Archive of Our Own ^beta

Когда конец мира откладывает сам себя, аль-Хайтам начинает грезить. Видеть сны кажется слишком простым термином, обречённым на скуку. Эти грёзы — не скука. Они похожи на кошмар, вырывающийся из костей.

В первые недели он видит миражи зелени. Расслушивает знакомо-незнакомый смех. Что-то в картинках взвинчивает аль-Хайтама до предела, и он огрызается чаще, потому что спать становится просто невозможно.

Он так скучает по Акаше — тогда не было грёз ни о чем и обо всем. А Кавех его ещё в скудности воображения обвиняет постоянно.

— Ты выглядишь ужасно, — замечает Кавех как-то утром. Вокруг стоят пустые кружки из-под кофе. Он выглядит бледным и усталым. — А я говорил тебе, что работа тебя убьёт. Я всегда прав. Ты ещё начнёшь голову пеплом посыпать, когда разобьешь лицо о плитку в ванной. Я говорил, — повторяет он довольный.

— Я предпочитаю время от времени пропускать твою болтовню мимо ушей, — рассеянно отзывается аль-Хайтам. Рассматривает гору посуды в раковине. Засохшие пятна соуса. Пригоревшие ошмётки теста. — Ты не помыл посуду.

— Забыл. У меня новый проект.

— У тебя проект, а у нас посуда. Оторви задницу от своих проектов и вымой этот кошмар.

Кавех закатывает глаза. Подпирает голову рукой, незаинтересованный в разговоре — любопытный к деталям.

— С тобой реально что-то не так.

— Да. Ты на моей кухне и отказываешься мыть посуду, — аль-Хайтам прикрывает глаза.

Чувствует, как раздражение ворочается в груди — дикое, рьяное, чужое, — и это неудобно.

Кавех что-то мурлычет себе под нос — не ответ, не шутка, не настоящие слова.

— Твои глаза, — в конце концов говорит он, звуча нетерпеливо, — что с ними не так?

Аль-Хайтам поворачивается, возмущённый донельзя, и Кавех взрывается смехом. Стучит ладонью по столу. Чашки чуть подскакивают и дребезжат.

— Показалось, — говорит Кавех, посмеиваясь. — Представь, ты потеряешь свою изюминку.

— Если это избавит меня от необходимости лицезреть тебя на засранной кухне — готов и десять изюминок потерять, — парирует аль-Хайтам, и Кавех закатывает глаза.

— И всё-таки советую отдохнуть.

Аль-Хайтам игнорирует его — и посуду, бездна её побери, — и уходит на работу. Только в Академии он вспоминает: в его сне цвет его глаз изменился.

///

Ты моё дитя, говорит его голос, но не совсем его — как будто аль-Хайтам слышит его извне, как будто он говорит сам с собой, раздвоившись.

Я ничьё дитя, бог пустыни, отвечает он, и слова незнакомые. Мысли формируются — независимые, они обретают очертания языка, который ему неведом.

Ошибочное предположение. Ты моё дитя, и ты — это я.

Аль-Хайтам просыпается, чувствуя жар на лице и ощущение песка на коже.

Его сердце колотится в горле. Он знает это, потому что его пальцы касаются бешеного пульса — кожа на коже, рьяный темп по подушечкам пальцев, — но он не ощущает этого. Словно он чужак в своем теле.

— Ты опоздаешь на работу! — кричит Кавех, и его голос густой и гулкий, растушеванный стенами и потолками, и всей мебелью. — И не поднимай потом вой, что я плохой сосед!

Аль-Хайтам опускает руку. Трогает хлопковые простыни. Прослеживает пальцами складки. Что ему снится? О чем все эти грёзы, сотканные на изнанке его сознания?

— Хайтам!

Он переворачивается на бок. Голос Кавеха похож на прохладу воды, что касается кожи. Однажды он рассмеялся — незнакомец, светоч своего даршана, списанный с божественных фресок, — и аль-Хайтам зацепился на него взглядом. Он был шумным — мысли вслух, хоровод идей, — и все засматривались-заслушивались.

— Будь потише, — сказал аль-Хайтам ему, и это были их первые слова друг другу. — Тут вообще-то учатся те, кому не наплевать на свою жизнь.

— Ты просто не знаешь истинного наслаждения разделять планы с кем-то, — стрельнул в него смехом Кавех, и это были его первые слова. — Аль-Хайтам, не так ли? Я слышал про тебя.

— Удивительно. У тебя есть уши. Занимательно, что ты их только обнаружил, но я повторю. Хватит кричать.

Все затаили дыхание. Они падали звёздами своих даршанов — и никто не смел им перечить.

— Скучный ты, — Кавех махнул рукой и отвернулся.

Аль-Хайтама это не оскорбило. Он даже не почувствовал раздражения. Кавех был старше на год, но проявлять к нему уважение казалось оскорблением гордости.

— Потише, — повторил аль-Хайтам и ушёл.

Кавех открывает дверь к нему в комнату. Его шаги замедляются. Аль-Хайтам может вообразить до мелочей, как он стоит. Его руки скрещены на груди. Голова склонена набок. Бедро упирается в стену.

— Ты собираешься заболеть и соплями залить наш дом? — осторожно осведомляется Кавех, и аль-Хайтам не открывает глаза. Впитывает — тонкий, сорванный вздох, шелест ткани, — и позволяет себе помечтать, что у него не едет крыша. — Ты серьёзно игнорируешь меня? Хайтам.

Потом Кавех заходит внутрь. Маневрирует между стопками бумаг — цепляет, кажется, одну из них и ругается витиевато, — и по итогу усаживается на край кровати.

— Что с тобой? — гораздо мягче, чем позволено, спрашивает Кавех. Его пальцы касаются плеча аль-Хайтама. — Я помыл посуду.

— Молодец, — отзывается аль-Хайтам, и Кавех цокает языком. — Выписать чек за такое достижение?

— Тебя оторвёт это от кровати? — живо интересуется Кавех, и аль-Хайтам фыркает. Открывает глаза. Позволяет ощутить тепло там, где ладонь Кавеха касается его кожи.

— Мне нужно поговорить с Сайно, — озвучивает он вслух. Ужасающая идея. На грани с безумием. Но, в конце концов, ему снятся абсолютно безумные сны — хуже не будет.

— Ты точно не в себе, — уверенно говорит Кавех. — Вы глотки друг другу драли годами.

— Мы нашли общий язык. Один конец света способствует, — отвечает аль-Хайтам расплывчато.

Он до сих пор не жалеет, что отправил Кавеха подальше от Сумеру, когда всё покатилось под откос. Это было отвратительно легко — вот что делает власть в одних руках. Они лишь спросили, кого нужно отправить в пустыню от Кшахревара — и мир дрожал, опасный и зубчатый, — и аль-Хайтам небрежно предложил Кавеха.

Ему полезно будет заняться чем-то вне города. Но, конечно, окончательное решение за вами.

Печать на бумаге. Кривой завиток подписи. Той ночью Кавех возмущался и бормотал, не зная ничего, а аль-Хайтам слушал, прислонившись к дверному косяку, зная всё.

— Я до сих пор требую полную историю, — Кавех гладит его по плечу. Его большой палец потирает кожу аль-Хайтама там, где крошечный шрам вцепился в неё. — Одни байки повсюду и никакой конкретики. Я, конечно, могу себе всякого напридумывать, это моя работа, но всё-таки.

Расскажи ему, как ты мог бы держать мир на ладони, шепчет голос, и аль-Хайтам резко садится в кровати.

Рука Кавеха падает с его плеча — утрата тепла и небрежной заботы, — но ему не до обиженного лица и сердитых слов грядущего. Аль-Хайтам теперь точно уверен: у него отъехала крыша.

Ему срочно нужно поговорить с Сайно.

///

— Я сошел с ума, — непоколебимым тоном сообщает аль-Хайтам, и Сайно не доносит вилку до рта.

— Я ем, — коротко говорит он. Карри остывает на его тарелке. — Ты портишь мне аппетит.

— Тебе аппетит портит всё на свете, — аль-Хайтам оглядывается. Учёные и студенты вокруг них таращатся на них так, словно они никогда не разговаривают. — Серьёзно, ты — мой лучший вариант.

Сайно откладывает вилку в сторону. Меряет его внимательным и серьёзным взглядом.

— Ты меня пугаешь, — вежливо сообщает он, и аль-Хайтам бы оскорбился, если бы у него оставалось самоуважение. Голос в голове хмыкает.

Нет. Он не в голове — он идёт извне. Так звучит его собственный голос на записи.

Маленький шакал, рокочет аль-Хайтам, который не он, и он одновременно.

— Сумасшедшие пугают вменяемых, мы установили это на первом курсе, — откликается аль-Хайтам. — Итак, теперь мы можем поговорить или останемся здесь, как будто у тебя нет своего кабинета?

Когда они поднимаются наверх, Сайно молчит. Наверное, оплакивает свой обед в тишине и покое. Ну, его проблема. Если аль-Хайтам сойдёт с ума никто больше не отобедает в блаженной тишине.

— Рассказывай, — приказывает Сайно, и аль-Хайтам сразу ощетинивается.

— Не разговаривай со мной как с провинившимся студентом. Я здесь вообще не по своей воле.

— Аль-Хайтам, — Сайно стискивает зубы, — я трачу свой редкий перерыв на тебя. Либо ты объясняешь мне ситуацию, либо нет.

Аль-Хайтам открывает рот — рыжие всполохи гнева, оскорбление на кончике языка, — и закрывает. Это не то, как он себя ведёт.

Это то, как ты всегда должен был вести себя.

— О, да закрой рот, — огрызается аль-Хайтам, и лицо Сайно мрачнеет. — Не ты.

Однажды меня обвиняли в безумии. Ты обрекаешь себя на это клеймо добровольно. Как же я пал.

Когда тебя расщепляют надвое — как отыскать истину? Аль-Хайтам вспоминает пустыню. Вспоминает длинные вечера — он и Сайно у костра, сплетают обожжённые концы непреодолимой неприязни, выплетают хитроумный и глупый план.

— Я буду тебе доверять, — медленно сказал Сайно, и его глаза из-за пламени казались потусторонними, — но ты тоже должен.

— У нас плохая история доверия, — возразил аль-Хайтам. Он полагался на себя. Он знал себя. Он знал о Сайно — факты, наблюдения, эксперименты, слухи. — Как мы будем работать без доверия? Или же скорее, как нам начать доверять друг другу?

Сайно помолчал. Он казался усталым и несчастным. Сложным. Неразгаданным. Аль-Хайтам наблюдал за его жестами, вслушивался в интонации — расположить в воображаемой голове информацию, — и смирялся с тем, что они на одной стороне.

— Ты — наш лучший вариант, — сказал Сайно в итоге, и аль-Хайтам вздохнул. Это и так был известный факт. Без него разваливалась вся система идей. — Я знаю, что ты преследуешь свои цели. Расскажи мне о них.

И вот так они уставились друг на друга через костер. Пустыня пела над их головами. Выла. Песок — крупицы на коже. Люди относились к ним с настороженностью. В деревне Аару было некомфортно.

— Я хочу вернуться домой, — ответил аль-Хайтам и подумал об их с Кавехом квартире. О том, как всё шло своим чередом. Ковры, диван, мольберт. Кавех иногда рисовал на рассвете, и аль-Хайтам стоял, привалившись к стене, и наблюдал за ним. За тем, как просеянный свет окутывал Кавеха и отдалял его.

Он был красив. Ни один язык не был способен выразить чувства недостижимости этой красоты. Аль-Хайтам старался никогда не думать об этом слишком долго.

— Мы все хотим вернуться домой, — Сайно нахмурился. Он не понимал. Или не верил.

— Не так, — аль-Хайтам потрогал палкой угли. Почему-то он мог вообразить, как горит заживо. — Я вообще не знаю, почему должен тебе что-то объяснять.

Он сказал это без насмешки или иронии. Сайно медленно выдохнул. Он контролировал свой гнев так же, как аль-Хайтам сдерживал свою гордыню.

— Мы провалимся, если не будем друг другу доверять, — повторил Сайно, но в его голосе слышалось сомнение. — Какая твоя цель? Занять место Азара?

Аль-Хайтам ничего не мог с собой поделать — он рассмеялся. Его смех покатился галькой с обрыва. Всполошил птиц, дремлющих на деревьях. Он всегда знал одну вещь: власть — это не про него.

Не для него.

Что-то было не так с одной идеей читать речи, рассказывать толпам, как жить. Управлять реальностью. Направлять народ. Что-то было не так. Что-то глубоко-глубоко в нём жаждало этой власти — и презирало одну идею о ней.

Нет.

Его власть, его деяния должны были быть в мелочах. В комфорте мира, который он себе сплел.

— Избавь меня Селестия от места великого мудреца, — аль-Хайтам покачал головой, пораженный картинами в голове. — Нет. Я планирую вернуться к бумажкам.

Сайно застыл. Аль-Хайтам откинул голову назад и вгляделся в звёзды. Здесь они были ярче, чем в Сумеру. Здесь они мерцали, будто подавая сигнал — ленивое поблескивание, ответ с другой стороны, — и это было красиво.

— Ты хочешь перекладывать бумажки, — повторил Сайно. — И всё?

— И чтобы Кавех помыл посуду, — рассеянно отозвался аль-Хайтам. — Не дай Семёрка я вернусь, а там всё завалено грязной посудой.

Вот в этот момент Сайно и тихо рассмеялся. Хмыкнул скорее, но звук зазвенел в горле, выходя неровным и недоверчивым. Аль-Хайтам посмотрел на него.

— Ладно, — сказал Сайно, уголок его губ скривился в подобие улыбки. — С этим можно работать.

Звучало так, словно он вынес приговор. Аль-Хайтам не возражал — у них действительно не было выбора.

С того момента они работали. Вверили судьбы друг друга в руки друг друга. Это было сложно. Сложность, с которой все рано или поздно сталкиваются — это не умение доверять. Это потребность сотворить доверие из пренебрежения.

Найти свет. Найти хорошее. Думать о нем, а не о гневе, презрении и недоверии.

Итак, аль-Хайтам смотрит на Сайно и вспоминает это чувство. Они вдвоём. Вокруг — пустыня. Вокруг — накренившийся мир, словно сгнивший корабль.

Они справились вдвоём, потому что их было двое. Потому что они — вынужденно — научились доверять друг другу.

— Мне снятся сны, — медленно говорит он. Сайно ничего не говорит. — Мне снится…

Как описать того себя, которым ты:

не являлся
не являешься
ещё не являешься
являлся когда-то.

— Кто-то с моим лицом, — аль-Хайтам хмурится. Он ненавидит это ощущение беспомощности. Описывать сложные формулы — это легко, если знать нужную терминологию.

— То есть, тебе снишься ты, — невозмутимо говорит Сайно, но без насмешки. Маленькие радости. — И?

— Это не я, — аль-Хайтам складывает руки на груди. — Кто-то другой. С моим лицом. И голосом.

Лицо Сайно застывает. Превращается в сплошную нечитаемость. Его грудь — подчинение дыханию, — медленно поднимается и опускается.

— Я слышу этот голос, — аль-Хайтам кривится. — Иногда.

Сайно молчит.

— У него алые глаза. Алый зрачок, ромбовидная форма. И склера темная, но не черная, цвет ближе к…

— Хорошо, — Сайно перебивает его, и что-то ревёт в аль-Хайтаме, злобное и гневное, и он душит этот позыв в себе. — Что он говорит?

— Разное. Я вижу… — мир, вставший на колени перед ним, но не перед ним. — Пустыня. Гробница с десятками коридоров, которыми я горжусь, но я никогда не был там. Оазисы. Люди на коленях, восхваляют меня. Я не знаю.

