этого не видел, но легко мог представить по звукам, которые раздавались из каюты Иззи уже третий час.
— Господи, да что ты такое сожрал, — пробормотал Люциус. Его самого мутило после галлона морской воды, и с собратом по несчастью хотелось поступить наиболее гуманным образом: убить, чтоб не мучился. Увы, в текущем состоянии Люциус мог убить разве что время. Он этим и занимался, пока его не разбудила сдержанная агония за стенкой. Иззи старался блевать как можно тише, чтобы не услышали другие члены команды. Они-то не слышали, а вот Люциус оказался в самом эпицентре действа: Иззи прислонился к перегородке между каютой и секретным ходом. Практически к уху Люциуса.
В принципе, кроме звукоизоляции пожаловаться было не на что. Стид оборудовал тайные помещения системой вентиляции, масляными лампами, запасом сухофруктов и трогательными бархатными пуфиками. Из трёх таких пуфиков получилась сносная лежанка. Когда Клык притащил пледы, стало совсем по-домашнему. Ну, если бы дома вам постоянно блевали в ухо.
— О-о-ох, — простонали в каюте, а потом всё стихло.
Люциус задержал дыхание и мысленно посчитал до тридцати. Ничего. Люциус выдохнул и посчитал до ста восьмидесяти. Ни звука. Люциус рискнул спустить на пол затëкшие ноги и чуть не взвизгнул, когда доски заскрипели. Он заткнул кулаком рот и решил посчитать до ста, но сбился где-то на пятидесяти.
Интересно, Иззи уже есть пятьдесят? Наверное, в таком возрасте блевать сложнее, чем в молодости. Сам процесс не сложнее, а вот ощущения после… Хотя и с процессом тоже бывают проблемы. Баттонс вон рассказывал, что ему иногда сложно справлять малую нужду: "ну, эт самое, с конца то льёт, то не льёт". Может, это и тошноты касается? Вроде как хочется, но не льёт. Потому Иззи и мучился столько времени? У него явно желудок слабый. Как бы не откинулся после такого.
— Я не буду об этом думать. А даже если буду, туда ему и дорога, — буркнул Люциус. Тишина за стенкой укоряюще давила на воображение.
Может, позвать кого-нибудь? Если бы Таракан был на корабле, Пит бы тоже был на корабле, тогда Люциус попросил бы Пита позвать кого-нибудь, кроме Таракана, потому что даже Иззи не хотелось отдавать коку на растерзание… Не хотелось бы, будь Пит на корабле. Но и Пит, и Таракан, и почти все остальные сидят на каком-то богом забытом острове и ждут смерти, пока Люциус сидит на бархатном пуфике и жалеет Иззи Блевотника Хэндса.
Люциус снова почувствовал, что тонет. Стало не хватать воздуха. Клык, когда рассказывал про Пита и ребят, добавил: “Авось их подберëт кто-нибудь. Случается такое, чем морской чёрт не шутит”. Но если морские черти и отличались чувством юмора, то только чёрным, как кошка на флаге Френчи.
Люциус глубоко вдохнул и выдохнул несколько раз, пока не ушло жжение в лёгких. Медленно встал, держась за стенку.
— Если ты всё-таки сдох, я торжественно клянусь, что напишу эпитафию, — шёпотом провозгласил он. — "Иззи-Изверг был верен себе до конца и скончался в луже собственных извержений". После такого тобой даже акулы побрезгуют.
В каюте безмолвствовали. Убаюканный морем корабль спал, тишину нарушали только отголоски храпа часовых.
Люциус зябко передёрнул плечами.
— Ты же не будешь меня топить, правда, Иззи? Нет, ты меня скорее чем-нибудь проткнёшь. И вовсе не в эротическом смысле.
Мелькнула мысль оставить Клыку предсмертную записку. Точнее, предсмертную зарисовку, потому что читать Клык не умел. Сердечко, что ли, нарисовать? И член. Чтобы Клык понял, как Люциус благодарен ему за помощь и заботу. Или такой скетч можно трактовать как "клал я большой и толстый на твою заботу"? Хреновая трактовка. Да и положение не лучше. Даже если Иззи действительно отдал концы, а не поджидает Люциуса в обнимку с любимой саблей.
С другой стороны, рисовать мёртвого Иззи точно проще, чем живого.