— Ты не знаешь. Фантастика, это впервые.

— Свои подколки оставь до момента, когда я буду не в состоянии перерезать тебе глотку, — огрызается аль-Хайтам, и Сайно щурится. Не так, словно он страшно обижен, а так, словно в его голове сходятся элементы мозаики.

— Я пытаюсь тебя понять, — медленно говорит он, и в его голосе есть что-то мягкое. Осторожное. — Перестань выращивать виноградные лозы в моем кабинете.

Аль-Хайтам моргает дважды. Оглядывается. Целое представление — лозы вьются вокруг него и тянутся к Сайно. Тот не двигается. Его плечи расслаблены, словно не в него сейчас бросятся шипы и ядовитые листья.

Я буду тебе доверять, сказал он однажды, и так мир изменился.

— Видишь. Я точно сошел с ума.

— Вижу, — Сайно склоняет голову набок, этот жест дурного пренебрежения, — но ещё я чувствую, что ты что-то не говоришь мне.

Аль-Хайтам закатывает глаза.

— Я слышу его голос, — повторяет он. — Он всегда что-то бормочет, как надоедливый ребёнок.

— Как его зовут? — спрашивает Сайно. Аль-Хайтам впивается в него взглядом, отчаянно надеясь, что это такая шутка. — Ты не дал своему голосу имя?

Маленький шакал всерьёз думает, что способен дать нам имя.

— Ты реально бесишь, — в изумлении произносит аль-Хайтам.

Расскажи ему о гробнице, где мы похоронены, если хочешь сойти за безумца.

— Я точно не похоронен в гробнице, — аль-Хайтам чувствует этот взгляд на своем лице, но Сайно не задаёт вопросов. Просто молчит и созерцает конец света. — Тебя не существует. Я просто слегка переутомился.

Ты помнишь её?

Что-то смещается в голове аль-Хайтама. Цветы, что расцветают при лёгком шаге. Фантом — мягкие линии, видимые лишь если не вглядываться.

— Я не помню никого, кого не встречал, — говорит аль-Хайтам, и Сайно вздыхает. — Теперь ты мне веришь?

— Я склонен выбирать доверие к тебе, — отвечает Сайно спокойно, но что-то не так. Аль-Хайтам чувствует это — эту грозу на языке, этот конец света, что случится. — Нам нужно поговорить с остальными.

— Я пришел к тебе, — аль-Хайтам отмахивается от голоса, от фантома, от того, чем он не является. — И мы просто поболтали. Прекрасно, я с таким же успехом мог бы сидеть в библиотеке.

— Нам нужно поговорить с Нахидой, — Сайно качает головой и отворачивается.

Аль-Хайтам вздыхает. То есть, к решению его безумия нужно привлекать целую Архонтку. Дожили. Докатились.

Это не должна быть она, это не её место.

— Ты меня утомляешь, — сообщает аль-Хайтам. Голос смеётся. — Зачем нам обращаться к Нахиде, Сайно?

— Не только к ней, — тот уже пишет на пергаменте короткие записки. — Думаю, нам с тобой эту проблему не решить.

— Я против того, чтобы в это вмешивались люди извне.

— А мне слегка плевать, против чего ты против, — равнодушно откликается Сайно, и аль-Хайтам раздражённо цокает языком. — Встретимся у тебя дома завтра ближе к вечеру. Не закатывай концертов.

— В отличие от некоторых, я собранный и серьёзный человек. И куда я дену Кавеха?

— Что это значит? — Сайно трёт лоб, выглядя утомленным и раздраженным одновременно. Приятно различать оттенки его настроения. — Он будет там. Он живёт с тобой. Ему больше всех прилетит, если ты сойдешь с ума.

Фантастика.

— Он ничего не знает, — неохотно говорит аль-Хайтам. Кавех собирал сплетни, но не истину. Касался правды, но никогда не знал ее. — И его не касается то, что у меня поехала крыша.

— Он живёт с тобой, — недовольно замечает Сайно. — Я вообще не понимаю, почему ты до сих пор не объяснил ему то, что произошло.

— Я пытался, — аль-Хайтам пожимает плечами. — Не моя проблема, что он не поверил.

— Зная тебя, ты вылил на него тонны сарказма. Я бы тоже не поверил.

— Только у тебя выхода не было.

— Хайтам, — огрызается Сайно в конце концов. Приходится прятать торжествующую улыбку в покашливании. — Я знаю кое-что, чего не знаешь ты, так что ради Селестии, продержись сутки. И ты всё поймёшь, если Нахида подтвердит мои догадки.

Маленький шакал стал гораздо лучше выражать свои идеи о мире. Верный. Я не зря вверил ему хранить память.

— Сколько людей мне ожидать дома? — сквозь зубы спрашивает аль-Хайтам, и Сайно бросает на него настороженный взгляд. — Что.

— Твои глаза краснеют, — покачивание головой. — Неважно. Я не знаю. Кто откликнется.

— Я не знаю, почему позволяю тебе принимать решения за себя.

Сайно поднимает голову. Сжимает перо в руках. На его лице проступает сожаление. Мерзкая такая эмоция — сморщенный рот, излом бровей, наклон головы, — и аль-Хайтам вновь отзывает лозы. Те прячутся, стоит ему протянуть руку.

— У тебя нет выхода, — говорит Сайно, и это правда. — И ты мне доверяешь.

— Начинаю жалеть об этом.

Улыбка мелькает на губах. Лёгкий изгиб, смягчение взгляда.

— Поздновато опомнился, временно исполняющий обязанности великого мудреца.

///

Как тебя зовут?

Твое имя в этом мире — моё.

Ты — не я.

Разве? Но почему у меня твое лицо, а у тебя — моё?

Потому что я сошел с ума?

О, дитя. Я сходил с ума. Я поддавался безумию. Поверь, ты не сходишь с ума. Ты возвращаешься к тому, кем должен был быть всегда.

///

— Гости, — повторяет Кавех, когда аль-Хайтам сообщает ему новости. Его голос звучит бесцветно. — Что ты натворил?

— Сложный вопрос, требующий вдаваться в детали устройства мироздания с точки зрения натуралистической этики и квантовой философии многомерности миров, — отвечает аль-Хайтам, перемещая грязные тарелки в раковину. Надо бы не забыть полить цветок. Притащил Кавех — и забыл, проклятущий бездельник.

— Другими словами, тебе лень, — Кавех сердится, и это слышно в том, как его голос повышается, а лицо сминается смешно. — Что вообще с тобой не так!

— Ты вытряхнул ковер? — плавно спрашивает аль-Хайтам, и Кавех рычит. — Займись делом уже.

— Не надо мне указывать, что делать, — огрызается он. — Ты вообще сам не свой, Хайтам, а ещё тут мне что-то рассказываешь.

— Ты всё узнаешь вечером, — аль-Хайтам морщится.

Скажи ему скажи ему
скажи
он будет кричать он убьет нас
он не поймет
ты любишь его?
не надо его любить это предательство памяти ты это я я знаю знаю ты знаешь это
расскажи ему как мир кричал закричи он несносный мальчишка он недостоин недостоин дышать

— ...и я просто не понимаю!

— Заткнись, ради Селестии! — взрывается аль-Хайтам, и Кавех застывает. Его рот приоткрыт, как будто слова застряли где-то в горле.

— Что с тобой? — медленно повторяет Кавех, и его глаза горят. — Опусти лианы, Хайтам. Я не собираюсь нападать на тебя.

Он так и делает.

Отсекает голос, умерщвляет гнев и выдыхает. Сосредотачивается: мышцы расслабляются, плечи опускаются. Сердце сходит с ума. Он точно сходит с ума.

Когда-то он уже сошел с ума, не так ли?

И вот так его спасла богиня. И вот так он умер.

— Я сказал, — устало произносит аль-Хайтам, — что ты всё узнаешь вечером.

Кавех кивает. Его взгляд цепкий и внимательный, но больше он не лезет под руку. Просто сидит и наблюдает — тщательность пустоты на лице, ладони на коленях, — пока аль-Хайтам моет посуду и расставляет её по местам.

Он ничего не говорит, но его беспокойство — прикосновение тепла в ледяную стужу, — ощутимо как никогда.

— Извини, — выдавливает аль-Хайтам. Его голос хриплый, незнакомый. Они редко извиняются друг перед другом.

Они редко ранят друг друга, чтобы были нужны извинения. Тигнари называет их отражением солнца от воды. Дразнит — тепло безобидное, — и смеётся, когда Кавех драматично декларирует о своей неприязни.

— Скажи мне, что ты не умираешь, — мягко просит Кавех, и это — неизведанная территория.

Они были нежны друг с другом давно. На излёте своих студенческих дней. Тогда Кавех рисовал на коже аль-Хайтама узоры. Утыкался носом в жилку на шее. Улыбался. Говорил глупости — и голос его был воплощением нежности.

Но они всегда были честны.

— Я не знаю, — аль-Хайтам прислоняется лбом к шкафчику. Закрывает глаза.

Кавех тихо выдыхает. Через три вдоха-выдоха — знакомые шаги, мягкий шелест, — руки Кавеха обвиваются вокруг него. Он кладёт голову аль-Хайтаму на плечо. Его дыхание — ожог на коже, в мурашки, в уничтожение сердца.

— Ты не можешь пойти и умереть, — бормочет Кавех тихо. — Ты пережил политический беспорядок не для этого.

— Я не знаю, — повторяет аль-Хайтам. С каждым разом признаваться в этом легче. Может, нет ничего страшного в незнании, если Кавех рядом. — Это сложно.

— Ты будешь в порядке, ты не умрёшь, — ворчит Кавех. Мягкие оттенки отчаяния. Его пальцы сжимаются на рубашке аль-Хайтама. Он цепляется за константы, что стираются.

— Конечно. Кто же тогда будет платить за квартиру?

Кавех смеётся. Короткий, отрывистый звук — капли дождя по окну, — и замолкает, словно ужаснувшись фальши.

— Без тебя мне придётся жить под мостом. Я слишком хорош, чтобы жить коробке.

Аль-Хайтам кладёт свои ладони поверх его рук. Мягко сжимает его пальцы — раз, два, три. Кавех издает мяукающий, ноющий звук.

— Какая коробка, — уступая глупости, говорит аль-Хайтам, — тебя бы в клетку посадить.

Когда они начали спать вместе, им было двадцать три — одному уже, другому почти, — и они не знали друг друга. Аль-Хайтам позволил Кавеху погрузиться в него — и на те минуты они были вместе, как никто. Иногда Кавех касался его горла — пальцы, что ломали камни, — и глаза закатывались от того, сколько всего аль-Хайтам был готов ему позволить. Потом они стали друзьями, не признав этого. Потом — разошлись.

Это ощущалось легко в первые недели. Кавех не рассказывал про культурологическую философию двойного рисунка, не приносил свои наработки. Не клал голову на плечо. Не ругался с ним до хрипа из-за подходов к идиостилям. Это было так легко — разойтись.

А потом стало сложно. Это чувство походило на желание лечь спать, когда ты не можешь. На бессонницу. На пробуждение утром в неправильные часы. На утраченную мысль, что пришла перед сном.

Остальное — история случайностей. Они не вернулись в кровать, к сексу, к нежностям. Что-то изменилось. Они огрызались друг на друга и ругались. Утраченная юность. Уснувшая влюбленность.

Ты любишь его, однажды сказал Сайно — ночь, костёр режущим рыжим, усталость от планирования, — и аль-Хайтам сощурился.

Ну да. И?

Вы очень странно выражаете любовь.

О, аль-Хайтам помолчал, нащупывая слова, я люблю его, но на этом вся эта трагикомедия заканчивается.

Он не любит тебя?

Важно ли это?

Ничто не было важно, если Кавех оставался рядом и зудел под кожей, раздражая и успокаивая. Он оставался. Он возвращался домой. Он превращал душный куб стен в дом. Не то чтобы Кавеху нужно было это знать — слишком много чести.

— Сайно разберётся, — говорит аль-Хайтам сейчас, и Кавех мычит. Хватка крепчает.

— Я бы тоже хотел помочь.

— Ты не можешь отогнать смерть, если это она.

Ноющий звук — крик эха, горя, раскатистого и непослушного, — вырывается изо рта Кавеха, и он глушит его, уткнувшись лбом в плечо аль-Хайтама.

Сколько доброты они могут дать друг другу, перед тем как поругаются?

Они остаются такими — соединение тел, переплетение незнакомой, случайной нежности, — пока не приходит момент расстаться.

///

Сначала на пороге появляется Сайно. Его волосы растрепаны, а взгляд слегка безумен. Он протискивается внутрь. После приходит Тигнари, растерянный, но дружелюбный. Вовлекает Кавеха в бессмысленный разговор о природе. Следом из ниоткуда берётся Дэхья — что она тут забыла загадка, но аль-Хайтам учится смирению. Потом из темноты выступает Нахида.

— Кто-то ещё планирует ворваться в наш дом? — интересуется аль-Хайтам, потому что ему надоело открывать-закрывать дверь.

— Я не писал Люмин, — Сайно усаживается на диван, подгибая ногу под себя. — Она где-то в Иназуме.

— Повела нашего старого знакомого к новым друзьям, — плавно добавляет Нахида, и в её глазах мерцает веселье.

— Ты выпустила Сказителя на улицу? — ужасается аль-Хайтам мгновенно, и Сайно фыркает.

— Он не собака, — замечает Нахида. — Ему нужно знакомиться с людьми.

— Напоминаю, что последний раз он познакомился с людьми и закатил истерику. Это что-то невменяемое.

Кавех смущённо переводит взгляд — скачущая линия по головам, — и явно сдерживает вопросы. Он знает историю из сплетен, а сплетни — перепление лжи, капли правды и ворох додумок.

— Ненавижу с ним соглашаться, но Хайтам прав, — Дэхья морщится — видимо, больно с ним соглашаться от души. — Но хотя бы он не наша проблема.

— Если он закатит ещё одну истерику, разбираться будете сами, — сразу вычеркивает себя из любого плана аль-Хайтам.

— Да ты первый прибежишь, — Сайно приподнимает брови, проклятый дразнящий тон, ухмылка сжатая. — Скажешь, что иначе конец света помешает бумажки перекладывать.

— Я искренне надеюсь, что лесной страж столкнет тебя с обрыва, — отзывается аль-Хайтам. Усаживается в кресло напротив них.

— Пытался, не получилось, — лениво отзывается Тигнари. Сайно мягко щелкает его по лбу. Они обмениваются улыбками.

Кавех колеблется. Конечно, думает аль-Хайтам, он не был частью этого бедлама тогда.

— Иди сюда, — вздыхает он, — не стой там, как неприкаянная душа. Портишь весь интерьер.

Кавех фыркает и обходит всех по дуге. Усаживается на подлокотник кресла. Аль-Хайтам чувствует тепло его тела, когда их ноги соприкасаются.

— Вы хорошо справляетесь, — мягко говорит Нахида. Умеющая читать мысли Нахида. Аль-Хайтам проклинает весь мир.

Но потом она хмурится.

Её взгляд становится острее. Словно она впивается ножом в сердцевину — утяжеление эмоциями, — и пытается что-то отыскать.

Пошла прочь!

Ревёт голос, притихший за этот день, и аль-Хайтам хватается за голову. Мир вспыхивает ослепительным белым и съезжает, съезжает, съезжает. Боль — иглы подкожно. Он слышит шум, которого нет. Потом в него вцепляется Кавех — его хватка тяжела и заземляюща.

— Я понимаю, — говорит Нахида тихо, когда звон утихает, а боль — поворот, размах, — сворачивается вокруг его сердца. — Неожиданно. Цветы не прорастают без почвы и семян, но я не думала, что ты был им.

— Я не ошибся? — аккуратно спрашивает Сайно, и аль-Хайтам впивается в него раздраженным взглядом. Его игнорируют. — Дешрет, не так ли?

О.

Ох.

Умный, умный маленький шакал.

— Итак, я сошел с ума? Я слышу голос мёртвого бога, — говорит аль-Хайтам. Ладонь Кавеха — это сплошное утешение, мягкое и ненавязчивое.

— Алый Король мертв, — со сплошной резкостью рявкает Дэхья, сердитая до кипения. — И люди не слышат голоса мертвецов.

— Это правда, — соглашается Тигнари со своей места, но теперь выглядит настороженным. — Дешрет мёртв. Нахида, что с ним?

Нахида садится, выпрямляясь. Она не трогает его мысли — теперь он чувствует разницу. Прикосновение к его разуму было подобно раскаленному хлысту на коже.

— Аль-Ахмар, — мягко говорит Нахида, — куда уходят боги после смерти?

— Ты знаешь ответ, не так ли? — отвечает аль-Хайтам, и его голос искажается. Ему кажется, что он засыпает. Отодвигается прочь — статуя мимолётного, — и теряет контроль. — Боги не умирают, как и люди, Буер.

— Но ты умер, — возражает Нахида. На её лице мелькает горе. — Ты погиб, я видела это своими глазами.

— Ты не видела этого, маленькая богиня. Не ты. Но я не должен удивляться, — аль-Хайтам знает, что его горло сокращается. Вырабатывает чужеродный смех. — Мы, боги, никогда не умираем. Я был им со дня его рождения.

Сайно поднимается с дивана, и Тигнари хватает его за руку — молниеносная реакция, твердая хватка, — и они сцепляются взглядами.

— Я родился человеком, — говорит аль-Хайтам, но это не он. — Мое существование продолжилось. Ты узнаешь мое лицо, не так ли, маленькая богиня?

— Когда твои глаза выглядят так, — соглашается Нахида. — Но аль-Хайтам жил без тебя.

Я здесь, хочет сказать он, но получается совсем другое:

— Не говори о нём, как о ком-то отдельном. Я всего лишь жил без воспоминаний. Знаешь, они пробудились во сне.

— Хайтам, — бормочет Кавех, и в его голосе есть лишь горе. Он впивается пальцами в плечо, словно пытаясь удержать.

Я здесь, думает аль-Хайтам в полном безумии. Я жив.

Он перебирает воспоминания. Цепляется в момент, когда пальцы Кавеха смыкались на его горле, когда их лбы соприкасались, и мир плыл в тумане от безусловного удовольствия. Когда Кавех крал поцелуи с остервенелой потребностью. Когда они сходили с ума по друг другу.

Кавех за мольбертом — волосы волнами, его движения полны изящества. Он лежит на полу, держа в руках грифель, а вокруг листы и листы. Его взгляд пустой. Он спит, завернувшись в плед — это закат, и небо напоминает раздавленную в ладони малину. Он смеётся. Его глаза сияют. Он готовит ужин, и запах подгоревшего мяса заставляет морщиться.

— Ты отравляешь его существование, — не соглашается Нахида. Она выглядит обеспокоенной, но не расстроенной. — Отпусти моего ребёнка, аль-Ахмар.

— Я был богом. Потом я потерял силу и умер. Теперь я всего лишь переродился, собрав воспоминания. Он — это я, маленькая богиня.

— Он никогда не звучал так, — рычит Кавех, потому что ему больно. — Я его знаю.

— Вы не одно и то же, — соглашается Сайно, взвинченный и разозленный, — и я был бы очень благодарен, если бы ты умер.

— Ты был таким хорошим, маленький шакал, когда служил мне, — говорит аль-Хайтам, потому что он помнит это — помнит его на коленях перед гробницей, среди песков, с волосами, что так длинны.

Сайно издает горловой звук, подавившись словами. Отворачивается — правда-пощечина, прошлое-сон, — и Тигнари мягко тянет его обратно.

— Уходи, — произносит Нахида мягко, но её глаза сияют, — мой ребёнок не твоя игрушка, аль-Ахмар.

И через мгновение аль-Хайтама тянет вперёд. Его тело наклоняется вниз — падение, головокружение, — когда Кавех без колебаний ловит его.

— Ты не можешь мне приказывать, — говорит аль-Хайтам. Наверное, лучше говорить аль-Ахмар. — У него нет своего голоса.

— Ты же сказал, что вы одно и то же, — замечает Нахида, но её глаза сужаются. — И вот ты говоришь о нём, как об отдельной личности, отдельной ветви на дереве.

Аль-Хайтам чувствует, что этот ублюдок злится. Что он недоволен этим точным попаданием — они не одно и то же. Они… кто они?

— Когда мы сольемся в одну личность, это будет неважно, — аль-Ахмар машет рукой. Небрежно, словно человеческая жизнь ничего не значит. — Это лишь случайное расщепление. Недостаток.

— Не смей называть его недостатком, — шипит Кавех, — он придурок, но он хотя бы человек, мерзавец. Бог или нет — в нашем доме тебе не рады.

— Ты должен уйти, — сосредоточенно говорит Нахида. — Почему я не могу тебя изгнать?

Она звучит расстроенно, но аль-Хайтам не находит в себе никакого желания пожалеть её — ради Селестии, он вообще едва ли осознаёт себя.

— Потому что, — говорит аль-Ахмар, — ты пытаешься изгнать бога из его тела. Маловато сил, маленькая богиня. Я же сказал, — он смеётся, и Сайно вновь срывается с места, — не существует никакого аль-Хайтама. И никогда не…

И вот тогда Сайно бьёт его по лицу со всей силы, которая у него есть.

///

— Ты ударил меня по лицу, — говорит аль-Хайтам, как только приходит в себя и перестает ловить вспышки белого перед глазами. — Ты пошел и ударил меня по лицу.

— Я ударил мёртвого бога по лицу, — поправляет ворчливо Сайно.

— Ты ударил меня по лицу, — огрызается аль-Хайтам. — У меня разбит нос, генерал махаматра, и отекает глаз. Подумай дважды, кого из нас ты ударил. Селестия, ты же вообще без головы ходишь, я не знаю, как ты выпустился из Академии с таким желанием избивать людей.

— Он говорил неправомерные вещи, не соответствующие действительности.

— Я так рад, передай ему запретительную бумажку с подписью шести даршанов в следующий раз. И не бей меня больше по лицу, — мрачно завершает аль-Хайтам. — Не могу поверить, что вы его не остановили.

— Он опередил меня, — морщась, признается Дэхья. Аль-Хайтам приподнимается с дивана достаточно, чтобы уставиться на неё в недоверии. — Не смотри на меня так!

Тигнари толкает его обратно — никакого сочувствия, небрежный толчок в плечи, — перед тем, как аль-Хайтам поднимется на ноги.

— Меня все хотят избить, — говорит он, глядя в потолок.

— Ну, обычно тебя, — поправляет Кавех в попытке звучать весело, но его голос звучит слишком грустно, — но на этот раз ты проиграл в этой номинации.

— Воздержитесь от насилия в следующий раз, — советует аль-Хайтам, — потому что ему плевать, а вот моим сломанным костям нет.

— У тебя не сломаны кости, — протестует Сайно, и Тигнари прочищает горло. Многозначительно смотрит на него. — Я понял.

— Счастье какое, — безэмоционально комментирует Тигнари. — Аль-Хайтам. Тебе придётся соблюдать постельный режим пару дней, потому что Сайно, к сожалению, вызвал ещё и сотрясение мозга…

— Я в восторге.

— Не перебивай, — сурово и властно велит Тигнари, — и мы не установили, является ли расщепление души проблемой. И можем ли мы вообще назвать произошедшее расщеплением души.

— А вы установили, как выгнать незваного жильца из моего тела, пока я лежал в отключке? — интересуется аль-Хайтам, стоит Тигнари замолчать.

Неудивительно — мрачная тишина в ответ.

— Аль-Ахмар часть тебя, — начинает Нахида, и аль-Хайтам сразу решает, что ему не понравится её маленькая речь. — Ты не он, но в то же самое время ты — это он. Круг замыкается так. Это не расщепление души, когда прошлое и настоящее встречаются в одном теле. Это сущность духовных вещей, которые редко случаются при перерождении.

— Я не его перерождение, — сразу говорит аль-Хайтам. Спасибо, он сам по себе. — И этот бог опасен, половина его идей заключается в свержении порядка, а вторая половина — в убийстве.

— Ты описал себя, — замечает Дэхья небрежно. Изгиб её губ — утешение, мол, я шучу, дорогой мой, не кипятись. — Это очень неприятная история.

— Аль-Ахмар был отравлен запретным знанием, — медленно говорит Нахида, — поэтому части его сознания остались в том же состоянии, по всей видимости.

Кавех бормочет а можно ещё больше тумана напустить, а то я недостаточно в нём блуждаю, и аль-Хайтам закатывает глаза.

— Мы должны убить его, — заявляет Сайно, и Тигнари стонет.

— Что я сказал о насилии? — интересуется аль-Хайтам вежливо. — Или у тебя из головы вылетают сложноподчинённые распространённые предложения?

— Не тебя, — Сайно мелко трясет головой. — А его.

— Он сошел с ума, — заявляет аль-Хайтам, и Кавех мычит, явно ошеломленный гениальными проблесками идей Сайно. — Кто-нибудь здесь помнит, что я смертный? Вполне уверен, что умру в процессе убийства, генерал махаматра.

Нахида ничего не говорит, погрузившись в размышления.

Предатели! С королями вечности никто не посмеет так обращаться! Вы всё забыли, вы потеряли путь!

Аль-Хайтам закрывает глаза, пока аль-Ахмар бушует внутри него. Бьётся в воображаемые стены. Интригующий план — посадить его в воображаемую клетку внутри сознания. Как же легко оказывается смириться с тем, что ты, получив ответы. Как это на самом деле сложно. 

Мягкое прикосновение к плечу, и Кавех внимательно вглядывается в его лицо. Линия его рта — обеспокоенная твердость, выточенная в мраморе. Его волосы кажутся мягким золотом. Взгляд цепляется за растрёпанные косы, и это не то, кем Кавех должен быть.

— Ты бы согласился умереть? — спрашивает Нахида, и Кавех стискивает зубы. Полыхнувший в глазах огонь ярости — искалеченность утраты, что ещё даже не случилась.

— Я бы предпочел пожить, — откликается аль-Хайтам. Замечает краем глаза, как Сайно трёт переносицу. — Смерть мне не к лицу.

— Но ты сейчас не только аль-Хайтам, великий мудрец…

— Временно исполняющий обязанности, — поправляет аль-Хайтам, и Нахида игнорирует его.

— Но и бог, сошедший с ума. Мы на опасном перепутье. Чего аль-Ахмар желает на самом деле — это тайна, скрытая завесой. Я не вижу его судьбы.

— Значит, он просто уйдет? — Дэхья хмурится, и морщинка между её бровей напоминает аль-Хайтаму о временах в деревне Аару.

— Я вообще не вижу его, — поясняет Нахида с сожалением. — Словно то, что сейчас происходит — это снегопад летом. Аномалия.

— Это ничего не значит, — резко произносит Кавех. Настойчиво, будто сейчас всех убедит в своих теориях.

— То есть, возможно, нам придётся его убить, — медленно выносит приговор Сайно, и Тигнари впивается в него недовольным взглядом.

Аль-Хайтам очень сильно против, но он привык работать с фактами — не с мифологемами, придумумками и маловероятностями. Факты смешны и непреодолимы: в его теле — в его душе — живёт бог. Он сам был богом. Бог не в себе, потому что прикоснулся к запретному знанию, и оно его отравило. Сумеру едва оправляется от политического кризиса — второй может стать фатальным. Особенно если в битву вступят два бога — это национальная катастрофа.

Бог убьет генерала махаматры за предательство — а это повлечет за собой смерти лесного стража и его дозора. Что сделает Кавех? Встанет ли его школа за него в случае убийства будущего мудреца?

Переменная: сможет ли аль-Хайтам сдержать бога внутри себя?

Полученные результаты свидетельствуют скорее о недостатке власти и нехватки сил. Скорее всего установленная между ними связь не приведёт к перетягиванию каната — а к растворению личностей одной в другой.

— Ты не умрёшь, — Кавех что-то вычитывает, выцепляет на его лице, и впадает в безумную ярость. — Хватит думать и придумывать теоремы, как же ты бесишь со своим умным кирпичом вместо лица! Умник нашёлся, тебе серьёзно нужно выходить и разговаривать с людьми, а то в твоей голове вообще бездна знает что происходит! Связь с реальностью теряешь быстрее, чем я деньги трачу!

Аль-Хайтам моргает. Дважды — просто на всякий случай, мало ли что.

— Я оцениваю риски, а не планирую самоубийство во имя великой цели, — нахмурившись, говорит он.

Сайно всплескивает руками.

— Ещё скажи, что всё ради бумажек.

— Когда я мёртв, у меня нет бумажек.

— Ты самый беспринципный, глупый и невозможный человек на свете, — Кавех бьёт его по плечу, и что вообще не так со всем этим насилием сегодня?

— Я ничего не сделал, — замечает аль-Хайтам, легко морщась. Удар Кавеха — это не пером кожу погладить. — Согласись, что мы в не в выигрышной позиции.

Кавех рычит и резко поднимается с дивана. Он сердится так, что щеки заливает алым. Его плечи поднимаются — шипы острые, преграда попытки прикоснуться, — и Кавех отворачивается.

— У тебя совсем нет стыда, — бросает он через плечо. — Знал бы, что ты такой идиот, давно бы выдумал проблему из ничего.

— Я был богом, — рявкает аль-Хайтам, и Сайно делает шаг к нему, настороженный. Его взгляд мечется между ними. — Ты вообще понимаешь, что происходит, или ситуации политического краха слишком сложны для восприятия такой тонко чувствующей души, как твоя?

Взгляд Кавеха через плечо — чистое отвращение на грани с презрении. Он сглатывает, и его кадык дёргается — и слова застывают, схваченные за хвост, когда его губы изгибаются.

— Я не разговариваю с тобой в таком состоянии, — выплевывает Кавех и выносится из гостиной. Хлопок двери — и тишина.

Аль-Хайтам опускается обратно на подушки, даже не заметив, что поднимался. Дэхья свистит. Её брови подняты так высоко, что их скрывает челка.

— Вот это номер, — изумлённо говорит она, и аль-Хайтам не мог бы выразить эту мысль более ёмко.

— Не хорони себя раньше времени, — Нахида протягивает руку, и её прикосновение дарит странное утешение. Она заглядывает ему в глаза и медленно, мягко улыбается. — Я знаю, как ты смотришь на мир, но господин архитектор прав. Слишком рано опускать руки.

— Я не опускаю руки, — аль-Хайтам моргает в непонимании. — Для этого пришлось бы их поднять, а мы не можем оперировать образными выражениями в данной ситуации.

Повисает тишина, а потом Сайно — веселье неохотное, покачивание головой — отпуск у напряжения и разочарования, — говорит:

— Неудивительно, что Кавех тебя хочет придушить.

Аль-Хайтам решает не сообщать, что они этим уже занимались.

(и им обоим понравилось)

///

Все расходятся до утра — на подумать, на расстроиться, на поспать, — и аль-Хайтам сначала ждёт, когда хлопнет дверь. Раздадутся шаги. Кавех небрежно вытрет ноги о коврик. Вздохнет. Потянется. Вздохнет вновь. Его шаг будет неспешным, почти медленным.

Аль-Хайтам рисует это в голове — веление привычки к чужим привычкам, — и засыпает.