— Чего не сделаешь ради искусства, — вздохнул Люциус и попытался открыть потайную дверь. Она сопротивлялась. — Ну давай же…
Дверь что-то блокировало. Когда Люциус с трудом сдвинул это, оно оказалось полуголым, неподвижным и взмокшим от пота Иззи.
— Вот ты где! Так, извини, мне надо протиснуться… Ты же не против? Фу, ну и запашок тут. Эй… Эй, Иззи, ты ведь дышишь?
Иззи не ответил. Люциус приложил пальцы к ласточке на его шее. Под липкой кожей трепыхалось сердце, как будто нарисованная птица била крыльями.
— Отлично, ты дышишь. И ты очень горячий. Не в смысле симпатичный, а в смысле, что у тебя жар. Хотя вот когда молчишь, ты ничего, довольно привлекательный. Не обращай внимания, я всегда тараторю, когда волнуюсь. Даже не знаю, какой вариант волнует меня больше: что ты выживешь или что ты сыграешь в ящик. Между прочим, в тяжёлый. А выглядишь таким компактным…
Не прекращая шептать, Люциус перекатил бессознательную тушку к себе на колени и ощупал. На торсе выделялись только старые рубцы, на голове повреждений тоже не было. Клык говорил про раненую ногу. Точно: на ноге обнаружилась заскорузлая повязка.
— Никуда не уходи, — строго приказал Люциус и полез обратно к своим пуфикам. В процессе он чуть не перевернул ведро с блевотиной прямо на Иззи, ушиб локоть и сто раз проклял своё великодушие.
При свете лампы пациент меньше смахивал на труп. Его щёки горели лихорадочным румянцем, а из приоткрытого рта тянулась ниточка слюны.
— Фу-у-у, — Люциус поморщился и вытер слюну сухой тряпкой. Потом смочил её, обтёр всё лицо своего подопечного и положил ему на лоб. — Вот так. Не благодари.
Благодарность и Иззи Хэндс плохо сочетались. Даже без сознания он казался готовым отчитать подушку за долбаную жёсткость, море — за грëбаную качку, а Люциуса — за сам сраный факт ебучего существования.
— Моя мама сказала бы, что с таким отношением ты состаришься в одиночестве. Если доживёшь до старости. Чувствую, что пожалею об этом, но давай-ка посмотрим на твою ногу.
Чтобы размочить повязку, на ногу пришлось вылить целый кувшин. Люциус зажмурился и осторожно снял последний отрез ткани. Открыл один глаз. Потом второй. Поморгал. И полузадушенно хрюкнул:
— Ого! Добро пожаловать в клуб, Иззи-Мизинчик.
Кажется, мистеру Мизинчику не понравилось, что над его увечьем смеются. Он стал подавать первые признаки жизни.
— Э… двард… — вялая рука зашарила по койке. Люциус застыл. — Я… с'час. Вста… ну.
Глаза этот встающий с колен так и не открыл, поэтому Люциус рискнул сделать то, на что в свое время решился только Стид Боннет.
— Ш-ш-ш, — он перехватил руку Иззи и крепко сжал. — Да, Из. Это я. Чёрная Борода, твой капитан. И я приказываю тебе спать.
— Эд… бр'да, — в последний раз прошелестел Иззи и снова затих. Мышцы расслабились, он задышал глубже. На лице появилось что-то вроде умиротворения. Запечатлеть бы это чудо на бумаге, но некогда.
— Ты и в таком состоянии умудряешься найти мне грязную работу, — посетовал Люциус. — Не говори потом, что я бездельничаю на корабле.
Он уселся по-турецки, положил ступню Иззи себе на бедро и стал осторожно промывать рану. Её не прижигали, наверное, просто плеснули ромом. Сильного воспаления не было. Похоже, Иззи чем-то отравился, да еще весь день провел на больной ноге, вот его и вырубило.
Весь этот проклятый день он методично избавлялся от друзей Люциуса, любовника Люциуса и надежд Люциуса на будущее. А до того с потрохами продал всю команду "Мести" англичанам. Из-за него один капитан непонятно где, второй окончательно спятил. Так какого дьявола Люциус чистит раны этого мудака и прислушивается к его дыханию?