///

Пустыня гудит. Встаёт на дыбы. Пески превращаются в волны. Несут его — короля и бога, павшего с небес.

Солнце — слепок слепящего сахара. Белый круг. Разметать свет по натянутому голубому атласу.

Он бог. Он спускается к людям. Он протягивает руки. Он знает всё про мир — он знает, как его уничтожить и пересоздать.

Его зовут аль-Ахмар.

Он — наследие богов небесного порядка. Надломленная ветвь. Он знает, что шепчет липкая грязь — трещины в скорлупе, щупальца к свету, — и знает, что она полезна.

Богиня без имени смотрит на него. Он знает её дольше, чем способна вместить история. Размах времени. Раздробление эпох. Разлучение триединства.

— Она ушла, — говорит богиня, и её голос пробуждает имя. — Ты должен простить себя.

Между ними — пески, скалы, рвы, реки, тропические леса. Между ними — одна смерть.

— Руккхадевата, — говорит он, и мир гниёт, — ты поможешь мне?

Люди — гнойная рана. Те, кого он обещал защищать, оказались прокляты им.

Ты наш бог, говорит юный жрец, спорящий и непокорный, и верный, как никто иной. Мы согласны на любое горе, если ты пройдешь его с нами.

Побег. Пламя. Палач. Плач. Печаль. Пыль. Пески плетут — порчу, причастность правды под пустотой, — пески причастны. Пески — похороны, панегирик, прощание.

Прощай.

Продольность пути — продление прогулки под проливным пророчеством прощения — прощания.

— Ты прощён, — шепчет Руккхадевата, и он умирает, пряча то, что никогда не должен был выпускать на свет.

Он — бог.

Он был богом.

Он просыпается.

///

Аль-Хайтам открывает глаза.

///

Кавех сидит на полу, прислонившись головой к дивану. Его голова откинута назад. Его глаза открыты, но он не моргает, даже когда аль-Хайтам касается его волос.

— Почему? — спрашивает Кавех.

В их гостиной тепло. Плывущее, не душащее тепло. Дверь на балкон распахнута. Если выглянуть наружу — мелькнёт великий дворец. Далёкий, подпирающий небо.

— Однажды я был богом, — говорит аль-Хайтам задумчиво. — Вот в чем оказывается занудность.

Кавех поворачивает голову. Сглатывает. Его глаза — мягкое мерцание во тьме. Правая рука, лежащая на согнутом колене, превращается в кулак.

— Кто ты? — мягко спрашивает Кавех, и, наверное, его небрежная доброта, которой он делится с миром — это причина, по которой они никогда не могли расстаться.

— У меня нет точного ответа, — говорит аль-Хайтам, потому что он — бог, он — человек.

Ветвь Сумеру, осколок пустыни.

— Я могу рассказать тебе всё, что ты забыл. Ты же знаешь, я запоминаю всё на свете. У меня блестящая память, Хайтам, я напомню.

Аль-Хайтам убирает прядь волос ему за ухо. Он не сторонник нежности, ему она никогда не удавалась — она странная и непонятная, распадающаяся на противоречивые элементы. Но иногда — лишь иногда — аль-Хайтам готов попробовать быть нежным к Кавеху.

— У меня нет амнезии, — говорит он, и взгляд Кавеха опускается. — Не надо быть таким несчастным, я ещё не умер.

— Ты не умрёшь, — непреклонно возражает Кавех, — потому что такие как ты не умирают. Ты выживаешь и из любой передряги вылезаешь.

Аль-Хайтам молчит. Он — бог. Он — никто.

— Расскажи мне, как мы познакомились, — говорит он зачем-то, хотя не страдает провалами в памяти — треснувшая чашка, что полна воды или, может, песка, — но Кавех поднимает голову и закатывает глаза.

— Всё-таки амнезия, — лёгкость его голоса — знакомый путь, в проторенные дорожки разговора. — Младше меня, а уже всё, прощаешься с остротой ума. Но так и быть. Я ужасно щедр и расскажу тебе, как мы познакомились.

И Кавех рассказывает о жарком дне. Ветра не было три дня, говорит он тягуче и неспешно, и ты был такой напыщенный от собственной важности. В твоих волосах была алая лента. Ты помнишь? Ты заплетал волосы в косу. Она выглядела так вызывающе и нелепо с нашими официальными одеждами. Иногда ты ходил, перебросив плащ через плечо, и это было против протокола, но никто ничего тебе не говорил. В тот день ты был таким же. Я говорил с кем-то постарше. Может, мой сосед. Ты помнишь те славные деньки, когда мы жили раздельно? Нас поселят вместе через месяц, потому что твое крыло закроют на реконструкцию. Но в тот день ты прохаживался с книгой, умный такой. Я почувствовал твой взгляд на себе и знал, что ты сейчас ляпнешь дурость. Я не знал тебя, но слышал, как о тебе говорят. Ты был легендой в худшем смысле слова, а отучился всего два года. Ты подошёл ко мне и посмотрел на меня так, словно, знаешь, уже руководил этим местом. Помнишь, что ты мне сказал? Потише. Тут учатся. Какая-то такая чушь. Я хотел придушить тебя в ту же секунду. Властный ублюдок. И тебе так шли эти одежды. Знаешь, как будто на тебя нацепи мешок — и ты в нём будешь изящным, а не однообразным, как мы все. И у тебя изогнулась левая часть рта, как будто ты хотел мне улыбнуться, ну, или рявкнуть, и это было так нелепо, что я хотел ещё раз посмотреть, как ты заговоришь, как настоящий зазнайка. Ты помнишь?

В Сумеру была весна. Не было ни богов, ни проблем важнее, чем диссертация, в которой не шла глава. Люди прятались в Порт-Ормосе от скуки и расплетали волосы, веселясь. Лодки мягко качались на волнах, а лодочники пили тёплое вино, рассматривая студентов. Дни — длинные протянутые руки солнца, — казались бесконечными.

Мы были юны, а ты расхаживал, как придворный, как король, но не потому, что ты презирал нас всех, нет. Только потом я понял, что вот эта дурацкая грация была небрежной и врождённой.

— Давно это было, — говорит аль-Хайтам, когда Кавех затихает, закрывает глаза и ровно дышит. Его лицо искажается в какой-то странной эмоции — не совсем горе, не совсем тоска. — И я всего лишь занимался своими делами, а не тратил время на ерунду.

— А потом ты познакомился со мной.

— Сначала я познакомился с Сайно, если мы говорим об одном и том же.

Кавех испуганно смеётся, выглядя позабавленным и свободным от мыслей, и аль-Хайтам приподнимает бровь, мол, давай, удиви.

— Никогда не понимал, как вы с ним умудрились, — говорит Кавех дразняще.

— Помутнение сознания на фоне общего переутомления, — сразу отвечает аль-Хайтам.

Кавех смеётся вновь. Аль-Хайтам привстает. Расплетает ему косы. Они часто так делают — аль-Хайтам собирает ему волосы, если между ними царит безмятежность, а по вечерам расплетает. Они умеют быть добрыми друг к другу — просто это не то, что подчиняется им легко.

— А мы с тобой? — тихо спрашивает Кавех, и аль-Хайтам задумчиво мычит. — Когда мы начали раз за разом падать в кровать. Что это было?

Небо — колотый аметист, надгрызанный черничный торт.

— Не знаю, — аль-Хайтам вынимаем заколки. Пропускает пряди волос сквозь пальцы. Так просто быть человеком, если рядом с тобой — воплощение человечности и красоты. — Нам лишь предстоит понять это однажды. Может быть, мы просто бежали к чему-то и свернули не туда.

— Может быть, — повторяет Кавех скупым тоном, словно расстраиваясь. Аль-Хайтам не считает, что его нужно успокаивать. Он лишь сказал то, о чем они оба знают. — А, может, мы были всем.

Такие речи в его духе. Говорить загадочно, ни о чем. Запутывать простое в чем-то, что ясно лишь ему. Они говорят на одном языке, изъясняясь на разных.

— Пойдем спать, — говорит аль-Хайтам, и Кавех тихо вздыхает. — Нечего сидеть на полу и размышлять о тщетности того, что мы уже не исправим.

— Ты не можешь быть кем-то кроме аль-Хайтама, — невпопад озвучивает мысли Кавех, будто у него в боку — кровавая рана, гной и заражение. — Я знал тебя. Я знаю тебя.

Не так ли?

— Мы не знаем, кто я, — говорит аль-Хайтам, и его голос звучит как будто из-под воды.

— Я узнаю тебя, — Кавех качает головой, — всегда. Я узнаю тебя просто по тому, как ты наклоняешь голову. Тебе неведомы все эти тонкие материи, потому что ты дурак, но я просто знаю тебя. Я узнаю, когда потеряю тебя. И сейчас…

Он замолкает, обрекая себя на невысказанное признание. Аль-Хайтам не понимает Кавеха почти всегда, но сейчас всё становится ясным, словно высвеченным послеполуденным солнцем.

— Я ещё жив, — говорит он, и Кавех смотрит на него спокойным и неколебимым взглядом.

— Но кто ты? — спрашивает он вновь, и это становится утомительным — играть в игру различения личностей. — Я понимаю. Пойдем спать и правда. Я устал.

Они расходятся по комнатам, как будто чужие, как будто разочарованные друг в друге в последний раз. За окном медленно зажигаются фонари. Бледные — на спичке чернильной, как ровные факелы в темноте.

Ты помнишь нас, говорит аль-Ахмар сытым голосом, и в отражении окна его глаза краснеют, и склера заполняется чернотой.

Убирайся из моей головы.

О, моё дитя, новое воплощение бога. Я не могу убраться из твоей головы. Я есть твоя душа.

Аль-Хайтам закрывает глаза и дышит, пока хохот бога, который был им, не замолкает.

Аль-Хайтам был богом, а стал — человеком с душой, исписанной божественным знанием, божественной памятью.

Но если он больше не бог — пустыня и пламя, алый и сердолик, руины и рев, — и он больше не человек — свитки и сила, чернила, урывки сна, обрывки снов, — то кто он?

Он не бог — Дешрет умер, надломился и все его воспоминания — яхонтовые лепестки, — разнесло по миру. Его верования исказились и отравили людей. Он спрятался в ребёнке, став им, и уснул — ну не позор ли?

Он не человек — но он был им. Секретарь Академии, сияние Хараватата.

Кто я?

Дешрет рокочет внутри него, и они спят, и они прячутся в тенях ветвей — вереница, переплетение пастельной черники, — и Ирминсуль качается над ними. Он — их колыбель.

Меня не должно быть здесь.

Ты — это я. Куда уходят все боги после смерти?

Но я не бог, думает аль-Хайтам, отрывая сознание от сознания, отрывая куски себя от божественной издёвки.

Он человек. Он был им. Он помнит это ощущение, но не соответствует ему.

Может ли аль-Хайтам быть человеком, если он помнит не только себя, но и того, кем он был до того, как стать собой?

Кто я?

Дешрет, аль-Ахмар, властитель пустыни, Алый Король презрительно хмыкает.

Ты — это я.

Я и без тебя справлялся с жизнью. Я жил.

Но ты выживал благодаря мне.

Аль-Хайтам просыпается и смотрит на размягченную краюшку неба. Слушает прибой тихих голосов. Он не помнит, как заснул. Он помнит пустыню и богиню, которой больше нет нигде.

Как стать человеком, которым ты однажды был?

Аль-Хайтам догадывается, что такие вещи не подлежат контролю. Перезаписи. Пересмотру страшному.

Кавех на кухне моет посуду. Его плечи расправлены. Он выглядит сосредоточенным и хмурым.

Нахида задумчиво ест питу.

— Ты умираешь прямо сейчас, — говорит она, стоит аль-Хайтаму просто открыть рот. — Твое тело сдается.

Всего сутки — и они уже решают разыграть карту с похоронами. Как быстро и непослушно время.

Кавех стискивает зубы и моргает отчаянно и зло. Вперивает взгляд в тарелку, словно она спасет ситуацию, стоит её отмыть от жира.

— Мне нужно было всего лишь начать разлагаться, чтобы ты помыл посуду, — говорит аль-Хайтам, и Кавех обжигает его взглядом.

— К поминкам будет чисто, — отрезает он так, что аль-Хайтам морщится. Справедливый удар — прямо в живот. — Накрою стол и сбегу на край света проектировать тебе могилу. Хочешь воздвигну обелиск?

— Нет, — аль-Хайтам вздрагивает и картины плывут перед глазами против воли. — Хватило мне обелисков в моей пустыне.

Кавех отводит взгляд, и он осознает свою ошибку.

Пустыня никогда не была его.

— Уже присваиваешь пустыню, — говорит Сайно так, словно они собрались зачитать анекдоты, — вот это самомнение.

— Точно, — Кавех вновь моет тарелку, — а завтра мы все станем его вассалами.

— Ты в моей квартире, — напоминает аль-Хайтам небрежно.

— Попробуй выгнать, — голос Кавеха становится мягче и легче, но игривее на краям интонации.

Нахида объясняет ему — в перерывах завтрака, — что Дэхья и Тигнари отправились в библиотеку искать книжки о расщеплении души.

— Ты знаешь всё, — аль-Хайтам закатывает глаза, — и если там будет что-то новое, я очень сильно буду разочарован.

— Мудрость не о том, сколько всего ты знаешь, аль-Хайтам, — Нахида делает упор на его имени, и Сайно фыркает. — Они найдут что-то, я уверена.

— Я был богом, — аль-Хайтам пожимает плечами, и Сайно цокает языком. — Не надо вот только глаза закатывать.

— Прошли лишь сутки, а ты уже не разделяешь себя и его, — сообщает очевидное Сайно, и аль-Хайтам чувствует, как уголок его губ дёргается. — Завтракай. Нам надо по делам.

— У него сотрясение, — напряжённый тон Кавеха раздражает на каком-то новом уровне. На уровне странной вины. — Какие прогулки?

— Зная его — он и с отрубленной головой бегать будет, — невозмутимо парирует Сайно, и Нахида согласно мычит. — Лучше со мной, чем без меня.

Почему-то не обсуждается, что аль-Хайтам бесстыдно прогуливает работу. Ну, правильно. Академия лишилась сначала одного мудреца, а теперь даже временно исполняющего его роль. К концу его жизни, видимо, в Академии останутся студенты с незаполненными бланками отчёта по трем видам практики.

Они не обсуждают и то, что Кавех остаётся с Нахидой — они из одной изнанки мироздания как-то сотканы, божественное и абсолютно человеческое, — и аль-Хайтам бросает на них лишь один взгляд через плечо.

Кавех склоняет голову и слушает тихие речи своей богини. Наверняка начнёт с ней спорить — такова уж его природа. Он ведёт споры с неумолимым изяществом — лисьи тропы, — и знает больше, чем это должно быть разрешено.

Улица встречает их дланью тепла и ленивого ветра. Сайно говорит самую абсурдную вещь в мире, стоит им спустится по аллее вниз в блаженной тишине:

— Так непривычно видеть тебя в обычных рубашках.

— Мы не ведём вежливые беседы, — сразу ужасается аль-Хайтам. — И я не могу носить одно и то же каждый день. Знаешь, одежду иногда меняют по причине гигиены.

— Ты можешь не умничать пять минут?

— Мы по-разному смотрим на данную лексему, генерал махаматра.

Они бредут неспешно мимо воды, вздыхающей о чем-то. Аль-Хайтам прячет руки за спиной по не-своей привычке.

— Однажды мне снились сны, — спокойно говорит Сайно, — о времени, когда другой я поклонялся богу. Смутные сны.

— Значит, твоя душа не раскололась надвое.

— Возможно. Круг перерождения — это таинство мира. В Лиюэ верят, что мы в равных долях что-то теряем и обретаем при перерождении.

— Воспоминания, я полагаю. Очевидный вывод, если подумать.

— Нет, — Сайно ведёт плечом. — Я не думаю, что воспоминания — это то, что делает нас нынешними нами.

— Если я завтра проснусь без воспоминаний о том, как был человеком, останется только бог, — аль-Хайтам качает головой. Лёгкий наклон головы в ответ.

— Но в этом и проблема, не так ли? У тебя два набора воспоминаний, — Сайно касается пальцем своего виска. Он звучит и выглядит равно сосредоточенным и равнодушным. — Я думал над этим.

— Напишем диссертацию в соавторстве. Академия будет в ужасе. Кодекс этики запрещает ставить опыты над людьми, а мой случай — это аномалия, так что не подпадает ни под эксперименты над людьми, ни на случайность.

— При перерождении мы сохраняем наше ядро души, — оставшись бесчувственным к размышлениям об этике, продолжает Сайно невозмутимо, — и в нём, я полагаю, запрятаны наши самые глубокие страхи и радости.

Аль-Хайтам думает о смерти той, что танцевала среди цветов. Её смех пробуждал реки. Её слезы прорастали деревьями.

— Ты не должен был вспоминать, — говорит Сайно в итоге, но разговор лишь обрубок, что-то неоформленное. Сырое. — Поэтому вы разделились. Потому что ты не должен помнить.

— Ты тоже помнишь, — замечает аль-Хайтам.

— Для меня всё иначе, — отстранённость туманит ему глаза, и он кажется старше и мудрее. — Не знаю, отчего так.

Они идут дальше, минуя Базар. Нилу там — девочка, нагрезившая цветы из прошлого, что утонуло во времени и легендах. Она могла бы быть кем-то важным. Аль-Хайтам не думает, что хотел бы возвращаться к ней — он бы хотел возвращаться к Кавеху.

— Странно ли помнить, что другой ты стоял передо мной на коленях? — спрашивает аль-Хайтам, бестолковый вопрос вызывает сразу смех.

— Полагаю, после нашего прошлого было проще смириться с этим, — уголок губ Сайно приподнимается в усмешке. — Странно ли любить человека, которого ты никогда не встречал в прошлом?

— Нет, — без раздумий отвечает аль-Хайтам, — проще, чем засыпать.

— Ты страдал бессонницей в студенческие годы, — посмеиваясь, напоминает Сайно. — Ничего не говори больше. Кавех — это новый элемент, не так ли?

Да. В прошлом было так: богиня цветов, богиня мудрости, бог горя. Верный жрец. Народ, утопающий в отчаянии.

— Как и Тигнари, — аль-Хайтам не может выловить из памяти — прозрачный пруд, перламутровые рыбки-воспоминания, — его лица. — Ты думаешь, это ключевой элемент? Непостоянство Сансары?

Сайно вновь ничего не говорит, как будто позволяет всё самостоятельно придумать. Но аль-Хайтам думает о Кавехе — глупая затея, конечно, всё равно, что смотреть на жизнь в перемотке.

Когда они встретились после постройки Алькасар-сарая, Кавех, казалось, оскорблялся от самого факта его существования.

Пойдём, сказал аль-Хайтам, и Кавех цокнул языком, раздраженный до предела. Если предпочитаешь жить на улице — твое право. Неудивительно, что с твоей гордыней ты попал в такую глупую ситуацию.

Я не буду у тебя в долгу, бойко ответил Кавех с таким лицом, словно ему предложили построить туалет на отшибе горы.

Лучше быть у меня в долгу, чем у кого-то ещё. И ты заплатишь мне потом.

Это был порыв — внутреннее тянущее чувство, смерч в животе, — и аль-Хайтам не знал, что его вообще сподвигло найти Кавеха на Базаре.

Они ничего не были друг другу должны.

Это была прихоть. Нелогичная, глупая прихоть. Обычно аль-Хайтам такое отсеивал — да и отсеивает, — но взгляд зацепился за кусочек обнаженной кожи, за перо в волосах, за острую линию скул, и раздался сердитый голос, который успел истлеть и забыться, и ему захотелось. Не Кавеха — не в кровати даже. Захотелось чего-то, что аль-Хайтам не мог понять и по сей день.

— Тебе нравятся загадки, — говорит вдруг Сайно, — и тебе нравится, когда всё вокруг сложно.

— Ошибочные суждения, как никогда далёкие от правды, — без колебаний опровергает аль-Хайтам. Если бы ему нравились сложности, он бы давно устроил переворот в стране.

— Не в глобальном плане, прекрати придумывать маленькие политические кризисы, — сухо говорит Сайно. — Но это правда. Чем сложнее знание — тем сильнее ты захочешь его себе. Поэтому ты всегда хотел Кавеха. Он раздражает тебя тем, что ты никогда не сможешь его разгадать.

— Почему мы вообще говорим об отношениях, которые сами по себе…

— Я ударю тебя второй раз, — безмятежно сообщает Сайно, — если продолжишь меня перебивать.

Аль-Хайтам — ради целостности лица и головы, — решает на всякий случай промолчать.

— Я не помню почти аль-Ахмара, но вы с ним отличаетесь. Вы одно и то же, но в то же самое время вы разные от самой сердцевины.

— Сайно, — выкрав момент паузы, говорит аль-Хайтам, — я очень ценю, что ты так глубоко погружаешься в философию, но это не даёт нам ничего. Я всё ещё гнию изнутри на психотматериальном уровне.

— Вода может быть паром, а может быть льдом. Жидкое, газообразное, твёрдое состояния, — у Сайно какая-то своя волна восприятия мира, и это немножко начинает утомлять.

— Ясно. Ты трогал грибы, которые я бережно выращиваю на балконе? У меня есть нехорошее предчувствие, что ты решил, будто они сьедобные.

— Мы что-то упускаем. Вот о чем я говорю.

Да, думает аль-Хайтам, мы упускаем то, что я был богом, потом я был человеком, а теперь я никто и всё одновременно.

///

День и вечер проходят так же, как этого и ожидает аль-Хайтам. Бубнеж Сайно, безмятежность Нахиды и беспокойство Кавеха. Иногда аль-Хайтам погружается внутрь себя. Он не знает, замечают ли остальные, как меняются его глаза. Как он становится чуть больше богом, чуть меньше…

Кем он был?

Потом возвращаются Тигнари и Дэхья. Оба носят одинаковое разочарование в искривлении рта и раздраженных жестах.

— Ничего полезного, — мрачно сообщает Дэхья. — Мало кто в принципе верит в круг Сансары как в материальное воплощение вещей, а доказать перерождение, ну, проблематично.

— Фантастика, — лениво комментирует аль-Хайтам с дивана. Кавех на балконе — сбежал туда, стоило увидеть расстроенные лица, — и мягкие кольца дыма окружают его, как ореол.

— Мы не проверили всё, — Тигнари трёт лоб, — но на сегодня всё.

— Он умирает, — Нахида машет рукой в сторону аль-Хайтама.

Тот задаётся вопросом, нужно ли ему делать какие-то пометки в воображаемом календаре. Воображаемая клетка для бога. Воображаемый календарь. Воображаемое всё — как просто стало жить в этом мире, стоило начать умирать.

Он знает себя прошлого в разрезе божественности. В разрезе человечности. Сейчас он — на перепутье, в середине дороги, между знанием всего с незнанием себя.

Утомительная игра в выживание.

— А я могу поработать с документами? — спрашивает аль-Хайтам, когда обсуждения его безвременной кончины переходят в обсуждение ужина. — Я начал каталогизировать переданные в Снежную Академией книги, и там настоящий беспорядок.

Кавех прикрывает дверь на балкон. Он выглядит уставшим и уступчивым.

— Принесите ему проклятущие бумажки, — взмах его руки — веление и разрешение, словно скажи он нет, и пришлось бы аль-Хайтаму рассказывать о вреде переутомления на фоне смерти. — Он всё равно не успокоится. Я его лично не собираюсь вылавливать на улице в четыре утра, когда он надумает сбежать через окно.

Сайно обещает раздобыть загадочные бумаги — аль-Хайтам советует взять с собой коробку, а лучше две, — и они тратят вечер на то, чтобы вновь и вновь проговаривать то, что уже и так понятно.

Похоже на репетицию речи перед защитой диссертации. Похоже на попытку написать панегирик, надеясь выжить.

— Я придумал новый проект, — сообщает Кавех, когда они остаются вдвоем. — Это будет дворец на стыке с землями оазиса.

Он разворачивает огромный пергамент. Все линии чуть небрежнее обычного — где-то углы скошены, где-то стоят кресты, — и крышу, кажется, перерисовали и стирали, пока бумага не начала скатываться.

— Белый мрамор, — говорит Кавех рассеянно, — вот эти колонны будут поддерживать потолок из выдувного стекла, укреплённого расплавленным сердоликом и прозрачным укреплением, возможно, слаймовым. Окна третьего этажа будут арочными, тут…

— Кавех, — мягко говорит аль-Хайтам и, ах, вот как ощущается разбитое сердце, когда оно на самом деле в безопасности. — Ты однажды сказал, что мои глаза тебе напоминают сердолик.

— Я знаю, — резко отвечает тот, — поэтому ты должен будешь купить этот беспредел и жить в нём.

— Ты спроектировал комнаты для себя?

Кавех садится на стул. На нём прозрачная рубашка из водного шелка, и она мерцает в нежном свете карамельного заката.

— Я не знаю, — он гладит бумагу с нежностью влюбленного. Когда-то аль-Хайтам завидовал такой преданности, хоть и не понимал её. — Я только начал. Мне приснился дворец сегодня, и я сказал малой властительнице Кусанали: знаешь, я бы построил этому нахалу дворец.

Аль-Хайтам не говорит, что ему не нужен дворец — он мог бы купить один хоть завтра. Даже со всеми безумными тратами Кавеха — кисти, краски, чернила, пергамент, зеркальная бумага, грифели разной мягкости, акварель, случайная безделушка, — аль-Хайтам мог бы купить себе дворец и жить в нём.

Он не говорит ничего.

Пытается завоевать твою благосклонность. Умный мальчик.

Аль-Хайтам почти смеётся над этой идеей аль-Ахмара. Кавех? Завоевать его благосклонность? Ему никогда не хотелось этого — в этом была прелесть их отношений. Неустойчивые, они соблюдали золотое правило: им не нужно было ничего друг у друга заслуживать. И особенно благосклонности.

— Если это мой дворец, — говорит аль-Хайтам, — то тогда у тебя обязательно должны быть свои комнаты, иначе ты закончишь там же, где мы начали.

— О, нет.

— Второй раз искать тебя на улице я не собираюсь. Лучше перестраховаться.

Лицо Кавеха становится чуть мягче — растушевка, стесанные углы, — и он раздражённо вздыхает.

— Тогда я добавлю и мастерскую.

— В подвале.

— С ума сошел? На верхних этажах. Я выделю себе целый этаж.

— Это мой дворец, и я не настроен слушать топот, когда тебя беспокойная муза ошеломит по затылку.

Кавех цокает языком. Кажется, ему становится легче. Он вновь гладит бумагу.

— Ты должен увидеть, как я построю этот дворец.

Давай не будем грустными — нам это не к лицу.

Давай поговорим о нашей первой встрече, о последней, о первой на Базаре, когда мы изменились.

Давай побудем вдали от этого неясного и необратимого.

— На мои, конечно же, деньги, — произносит аль-Хайтам вместо чего-то сентиментального, потому что он уверен: Кавех поймёт. Он всегда, зараза такая, понимает что-то, что ещё остальным неведомо. — Фантастика.

— Тебе понравится, — обещает Кавех драматично и прикладывает ладонь к груди.

Аль-Хайтам не говорит мне уже не нравится всё, потому что на самом деле — на самом деле он доволен.

///

Дни превращаются в неделю. Неделя перерастает в месяц. Встречи-посиделки уменьшаются во времени, а аль-Ахмар всё чаще выходит побеседовать.

Кавех всегда отворачивается, как будто иначе ему придётся кого-то убить. Как будто ему невыносимо и сложно, хотя, может, так и есть.

— Он не сдается без боя, — повторяет Нахида беспрекословно и неумолимо. Её слова глупость, конечно, но аль-Хайтам слегка верит в её веру. — Уходи, аль-Ахмар.

Вечерами выплетают завитки разговоры — или ночью, когда они кажутся лишь фантомами, а не реальными людьми — или на рассвете, когда сон бросает их и уходит в головы других людей, и Кавех ложится на пол, забирается на подоконник, сворачивается в кресле, прислоняется к стене, облокачивается на балконные балки, и говорит.

— ...и под потолком будет карта созвездий, знаешь, соединённая, и я сделаю так, чтобы лунный свет усилял естественную яркость краски. О, возможно, рисунок будет на полу, невидимыми чернилами, ты слышал про них? Ну, настоящая находка…

— ...сад внутри дворца, что думаешь? О, да у тебя нет вкуса, у тебя нет видения, понимания таких неоднозначных решений. Смотри, здесь будет сад, да, первый этаж, гостевой, с кухнями и столовой, и…

— ...не знаю, этот проект сводит меня с ума, он хуже, чем Алькасар-сарай. Возможно, потолок будет раздвижной, чтобы можно было впускать свет, но только по центру. Проблема, как механизм запрятать в стены…

— ...ты не собираешься умереть, не так ли? Ты мне однажды задолжал две тысячи моры, помнишь? Ну, вот. Пока не выплатишь долг — я запрещаю с таким позором умирать, потому что…

— ...расскажи мне, как ты вообще ухитрился в те годы поцапаться с самым безобидным даршаном в Академии, ты у них что, свитки украл? О, да ладно, ты серьёзно! Ладно, немножко менее скучный…

— ...иногда я просыпаюсь, Хайтам, и вижу тебя у окна. Да, я уже понял, что ты не помнишь. У тебя всегда этот взгляд. Не твои глаза. Не закатывай их сейчас вообще, я тоже не в восторге, мне в туалет неудобно ходить после таких поворотов. И когда ты… нет-нет, послушай, давай, сядь, я потом посуду помою. И каждый раз, когда я вижу тебя таким по ночам, я чувствую себя так, словно уже потерял тебя, и это…

— ...я захотел тебя поцеловать только уже в конце нашей учебы, потому что ты не затыкался. Да, я помню, что мы целовались, спасибо, это ты умираешь и не вспоминаешь, а не… я не знаю, нет, я не расстроен. Нет. Я не знаю. Послушай меня, нет, я захотел тебя поцеловать иначе. Хм? О, ну объяснение будет сложным и неясным для такого обыденного человека, как ты и… не учи меня семантике…

— ...пожалуйста, когда ты вздумаешь уйти, скажи мне об этом. Что? Да, я знаю, я почувствую, но всё-таки может быть… нет, Хайтам, я не сошел с ума. Нет, спасибо я обойдусь без целебной настойки Дори, она вообще скорее всего тебе всё продала отравленное. Давай не винить её. Да-да, она оскорбила тебя, такого умного и красивого. Но если ты мне скажешь, может, я смогу удержать тебя…

— ...ты знаешь это стихотворение? И смерть была не властна надо мной, покуда пелись песни и вилась любовь. Ой, да ладно! Что значит нет рифмы, ты дурак? Смысл не в рифме. Я знаю, да, у тебя степень по ритмографике среднесумеркой поэзии, о, глупец, ты её не осмысляешь вообще…

А потом аль-Хайтам теряет сознание однажды на их вечерних посиделках-поминках по живому. Просто так — без излишнего драматизма или взмахов руками. Беззвучно — его глаза закрываются, и он падает в чьи-то сильные руки. Запах стружки и свежего пергамента.