Рука на ране дрогнула. Мудак дёрнулся и сбивчиво захныкал:
— Э… Кап'тан. П-прости, я…
— Ш-ш-ш. Хорошие мальчики слушаются Чёрную Бороду, а Чёрная Борода велел тебе спать.
— Ты оп'ть… за п'льцем?
У-у-у, как плохо-то. Бывают нестандартные отношения, где один партнер любит боль, а второй любит её причинять, но здесь, похоже, удовольствия не получал никто, а болело — физически и душевно — у всех. Весёлый получился конкурс талантов.
Люциус осознал, что ему повезло: он просто умер. А ведь мог лишиться остальных пальцев.
Его снова замутило.
— Чё… Б'да? — неуверенно протянул Иззи.
— Цыц! Спать, я кому сказал!
Иззи одеревенел и задышал чаще. Ну что с ним делать, колыбельную петь? Пение точно кто-нибудь услышит, доложит капитану, и тогда придëтся воскресать второй раз. Возможно, уже без пальцев.
Странно, что пока никто не сунулся в каюту. Или не странно: вдруг у старпома бурная ночная жизнь. Которая бьёт ключом из всех отверстий.
Люциус фыркнул, отложил ногу своего пациента и переключился на голову, мурлыча:
— Всё хорошо, я не сержусь, не на тебя, ласточка.
Тряпка на лбу Иззи почти высохла. Люциус смочил её второй раз и пригладил расчерченные сединой волосы. Дождался, пока дыхание (Иззи и собственное) успокоится. Посчитал до трëхсот. Подобрал сваленные в кучу возле койки чистые повязки. Очень мягко коснулся больной ноги.
— Знаешь, Френчи клялся, что лучшее средство для заживления ран — моча. Но я нашел в нашей библиотеке трактат какого-то эскулапа с рецептом мази из зверобоя, а у Таракана как раз был зверобой, и я решил, что зверобой лучше мочи. По крайней мере, он пахнет приятнее. Хотя тебе, наверное, без разницы.
Иззи не шелохнулся. Либо его всё-таки усыпило бормотание над ухом, либо просто закончились силы.
Люциус не стал рассказывать ему о пометке напротив рецепта: "По шотландским поверьям, трава сия защищает от волшебного народца, духов зловредных, кои пакостную привычку имеют похищать дыхание спящих". Вряд ли волшебный народец позарится на Иззи. И защита в этом случае понадобится народцу, а не спящему.
Мазь была вшита в пояс штанов, поэтому пережила принудительное купание.
— Не для тебя я берёг это средство, Иззи-Мизинчик, — вздохнул Люциус. В пузырьке осталось совсем немного лекарства, как раз хватило на обработку небольшой раны. — Всё, теперь только перевязать. Ты поправишься, поверь главному эксперту по отрезанным пальцам. А хочешь, приспособим тебе крюк вместо мизинца? Миленький маленький крючок!
Осталось домотать последний тур повязки, когда Иззи застонал и попытался перевернуться на бок. Люциус удержал его, свободной рукой поглаживая под коленом.
— Тихо, тихо, мой золотой, потерпи ещё чуть-чуть. Ты молодец, я тобой горжусь.
Вряд ли Иззи Хэндсу когда-нибудь в жизни говорили что-то подобное. А ещё его мало гладили. Тело старпома сначала напряглось, как перед дракой, но через минуту практически растаяло в ладонях Люциуса. Которого такой резкий переход испугал до чёртиков.
— Иззи? Ты в порядке?
Иззи был в порядке. Он пнул Люциуса здоровой ногой, и они оба едва не слетели с койки.
— Ах ты… Секундочку, тебе что, понравилось? Хочешь ещё?
Поглаживание возобновилось. Иззи довольно вздохнул и потёрся носом об угол подушки. Он выглядел умилительно беззащитным. Как морской ёж, когда воткнул в кого-то свою токсичную иголку и лежит на дне, весь такой невинный, хрупкий, безропотный, скотина ядовитая.
Люциус закрепил повязку и с гордостью осмотрел дело своих рук. Получилось слегка криво, но это можно было списать на творческий подход. В конце концов, он художник, не врач. И он даже ничего не нарисовал на заднице Иззи, хотя искушение было велико!
— Поручение выполнено, мистер Мизинчик, сэр, — он ухмыльнулся и напоследок пощекотал пятку здоровой ноги. Нога отдёрнулась. — Солёных снов тебе, а я удаляюсь.