Он стоит в оазисе, мерцающем как перламутр. Перед ним стоит королева не его сердца — рыжие волосы, венец из падисар, улыбка маленькая и добрая, — и аль-Хайтам знает её.

— Когда я умирала, ты поглотил часть меня, не так ли? — спрашивает она так, словно они уже вели какой-то разговор и его нужно продолжить.

Аль-Хайтам качает головой. Он не помнит, чтобы поглощал стружку души — чтобы хоть песчинка попала в его душу.

— Ты не настоящая, — говорит он, и что-то болит в нём от этих слов. — Всё это происходит в моей голове. Даже если я поглотил часть твоей души — это никогда бы не добралось до меня, аль-Хайтама. Ты ошибаешься.

— Мне жаль, — говорит она, богиня цветов и богиня горя (только для него), — что мне пришлось уйти.

— Ты сделала то, что было необходимо.

— Да. А после ты пошел и убил себя.

Аль-Хайтам этого не помнит. Дешрет тоже этого не помнит. Они вдвоём барахтаются в теле, что принадлежало им — не принадлежало никому.

— Я любил тебя, — говорит аль-Хайтам, помня это чувство, отраженное от тьмы. — Я вижу тебя иногда. На Базаре. Ты выглядишь гораздо спокойнее и свободнее. Тебя всё так же любят люди.

— Ты поглотил частичку меня, и она умирает, — она протягивает руку, и её пальцы холодны. — Но, мой милый, куда же уходят боги после смерти?

Аль-Хайтам открывает глаза и из его рта льётся кровь. Он давится ей, как водой, словно шел ко дну и захлебнулся. Она на вкус как соль, как поцелуй последний.

— Хайтам, эй, давай же, — шепчет Кавех, и его голос сломан поперек и вдоль, и у него влажные ресницы, и лицо — искажение страданием. — Ты что надумал тут, мы как будем тут всё оттирать, ну ты подумай, придурок, как мы…

Он опускает голову, словно его отрезало от мира. Дрожь ставит его на колени, и его плечи — смех какой — прижимаются к ушам. Его бьёт судорога за судорогой.

Аль-Хайтам знает, что он плачет. У него нет сил утешать его. Он не знает, что может сказать, чтобы слова были правдой — это факты, но как же они бесполезны перед лицом безнадёжности горя.

— Я жив, — вот и всё, что он находит в своем сердце.

Кавех вскидывает голову. Он сердит не потому, что его что-то злит, но потому, что иначе он сойдёт с ума.

— Я вижу! — повышает он голос. — Я вижу, что ты жив! Я наблюдаю за тем, как ты умираешь! Неблагодарный ты придурок!

Сайно выглядит бледным и расстроенным. Ему не идёт это выражение лица — как будто краски приглушили и выжгли.

Аль-Хайтам сжимает ладонь Кавеха, горячую и влажную, в своей. Тот качает головой. Набирает воздуха в лёгкие — попытка контроля — и резко выдыхает.

— Нахида, — зовёт аль-Хайтам, — сколько вообще богов собирается арендовать моё тело в качестве временного места жительства?

Тигнари стонет, и его уши смешно топорщатся.

— Кого ты ещё в себя притащил? — требует он разочарованно, и выбор слов такой нелепый, что Кавех фыркает. Влажный, на грани с икотой звук. — Нет, нам было достаточно безумного короля, кто ещё? И принесите ему тряпку.

Дэхья кивает и её шаги прослеживаются до кухни. Не дай Селестия она притащит тряпку, которой они посуду вытирают.

— Нахида, ты видишь только другого меня внутри? — переформулировав вопрос, спрашивает аль-Хайтам. Нахида сразу кивает. — Значит, я себе её придумал.

— Её? — Сайно склоняет голову набок, но по его лицу видно — ответ ему не нужен.

— Богиня цветов, — аль-Хайтам морщится. Кавех вздыхает, поглаживая большим пальцем ключицу. Он всё ещё дышит с этим странным надрывом.

— Лежи, — приказывает он. — Дэхья, серьёзно? Тряпка, которой мы посуду вытираем?

— Ну, я здесь не живу, так что либо это, либо сам иди искать.

Кавех так и делает. Он встаёт с крошечным колебанием — взгляд из-под опущенных ресниц, — и уходит куда-то в свою комнату. Все решают мудро не думать о том, что ему нужно взять себя в руки.

— Скажите мне, что вы придумали какой-то план, — просит аль-Хайтам, и Нахида гладит его по щеке. Он ненавидит это чувство безнадёжности, потому что его невозможно взять под контроль.

— Ты, — мягким и звонким голосом произносит она, занося меч над его головой. — Наш лучший план — это ты, аль-Хайтам. Мы можем лишь ждать.

— Ждать, когда я умру?

— Вполне вероятно, — неохотно произносит Сайно. — Но я вижу один несравненный плюс, — он разводит руками, — если ты умрёшь, я смогу ударить его по лицу без того, чтобы ты после этого жаловался.

Повисает оглушительная тишина, и аль-Хайтам глубоко вздыхает. Проводит языком по губам. Кровь уже засыхает.

— У тебя, — говорит он, — ужасное чувство юмора.

Потом в гостиную возвращается Кавех, и они — вновь, не сговариваясь, — не обсуждают, насколько он расстроен.

///

Если так посмотреть, это было лишь вопросом времени — они тянулись друг к другу, отталкиваясь, все эти годы, — но аль-Хайтам всё равно удивляется, когда Кавех тем вечером обхватывает его лицо ладонями, вглядывается пытливо и целует.

Аль-Хайтам обхватывает его ладонями, выделяя это чувство — он скучал по ощущению Кавеха так близко. Он забирается ему на колени, склоняясь ниже, и ночь укрывает их бархатом.

— Ты король моего сердца, — рычит Кавех, кусая его за шею, и аль-Хайтам позволяет ему всё. — Ты можешь править мной. Я сделаю всё для тебя. Я всегда найду тебя. Только попробуй что-то выкинуть.

— Кавех, — выдыхает он, хватая его за плечи, и это реально — они реальны.

Трогать, царапать кожу, впиваться пальцами в бёдра. В его прикосновениях — отчаянная, рьяная нежность. Она оставляет следы, за которые аль-Хайтам может быть неохотно благодарен.

Они целуются беспорядочно, с зубами-укусами, преходящими в извинения-прикосновения, и мир кажется легче. Аль-Ахмар молчит, пораженный, по всей видимости, Кавехом.

Да, думает аль-Хайтам, когда пальцы Кавеха смыкаются на его горле, и их взгляды сталкиваются, он всегда поражает тебя. Взгляд Кавеха тёмный, и он мог бы быть богом — ему бы пошёл венец, аль-Хайтам бы посадил его на трон и отдал бы ему преданность.

Через целую вечность они падают на кровать — скрип-всхлип, испорченные простыни, — и Кавех утыкается носом аль-Хайтаму в шею. Дышит быстро-быстро. Напоминает дни их юности. Напоминает главное сокровище всего мира — это единение, невозможное к разрыву.

— Почему мы не сделали этого раньше? — шепчет Кавех так, словно вокруг них буря, словно они разделяют секрет. Это — маленькая тайна в колыбели ночи.

Аль-Хайтам открывает глаза, и лицо Кавеха нечёткое. Смотреть на него через вуаль бархатного мрака — всё равно, что смотреть на брокенский призрак.

Он знает, о чем Кавех спрашивает на самом деле.

Почему мы потеряли так много времени? Что с нами случилось?

— Потому что, — аль-Хайтам тоже говорит шёпотом, хотя это кажется нелепым.

Ты презирал меня, а я презирал тебя.

Время — любопытство и непроложенные дороги, — должно было вести нас сюда.

— Настоящий академик, — Кавех дразнится, но он понимает. — Ты думаешь мы бы не справились?

Аль-Хайтам вспоминает, как каждый драматичный жест Кавеха приводил его в состояние раздражённого изумления. Как ему хотелось дать пощёчину и закричать — что ты делаешь, на что ты тратишь свой талант? Он шумел, он заставлял людей говорить о себе, он творил сплошные глупости — стежки истории, переплёт гениального и невозможного, — и аль-Хайтам не понимал его.

— Нет, — он целует костяшки пальцев Кавеха и ждёт, пока тот наворчится вволю. — Я думаю, нет.

— Мы справляемся сейчас, — сдается Кавех, и его ладонь ложится аль-Хайтаму на грудь. Тепло кожи на коже. — А всё потому, что я гораздо романтичнее тебя.

— Чем бы дитя не тешилось, — мягко отвечает аль-Хайтам.

И когда они засыпают, ему гораздо легче смотреть на муки своего народа. Он вернётся к своему миру — туда, где Кавех толкает его и хохочет, туда, где у Сайно нет приличий, а Нахида делится лишь маленькими загадками, но никогда правдой.

///

Пустыня была не всем, что ему когда-то подчинялось. Когда-то они возвели дворец в землях, где были песчаные отмели, реки и пышная зелень.

— Тебя нельзя оставлять самого по себе, — журила богиня цветов, и аль-Ахмар целовал её в центр ладони, не говоря пока ты со мной, я никогда не буду один.

Там, где оазис перетекал в пустыню, была одна смерть, одно безумие и одно горе. Между безумием и человечностью был один дворец, один архитектор и одна любовь.

///

мир запомнит меня

Кожа Кавеха на вкус как что-то обыденное, но его мягкие, скулящие звуки — что-то за пределами божественного.

— Карма — это ты, — говорит аль-Хайтам однажды, когда Кавех кладет голову ему на колени.

— Почему мне кажется, что это должно быть что-то очень романтичное? — бормочет Кавех. Рисует узоры на лодыжке аль-Хайтама. Щекотно. — Но я абсолютно точно не понимаю, что ты несёшь. Ты даже базовые жесты превращаешь в какой-то фарс, думая, что ты такой умный.

— Это комплимент. Я напишу тебе эссе на эту тему.

— М, — мурлычет Кавех и трётся щекой о его колено. — Ты придурок. Всё превращаешь в исследование.

Аль-Ахмар кричит в его голове, но голос Кавеха, даже простой шепот, перекрывает любое оскорбление и идею о убийстве. В такие моменты легко не гадать, кем он является, а кем — нет.

— Мы точно не можем изгнать эту гнилую часть меня куда-нибудь прочь? — интересуется аль-Хайтам, когда на выходных Нахида и Сайно заходят проверить обстановку.

Дэхья вернулась в пустыню. Ей написала Кандакия. Работа, извинилась Дэхья, но она выглядела счастливой и довольной.

— Мы могли бы обратиться к богине Фонтейна, если бы вас действительно было двое, и она провела бы суд правды, — Нахида пожимает плечами. — Но проблема в том, что вас двое, и ты один.

— Проблема вагонетки, — бормочет Сайно. Его больше интересуют пирожные из лотоса кальпалата. Их вчера приготовил Кавех. — Мы можем просто убить тебя, и тогда не будет ни бога, ни тебя.

— Мы не убиваем Хайтама, — опасным тоном произносит Кавех. Предупреждает. — Мне негде будет жить.

— Ты заправил кровать? — осведомляется аль-Хайтам, и Кавех смотрит на него пустым взглядом. — Нет? Печально.

— Возможно, нам нужен обряд экзорцизма. Аль-Ахмар похож на крысу, — задумчиво говорит Сайно, и это — самое нелепое и точное, что он говорил за всю свою жизнь.

— Аль-Хайтам тоже, — без стыда и совести делится идеями Кавех, — так что мы, возможно, изгоним их обоих. И я опять же останусь без квартиры.

— Возможно, аль-Хайтам должен просто сам прогнать его, — беззаботно произносит Нахида. — Или принять. Пока что аль-Хайтам умирает, а аль-Ахмар процветает.

— Ты умна, маленькая богиня, — говорит аль-Ахмар, и Кавех резко и некрасиво ему улыбается. — Но он даже не способен разделить более якобы свои части личности и мои.

Сайно смотрит на них равнодушно. Его руки сложены на груди, а пальцы вцепляются в предплечья.

— Ты похож на придурка, — и Кавех бьёт его полотенцем по плечу. — Даже больше чем Хайтам. У тебя друзей нет? Иди мучай кого-то ещё. Подальше от нас.

Аль-Хайтам чувствует эту волну гнева — алчность напополам с возмущение божественным, — и тянет аль-Ахмара обратно. У него нет плоти, у него даже нет фантома — лишь колебание эмоций, за которое он яростно цепляется.

Не трогай его.

Он должен проявлять больше…

Тебе он ничего не должен. Мне он должен жизнь, а тебе — ничего и никогда.

Кавех перебрасывает полотенце через плечо и его взгляд пышет самодовольством. Изгиб губ в ухмылке, яркой в вызове, брошенном богу. Аль-Хайтам поднимает голову и говорит:

— Ещё раз ударишь меня грязной тряпкой, и я тебя выселю на балкон.

///

Плакал ли бог горя, потеряв возлюбленную?

Аль-Хайтам чувствует, что нет.

///

— Итак, — медленно произносит Сайно, когда они выбираются на рынок, а вокруг накрапывает дождик, — я заметил у Кавеха на ключице нечто крайне занятное.

Аль-Хайтам бросает на него взгляд поверх книжки о сравнительной типологии шести диалектов.

— Передам ему быть аккуратнее и не биться о стены по ночам, — вежливо отвечает он. — И не лезь.

— Я просто обеспокоен здоровьем дорогого друга, — серьёзно отвечает Сайно, и, Селестия видит, ему действительно нужно научиться лгать.

— Я могу тебе ещё один синяк показать, но на себе. Интересует?

Мгновенно наступает встревоженная тишина. Аль-Хайтам успевает прочесть и в результате психолингвистического анализа удалось установить… когда Сайно небрежно бросает:

— Тебе бы тоже не биться о стены по ночам. Вместе с Кавехом.

— Сайно, — аль-Хайтам трёт лоб, — ты же понимаешь, что моё уважение к тебе прямо пропорционально каждому слову, которое порождает твой рот?

— Вполне, — весело отзывается Сайно. — В этом и прелесть.

///

Кавех шепчет:

— Ты так бесишь, что я мог бы ненавидеть тебя, если бы не маленький нюанс.

И аль-Хайтам хочет притвориться, что спит, потому что нюансы — это не про него.

— Ты тоже меня бесишь, — говорит он, и Кавех улыбается. — Нечем тут гордиться.

— Конечно, — послушно соглашается тот. Закрывает глаза. Размытые пятна света — на его щеках. — Как скажешь.

(аль-Хайтам тоже мог бы его ненавидеть, если бы не было слишком поздно для этого чувства)

///

Аль-Хайтам сбегает из дома, потому что смотреть на шестнадцать стен больше нет сил. Его прозвали безумным не просто так — он никогда не впечатлялся от прозвища, но что есть то есть, — и он сбегает через окно, пока Кавех спит в комнате. Завернувшись в одеяло, он похож на сморщенную шаурму.

В Академии он сразу приступает к решению проблем. Уходит с головой. Как оказалось, Сайно наглым образом умолчал, что формы для диссертаций бакалавриата, диссертаций в журналы смежных сфер и диссертаций магистратуры изменились сразу по ряду параметров.

— Вы не можете, — говорит он, постукивая по столу, — вручную заполнять бланк и черкать на нём. Рано или поздно это прошло бы через меня.

— Ты болел, великий мудрец, — несчастно бормочет… кто-то. Аль-Хайтам не помнит этого лица. Что поделать — политический кризис приводит к беспорядкам и текучке кадрового состава.

— Временно исполняющий его обязанности. И то, что я болею, не значит, что можно наплевать на правила. Исправляйте. И принесите мне все отчёты на подпись, которые генерал махаматра не забирал у вас в течение последних полутора месяцев.

Он уходит под вздохи и бормотания ну приехали, начинай с начала, пока его на перерезе не ловит студент. Вот в чем анекдот: студенты младших курсов старательно обходят его по дуге. За пять лет аль-Хайтам наложил вето на использование любой своей работы в качестве источника.

— Господин великий мудрец, — студент быстро тараторит и разрывается между поклоном — зачем — и вежливым кивком.

— Временно исполняющий обязанности, — рассеянно поправляет аль-Хайтам. — В чем дело?

— Я из даршана Хараватат, — говорит безымянный храбрый студент, — и я пишу научную работу о сложностях перевода идиом с языка Дахри.

Аль-Хайтам хмурится. Перебирает в памяти все знакомые лица — в конце концов, его альма-матер всегда остаётся объектом пристального внимания.

— Вежливо было бы представиться.

— Ой! Да, я Джавахир, второй курс психолингвистики и переводоведение. Мой руководитель сказал, что вы писали статьи о руническом письме Дахри и посоветовал обратиться к вам за советом.

Обратиться за чем?

Аль-Хайтам созерцает Джавахира ровно десять секунд — достаточно, чтобы мальчик занервничал, недостаточно, чтобы осмыслить эту идею.

— Я не даю разрешения на использование своих работ в качестве источника литературы ни в одной из научных работ, включая исследовательские, — в итоге произносит аль-Хайтам.

— Нет-нет, — он качает головой, — я не хочу использовать ваши наработки, великий мудрец. Я хотел спросить о метатропах и идиомах. Вы упоминали их наличие практически в любом типе дискурса языка Дахри, но не углублялись.

Селестия, мальчик серьёзно бесстрашный. Аль-Хайтам вздыхает. Он не любит давать советы, потому что им редко кто-то следует. Но это его даршан, а мальчик, кажется, пишет неплохую работу — судя по упрощенному названию, — так что аль-Хайтам чувствует себя ужасно щедрым.

— Тебе лучше всего провести сопоставительный анализ, — он складывает руки на груди. — Во времена расцвета королевства они повсеместно использовали не только руническое письмо, за счёт расположения восьми школ лингвистики на территории Пандоры. Проанализируй, выдели ключевых авторов нужной эпохи и выясни, какие идиомы они использовали как авторы, как ораторы и политические деятели. То же самое касается метатроп, но здесь тебе нужно прочесть лекционный материал об операционных и контекстуальрых метатропах главным образом.

Джавахир записывает всё в блокнот лихорадочно и быстро. Аль-Хайтам не собирается повторять всё по сто раз — он вообще не собирается больше кому-то давать советы. Ради всей Семёрки, у них есть научные консультанты.

— Спасибо, — горячо произносит Джавахир, когда аль-Хайтам заканчивает перечислять авторов и книги. — Я могу указать вас как-то в своей работе?

— Нет, — сразу ужасается аль-Хайтам, — иначе у моего кабинета появится десять таких же студентов. Всё, я дал тебе советы, иди занимайся. И правильно заполняй отчетную документацию, — добавляет аль-Хайтам на всякий случай.

Стоит студенту — ужасающе долгие благодарственные речи, — уйти, как аль-Ахмар произносит:

Откуда ты всё это знаешь?

Что, блять, за идиотский вопрос.

В отличие от тебя я закончил эту Академию с отличием, хотя с математикой были проблемы.

Аль-Ахмар находится в состоянии близком к нервному срыву. Спасибо за маленькие перерывы в криках.

Ему удается провести в Академии ещё три часа, решая вопросы с финансированием и перенаправлением средств из даршана Амурта в Спантамад. Потом дверь распахивается.

— Не хлопай дверью, Сайно, — не поднимая головы, просит аль-Хайтам. — Это не соответствует твоему статусу.

— Когда я тебя протащу за шкирку по коридорам Академии, это тоже не будет соответствовать моему статусу, — цедит Сайно. Злобный, он большими шагами подходит к столу. — Ты идёшь домой.

— М, — аль-Хайтам всё ещё смотрит на пергамент. Орфографические ошибки в диссертации выпускника — это недопустимо. Он черкает прямо на пергаменте. — Нет.

— Я тебя не спрашиваю. Я ставлю перед фактом. Кавех свернёт тебе шею.

— Он помыл посуду и заплатил по счетам в своем баре? Нет? Тогда пусть попробует.

Сайно — нудение над ухом, сцеженный яд в словах и громкое фырчание, — выгоняет его с рабочего места через двадцать шесть минут. Когда кто-то из учёных пытается подойти к аль-Хайтаму, Сайно смотрит на него ледяным взглядом.

— Великий мудрец занят, — сообщает он ровным голосом.

— Временно исполняющий обязанности.

— Твоих комментариев никто не просил. Шагай, — шипит Сайно сердито, и аль-Хайтам закатывает глаза.

Уже дома их встречает Кавех. Цокнув языком, он мятежно говорит:

— Я засыпаю один раз, а ты удираешь через окно. У тебя нет приличий.

Аль-Хайтам разувается. Кавех продолжает бушевать. Это почти смешно — его гневные речи воспринимаются больше как фоновый шум, нежели как страшное раздражение под рёбрами.

— Ты мог бы оставить хотя бы записку. Дорогой сосед, я ударился в сентиментальность и ушел в Академию. Нет, я просыпаюсь, а дома пусто, окно открыто. Тебя могли… — тут Кавех замолкает. — Ладно, похитить не могли точно. Ты бы довёл любого похитителя до нервного срыва.

— Прямо сейчас ты доводишь меня до нервного срыва, — делится аль-Хайтам. — Где Нахида? Мне нужно поговорить с ней.

— Она Архонтка, — напоминает Сайно лениво. — У неё есть дела.

— Она нужна мне сегодня, — аль-Хайтам качает головой.

Последние дни он думал над тем, что ему вскользь рассказывала Люмин — о бескрайности подсознания, о ловушках снов, об ответах, которые хранит человеческий разум, забывая их где-то в пыльных углах.

Они уже обсуждали, что стирание воспоминаний — не вариант.

Ты, сказала Нахида, слишком упрямый.

Упёртый, поправил Кавех и улыбнулся.

Да. Ты потеряешь себя. Или бессознательно запрячешь семена воспоминаний, а потом вспомнишь, и это вновь сведёт тебя с ума. Я не буду так рисковать.

Но, может быть, есть возможность оборвать связь — отрезать, запереть в уголке разума, изолировать гнилую часть души.

Сайно возвращается в Академию — с предложением вежливым оставить верёвки (Кавех сразу заинтересовывается), — и они проводят остаток дня в коробке из стен. Кавех пьет вино. Капли падают на черновики чертежа, и аль-Хайтам размышляет, как можно так обращаться с бумагой.

Нахида появляется вечером. Касается своими мыслями его, не перейдя даже через порог. Аль-Ахмар поднимается, как песчаная буря, как пощёчина ветра — раскат голоса в грудной клетке, оглушительный звук звоном в ушах, — и Кавех кладет свою ладонь ему между лопаток. Деликатность поддержки.

— Извиняюсь, — Нахида вздыхает. Она выглядит виноватой, и её разум — шалфей и лесные травы, — отступает. Аль-Ахмар рычит в глубине на неё. — Я подумала, что, может, он стал спокойнее.

ПРЕДАТЕЛЬНИЦА

Аль-Хайтам склоняет голову. Обдумывает варианты ответа, который звучали бы близко к правде.

— Не совсем, — он потирает жилку на шее. Последние дни помогает чувствовать своё сердцебиение. — Больше ощущается, словно он копит силы.

— Для чего?

— Не уверен. Скорее всего, чтобы вытолкнуть меня из тела.

Ладонь Кавеха исчезает, оставляя шлейф прохлады и потери. Он скрывается на кухне. Аль-Хайтам знает, что Кавеху становится сложнее осознавать, насколько хрупким оказывается время.

— Я хотел попросить тебя просеять мои воспоминания, — говорит аль-Хайтам, когда Сайно — нахал и беспредельщик, — залезает в окно, а Нахида заслуживает долгий доклад о состоянии дел в Академии.

— Просеять воспоминания, — повторяет Нахида.

Аль-Хайтам кивает и разворачивается к шкафам, чтобы сделать чай. Временами он ощущает, как что-то касается его разума. Изнутри — не извне. Словно аль-Ахмар впитывает движение мускулов, наклон головы, поджатие губ, вздохи. Потеря себя.

Тебе не удастся скопировать меня. Они поймут.

Единственный, кто понял бы — это твой сосед.

О нём тебе нужно особенно беспокоиться. Он убьет тебя, если я уйду.

Аль-Хайтам чувствует мерцание пренебрежительного фырканья. Недооценивать Кавеха — обрекать себя на падение с огромной высоты.

— Ты могла бы поискать самые его уязвимые места, — аль-Хайтам открывает шкафчик и хмурится.

На полке стоит белая кружка. Его любимая кружка, из которой он раньше пил чай. Там плавает загадочная жизнь. Там стоит кисть.

— Кавех, — зовёт аль-Хайтам спокойно, — ты мне не мог бы пояснить, почему в моей кружке с чаем я нахожу твои кисти для акварели и плесень?

Нахида мягко смеётся. Её взгляд мерцает рассеянным и малахитовым.

— Я забыл её помыть, — беспечно отзывается Кавех.

— Ты не совсем понял, о чем я тебя спрашиваю. Почему в моей кружке, где я вижу чай, я вдобавок вижу кисть и плесень.

— Не моя вина вообще-то! Ты бросил её в гостиной и исчез в Порт-Ормосе, а я спутал её с…

— Ты спутал мою кружку для чая со стаканчиком, в котором моешь кисти. И не вымыл её.

— Я забыл. Дел было много, ты начал слегка сходить с ума, не до кружек было!

— Кавех, она тут стоит несколько месяцев?

В ответ — пожимание плечами. Уголок его губ искривлен слегка — видимый знак веселья, которое доставляет Кавеху огромное удовольствие. Нахида наблюдает за ними с безмятежностью богини.

— Ты её помоешь, — решает аль-Хайтам, — и купишь мне новую.

— Зачем тебе две кружки для чая!

— Чтобы ты спросил. Ты живёшь в моем доме, будь добр соблюдать хоть какие-то приличия.

— Поговорим о приличиях, ну, конечно, — Кавех фыркает. — Ты…

— Добрый вечер, — Тигнари проталкивается на кухню, — вы всё ещё спорите, значит, мир в том же нормальном состоянии. Сайно, мне скоро возвращаться в лес. Я и бегаю туда-сюда последние недели, но так не может долго продолжаться.

Спор затухает углями. Аль-Хайтам делает себе и Нахиде чай — и игнорирует эй, а где мой чай! от Кавеха, — а потом вспоминает занимательный эпизод в Академии.

— Сегодня у меня просил совета студент.

— Что ты сделал с беднягой? — сразу интересуется Кавех. Вгрызается зубами в персик зайтун.

— Съел. Что я, по-твоему, мог с ним сделать? Убить?

— Ну, зная тебя… — Кавех делает вид, что раздумывает над серьёзным вопросом, и Сайно со вздохом вмешивается.

— Насколько я понял, Хайтам дал дельный совет, что уже само по себе пугающе. Пока я его искал, студенты говорили.

— Ты не соблюдаешь приличия со студентами, — Кавех причмокавает, и сок стекает по ребру его ладони. — Не ври.

Переключение происходит с тошнотворным рывком.

— Он был крайне вежлив с кем-то столь неподобающим. Разъяснил детали. Признаться, даже я был поражен знаниями, которыми новый я обладает.

— Убирайся, — рычит Кавех, и его плечи вздымаются. Если бы можно было бросаться через стол и убивать, не убивая, Кавех стал бы мастером. — Убирайся сейчас же.

— Маленькая богиня, — аль-Ахмар смотрит на Нахиду, и та встречает его взгляд без страха и сомнений. Склоняет голову — не уважение, но внимание. — Что бы вы не попробовали, я никуда не уйду.

— Правда? — её голос — это капель, это звук ручья, это птичья трель, и аль-Ахмар хмурится.

Она была слабой и маленькой богиней. Не просила ничего для себя. Ткала себе сны, в которых блуждала столетиями. Дети — её спасительные корабли. Но время омыло её лицо и научило быть добрее и эгоистичнее к себе.

Она забыла её. Нашу дорогую подругу, богиню, что дала Сумеру всё.

Как ты её помнишь?

Потому что я пришел из времени, когда она была жива. Я спал, когда она отняла у всего мира её.

Вежливый разговор с аль-Ахмаром — это всегда нечто запредельное, почти невозможное.

— Я думаю, ты пытаешься оценивать аль-Хайтама как обычного человека, — говорит Нахида безмятежно. — Но он предугадал то, как работает терминал Акаши, украл капсулу под носом у мудрецов и обманул главного лжеца Сумеру, которым был Азар. Аль-Ахмар, — её взгляд сосредотачивается на них, и это похоже на рывок — на вырывание сорняка из земли, но этот сорняк — ты сам. — Ты бы никогда такого не придумал.

Аль-Хайтам вгрызается мыслями в бога, которым был и которым никогда не был, и хватается за голову. Единственным плюсом всего этого кошмара он может назвать отсутствие постоянных мигреней — они, кажется, решили не занимать жилплощадь его тела и дать ему передышку.

— Самое интересное, — задумчиво гудит Тигнари, — что вы даже двигаетесь теперь одинаково. Вот же бесславный ублюдок.

— Я быстро учусь, — рассеянно говорит аль-Хайтам, — поэтому я… меня от меня сложно отличить.

— И ты склонен говорить о вас как о едином организме чаще после этих приступов, — Сайно складывает руки на груди. — Скажи мне, как ты себя чувствуешь?

Мысль, что Сайно может переживать — абсолютный ночной кошмар. До того, как они начали доверять друг другу, они едва ли выносили пять минут вместе.

— Как человек на грани смерти, — аль-Хайтам трёт висок. — Иногда я отхожу в сторону. Сложно держать контроль, когда сражаешься сам с собой.

Мягкий и сочувствующий звук согласия. Нахида улыбается ему одними уголками губ, будто они делят страшный секрет.

Ты прошла через похожее горе.

— Мне его легко отличать, — раздражённо говорит Кавех. — Я знаю, как выглядит аль-Хайтам. Каждый раз, когда этот подонок заходит поболтать, я узнаю его.

— Кто, если не ты? — без юмора шутит аль-Хайтам, и это похоже на признание.

Это похоже на сдачу в плен. На ощущение любви. На страх перед прыжком с огромной высоты.

Кавех одаривает его невпечатленным взглядом и доедает несчастный персик.

— Именно. Кто, если не я?

Они замолкают. За окном ещё светло. Кто-то проходит внизу, громко жалуясь на удобрения. Раздается смех. Обыденные мелочи. В доме напротив появляется сосед. Развешивает простыни. Останавливается. Поправляет горшок. Его губы чуть приоткрыты — неслышимая песня. Потом он прислоняется к стене и раскуривает самокрутку. Дым густой и ползет медленно вверх.

— Пойдем, — говорит аль-Хайтам, и Кавех смотрит на него, не отрываясь. — Нахида.

///

Они решают, что во избежание лишних травм аль-Хайтам ляжет на диван, а Нахида присядет на его краешек.

— Будет больно, — предупреждает она нежным голосом. — Я буду прорываться через бога.

— Ты справишься, — в этом аль-Хайтам не сомневается.

Кавех сжимает его ладонь.

— Не вздумай блевать кровью, — говорит он строго, но у его лица есть это мягкое искривление — тревога и горе, — и аль-Хайтам закатывает глаза.