— Не ух'ди.
Полуприказ-полувсхлип настиг Люциуса у двери. Звали, разумеется, не его. И подчиняться он не собирался. Из принципа.
Вряд ли сам Иззи понимал, кого или что зовёт, но действовал с упорством молота, бьющего по коленной чашечке.
Он просипел:
— П'джди. Меня, — и приготовился шмякнуться на блевотное ведро. Люциус метнулся обратно, задел ведро, схватился за плечи Иззи, чтобы не упасть, навис над ним и зашипел:
— Если сейчас же не заснёшь, я больше никогда не приду!
В этот момент Иззи всё-таки перестал дышать. Просто замер на несколько ударов сердца. Так делают оленята, чтобы защититься от опасности: притворяются мёртвыми. Ничего не чувствующими. Без глаз, без губ, без слуха, без души.
Так делают некоторые люди, когда им больно. Или страшно. Или страшно, что кто-то заметит, как им больно.
После они могут злиться и орать на всех, и требовать, чтобы хотя бы на палубе был порядок, если в мире порядка нет.
Иззи вёл себя смирно, не орал. Даже не пытался вырваться из хватки Люциуса. Только отвернулся, процедив сквозь зубы:
— Ну и к'тись.
М-да, стремительное развитие отношений. От первой совместной ночи до разрыва всего за час, потрясающе.
— Прости, ласточка. Давай помиримся и больше не будем ссориться, — проворковал Люциус и погладил крошку-тату на скуле Иззи. Под тусклым светом в рисунке едва просматривалась схематичная Полярная звезда.
Для моряка это важный символ: следуй за звездой, тогда ты точно не собьёшься с курса. В шторм и в штиль она будет твоим ориентиром. Она укажет тебе путь и убережёт от опасностей, она приведёт тебя домой.
Интересно, Иззи сам хотел быть чьей-то путеводной звездой или выбрал кого-то своей?
Люциус задал этот вопрос вслух, но вместо ответа Иззи прижался к его руке щекой с татуировкой. Жест был одновременно нежным и собственническим, как будто руку взяли в заложники. И не планировали отпускать.
Люциус вздохнул.
— Если ты думаешь, что так я не смогу тебя нарисовать, то ошибаешься. Я умею держать карандаш обеими руками. И делать ещё кое-что…
От массажа головы Иззи совсем разомлел. Судя по начальной реакции, любое прикосновение он считал враждебным и долго привыкал к мысли, что его не собираются бить. Но, божечки, каким отзывчивым и жадным до ласки он становился потом!
Понимание обрушилось на Люциуса, как цунами: вот почему с этим мудаком есть смысл возиться. Бросать мудаков на произвол судьбы вообще плохая практика, иначе легко самому стать таким же. А Люциус — не мудак. Ну, может, иногда. По пятницам и по взаимному согласию.
Он убедился, что Иззи снова задремал, прежде чем отойти от койки.
— Пусть зловредные духи не беспокоят тебя, Иззи-Мизинчик.
Однако ночь — пора духов и вотчина призраков — ещё не закончилась. Духи могли бы навестить обитателя другой каюты, к ней тоже вёл удобный секретный ход.
Люциус посмотрел на ведро. Подумал, что этот предмет отлично подходит для высокого искусства наëба.
Времени до утра как раз должно было хватить.
***
Чёртову дюжину лет утро Израэля Хэндса начиналось примерно одинаково: с Эдварда Тича. В том или ином виде.
На этот раз весть о капитане принёс Клык.
— Босс! — его голос с трудом пробился сквозь ватную пелену, в которой тонул Иззи. Разлепить глаза удалось с третьей попытки. — Босс, еле тебя добудился. Там кэп лютует. Говорят, на него какое-то помойное ведро вылилось.
Иззи обречëнно выругался, заставил сопротивляющееся тело подняться и потянулся за одеждой. Во рту как будто кошки насрали, голова трещала, но могло быть и хуже. Покалеченная нога ныла меньше, чем вчера. И на ней красовалась новенькая повязка. Которую сам Иззи точно не менял.
"Похуй. Я подумаю об этом позже", — решил он.
"Месть" на всех парусах неслась к новому, мать его, дню.