— Всё для тебя, — отвечает он.

— В случае чего, я откачаю, — бодро добавляет Тигнари, — а Сайно вырубит божка с три вершка.

— Что за выражения, — бормочет аль-Хайтам и слышит хихиканье Нахиды.

Потом они закрывают глаза.

Ослепительная боль наступает сразу. Без предупреждения — как будто раскаленные иглы вонзаются во всё тело. Аль-Ахмар сходит с ума, и звук его голоса никогда не казался таким ужасным.

Все слова звучат на обратной перемотке.

— Сосредоточься на мне, — пёрышко шёпота касается его разума, и аль-Хайтам думает о Нахиде. О её упрямстве. О мудрости, спрятанной в раскрытых ладонях. О мелодии, что звучит в храме Сурастаны и баюкает в печали. О богине, поделившейся с ним верой. Она желала мелочей, научившись не желать вообще ничего. — Молодец, аль-Хайтам.

Нахида падает в его сознание. Они падают вместе. Темнота смыкается над ними. Размыкается, как туча — в разрезе молнией. И потом наступает оглушительная тишина. Боль истрачивает саму себя.

— Твое сознание полно зелени, — говорит Нахида мягко. Аль-Хайтам оглядывается по сторонам.

Он никогда не представлял свое подсознание и сознание как бесконечные холмы. В центре растет дерево. Снаружи листья зелёные, а внутри — поцелованы серебром. Аль-Хайтам испытывает желание сесть в корнях и думать, думать, думать над мироустройством. Здесь нет неба — здесь есть ленты блестящих перламутром рек над головой, с которых вниз не срывается ни капли, и летающие бумажные журавли. Многие из них развоплощаются, превращаясь в мотыльков, и аль-Хайтам думает, что так выглядят идеи.

Здесь есть ручьи, впадающие в реки, но вода течет в обратном направлении — и из неё вырываются капли, поднимаясь наверх. Они похожи на пули. На пузырьки.

Здесь нет начала. Здесь нет конца.

— Я думал, что это место будет больше напоминать библиотеку, — задумчиво говорит аль-Хайтам, и Нахида улыбается.

— Ты всегда думаешь, что знаешь себя лучше всех, — она идёт к реке, и трава приминается под её ногами, — но глубинные вещи всегда будут от тебя сокрыты.

Аль-Хайтам бросает последний взгляд на дерево, шумящее так близко. Следует за Нахидой — долгий путь к памяти.

— Просеивать воспоминания нелегко, — говорит она, садясь на колени у реки. — И, скажу тебе честно, я не думаю, что мы найдем слабое место в вашей связи. Или в нём самом.

— Тогда зачем мы здесь? — аль-Хайтам редко чувствует себя сбитым с толку. Это раздражает — не знать и не иметь возможности узнать, потому что слишком поздно.

— Для тебя, — просто отвечает Нахида.

Она опускает ладони в воду, и аль-Хайтам чувствует себя так, словно кто-то ведёт пальцами по его позвоночнику.

Вода ускользает сквозь пальцы Нахиды. В каждой отдельной капле — лица, пейзажи, маленькие радости, большие неудачи. Они падают вниз медленно, словно не решаясь вернуться в ленту времени. Аль-Хайтам видит лицо Кавеха — юное, сердитое. Видит костер — пустыня, пытливый взгляд Сайно, раскрытые тайны. Видит себя.

— Кавех почти везде, — с мягкой задумчивостью произносит Нахида. Черпает новую горсть. Аль-Хайтам заглядывает вниз. Видит их, едущих на лошадях через лес. Год до выпуска. — Ты помогал ему с фундаментальной лингвистикой.

— Он делал за меня прикладную математику, всё честно, — рассеянно отзывается аль-Хайтам.

Кавех приносит ему наброски. Они ругаются. Они спорят — горячечность и упрямство в горчичном закате, — а потом смеются. Кавех царапает его затылок. Он выглядит старше. Его взгляд — скользящая кривая от лба к губам. Сила его взгляда ошеломляет.

— Твоё сердце всегда замирало рядом с ним, — говорит Нахида вновь.

— Это Кавех, — аль-Хайтам может сказать лишь это.

Новая горсть — и это они с Сайно, шипящие и фрикативные, в тенях коридора. Генерал махаматра, лезущий не в свои дела. Их принципы схожи и так различны. Сайно поднимает голову. Его глаза выражают лишь презрение.

— Ты уважал его, даже когда терпеть не мог, — мелодия голоса Нахиды выдает трель веселья. — Упрямцы.

— Мудрецам он вставлял палки в колёса, даже когда был под их влиянием, — аль-Хайтам пожимает плечами.

Черпать воспоминания — Лайла косится на него в испуге и интересе, и Тигнари журит его, аль-Хайтама, за пугающую ауру. Он уже лесной страж. Он ещё не влюблен в Сайно. Тигнари закатывает глаза и отвергает все советы. Все предупреждения. Я буду читать любые лекции в своём лесу, аль-Хайтам, говорит он дерзко, и аль-Хайтам в воспоминании качает головой.

— Ребёнок леса, — мягко говорит Нахида.

Сайно хватает его за запястье. Они в пустыне. Доверие — мост хлипкий. Все за взводе, все нервничают. Сон даётся сложно, и они сталкиваются, шатающиеся по пустыне — неприкаянные тени, восставшие против устоев, — и начинают заботиться. Ты уверен, что не пострадаешь? спрашивает Сайно, и аль-Хайтам приподнимает бровь. Обоснованный риск, говорит он спокойно, и Сайно морщится.

— Вам было сложно, — Нахида всматривается в капли. — Я знала, что не зря выбрала вас.

— Мы выбрали тебя, — говорит аль-Хайтам, — потому что это было правильно.

Нахида улыбается уголками губ. Зачерпнуть горсть — и Алькасар-сарай строится, и аль-Хайтам видит Кавеха издалека, ругающего строителей, потому что они неаккуратно переносят стекло. Тигнари выглядывает из-за его, аль-Хайтама, плеча. Весело улыбается. А он хорош, восхищение в его голосе можно потрогать пальцами.

Детство. Он читает, сидя в корнях дерева у дома. Дети пускают камешки по воде, и солнце превращает её в ослепительный перламутр. Смех. Аль-Хайтам поднимает голову. Его зовут на обед.

Он в пустыне. Делает заметки о языке умершего бога. Карандаш — за ухом. Жарко. Экспедиция идёт уже третью неделю.

Его приглашают работать помощником мудреца Азара. Он плавно отказывается и принимает должность Секретаря.

Ему пятнадцать, и он поступает в Академию. Ему хочется знать всё, что его способно заинтересовать. Он слышит о студентке из Спантамада, что старше на пару лет, и они спорят днями и ночами о вещах, далёких от их направлений в даршанах.

— Лиза, — шепчет Нахида, — дитя розы.

Воспоминания просеиваются, и аль-Хайтам вспоминает вещи, о которых забыл. Их первая встреча с Сайно. Дэхья даёт ему подзатыльник, сердясь. Его толкают с моста в детстве, и он тонет. Матушка приносит ему карри. Тигнари забирается к нему через окно, чтобы поговорить о бабочках. Кавех смеётся, и голова кружится. Ему доверяют принимать решения. Кавех дарит ему букет цветов гелиотропа. Он отправляет Кавеха далеко в пустыню — подальше от хаоса. Одна подпись — и прочь, прочь от города, заточенного в пучину восстания.

— Почему? — Нахида может сама найти ответ, но позволяет ему ответить.

— Если бы у меня не получилось, вы бы пошли к нему. Он бы вам помог. Но если бы мы втянули его сразу, мы бы потеряли непредсказуемую карту.

— Ты хотел защитить его.

— Возможно, — признается аль-Хайтам.

— Но тебя было бы невозможно заменить.

Он ничего не отвечает.

Нахида оборачивается, и вода ускользает сквозь её пальцы.

— Кто ты? — спрашивает она, и вопрос странный.

— Аль-Хайтам, — отвечает он. — Ты это знаешь.

Нахида улыбается ему — утешение лавандовое, мудрость всевешняя, — и говорит:

— Я знаю, — её ладони обхватывают его лицо, и он испытывает трепет. Вот она — божественность. — Но знаешь ли ты?

Их вырывает из тьмы через один потрясенный вдох, и аль-Хайтам кашляет. Голова гудит. Ему кажется, что нарастающая в затылке боль уничтожит его.

— Ляг, — командует Тигнари сразу же. Его прохладная ладонь опускается ему на лоб. Он хмурится. — Лихорадка. Лежи, я принесу бальзам.

— Ему скоро станет лучше, — говорит Нахида лёгким голосом. Аль-Хайтам скашивает на неё недовольный взгляд. — Не умирай ещё немного, мудрец.

Ему так плохо, что он даже не собирается возражать. Боль вьётся в нём, как дым — как аромат еды, достигающей улицы из чужих окон.

Кавех убирает прядь волос с его лба. Он мягок и осторожен. После приступов мигрени он научился понимать, какой отточенности требует каждый жест. Как ощущается кожа на коже в моменты, когда всё, что аль-Хайтам из себя представляет — это напряжение, а каждое касание — удар молнии.

— Воды? — тихо спрашивает Кавех, и аль-Хайтам медленно моргает один раз.

— Так он умирает или живёт? — тихо и требовательно спрашивает Сайно, и аль-Хайтам всё ещё поражается тому, как они к этому пришли.

— Разве не мы все живём и умираем каждую секунду? — возвращает вопрос Нахида.

///

Глубокой ночью, когда воспоминания укладываются по местам — мягкость по краям, цветистая глубина, — Кавех забирается к нему в кровать. Она недостаточно широкая, и ему приходится перевернуться набок.

— Лучше? — спрашивает он. Аль-Хайтам кивает. — Что ты видел?

Время. Людей. Богиню.

Кавех терпеливо ждёт. Его пальцы рассеянно касаются волос. Мягко царапают местечко за правым ухом — сразу мурашки по коже.

— Себя, — отвечает аль-Хайтам. И это ли не странность? Он был богом — он помнит это. Он знает вещи, которых никогда не знал.

Как убивать. Как возводить гробницы. Как создавать невидимые лабиринты. Как писать и говорить на утраченном языке. Каково умирать в агонии и любить дольше, чем живут целые кланы людей.

Кавех соединяет их лбы. Его глаза мерцают.

— Кто ты? — спрашивает он тихо.

— Кто-то, кого ты знаешь, — аль-Хайтам позволяет пальцам скользнуть вниз. Гладит его шею — юркий пульс дробью, — и потирает выемку между ключиц. Кавех закрывает глаза.

— Я так по тебе иногда скучаю, — признаётся он. — Потому что если ты умрёшь, мне придётся скучать в сто раз сильнее, и я ненавижу тебя за это.

— Тебе не придётся, — аль-Хайтам закрывает глаза, и он видит Кавеха — не льва Кшахревара, не великого архитектора, не создателя Алькасар-сарая, но его. Человека, который бросает ему вызов и жалуется, и знает, как унять боль, и как любить. — Не надо скучать по мне.

— Как я мог бы не скучать? — ладонь Кавеха мягко обхватывает его лицо. Пальцы касаются висков. Аль-Хайтам открывает глаза. — Ведь это ты.

— Кто, если не я?

Кавех улыбается.

— Кто ты? — повторяет он свой обычный вопрос, и аль-Хайтам, чуть повернув голову, целует его в ладонь.

— Дай мне ещё подумать, — говорит он тихо.

Кавех кивает. Нежность ночи накрывает их. Прячется в маленьких расстояниях между их телами.

— Только не умирай, — просит Кавех в ответ.

///

Вы ничего не добились.

Аль-Хайтам смотрит в окно. Выходной выгоняет людей на улицу для встреч и прогулок. Сегодня облачно. Нахида и Сайно обсуждают кандидатуры мудрецов для Спантамада.

— Никто не сдается на половине пути, — говорит аль-Хайтам вслух. — Я упрям. Я был упрям, поэтому ты не уходишь.

Ты слабеешь.

— Ты видел наши воспоминания. Мои воспоминания, — поправляет себя аль-Хайтам, потому что воспоминания прошлого его принадлежат ему нынешнему — но воспоминания этой жизни даны ему и только ему.

Глупости какие. Ты видел, кем был. Мы правили пустыней, мы возводили гробницы.

Аль-Хайтам помнит, как был богом. Как говорил с царями людей, как смотрел на Селестию и тосковал по ней.

— Хайтам! — кричит Кавех. — Куда делся мятно-фасолевый суп! Я его только на днях сделал!

Самые простые вещи всегда кажутся сложными, однажды призналась Нахида. Это был редкий момент, когда он ещё не вспомнил, кем был, а она уже знала, кем была и кем хотела быть.

— Хайтам!

Как же твой маленький вассал раздражает, бормочет аль-Ахмар, и аль-Хайтам мычит в ответ.

Что-то формируется в его голове — гипотеза о правильных и неправильных вещах. О мироустройстве. О человеческой природе.

Он выходит из своей комнаты, обретая спокойствие. Это похоже на последний вечер перед тем, как Сумеру потрясли изменения.

— Нахида, — зовёт аль-Хайтам, и Кавех в ответ сердито открывает рот. — Нет, ты замолчи. Нахида, мне нужно побеседовать с богом.

Нахида выглядит слегка удивленной.

— Ты говоришь с ним каждый день, — говорит она. — Что должно измениться сейчас?

— Вот эту часть мы и узнаем, — аль-Хайтам смотрит на Кавеха, сложившего руки на груди. — Твой суп закончился. Не кричи больше.

Он ускользает в гостиную и ложится на диван. Его выбирал Кавех. Подушки, цвет обивки — даже плед с цветочным узором, который аль-Хайтам терпеть не может.

— Объясни нормально, — требует Сайно, хмурясь, и аль-Хайтам закрывает глаза. — Аль-Хайтам, не игнорируй нас.

— Не надо, Сайно, — мягко говорит Нахида, и в её голосе звучит понимание. Богиня, которую они выбрали.

Итак, аль-Хайтам улыбается и падает вниз. Представляет себе холмы, дерево и реки снизу и сверху — отвергает нетерпяще своё и воображает пустыню. Гробницы. Колонны. Оазис. Густую черную жидкость, отравившую его в прошлом.

Богиня цветов умирает.

Руккхадевата обнимает его.

Мир заканчивается.

Он умирает, потому что так будет правильно.

ПРЕКРАТИ

Они открывают глаза.

Вокруг нет ничего. Темнота. Безличие. Их фигуры вырезаны из рассеянного и тусклого света.

— А вот и ты, — говорит аль-Хайтам, глядя на себя. — Вот и я.

— Ты мог бы вежливо попросить, — аль-Ахмар с шипением выдыхает, и его глаза сверкают диким и яростным. Сейчас у него есть этот смущающий акцент. — Не разрывать наши воспоминания.

— Мог бы, — соглашается аль-Хайтам. — Но я редко прошу о чем-то, в чем получу отказ.

Аль-Ахмар смотрит на него с пренебрежением. Складывает руки на груди. Он даже одет так же, как сам аль-Хайтам.

— Я был тобой, потому что я был богом. Но ты — не я, — говорит аль-Хайтам медленно, и бог с его лицом скалится. Его лицо становится строже. Старше.

— Только потому, что ты не помнишь…

— В этом и проблема, — равнодушно перебивает его аль-Хайтам, — потому что я помню. Я был тобой, но ты никогда не был мной. Как говорит Сайно, это проблема вагонетки.

— Маленький жрец, — пренебрежительно говорит аль-Ахмар.

— Генерал махаматра, — поправляет его аль-Хайтам. — Ты не знаешь Сайно.

— Я знаю его.

— Нет, — утомляется аль-Хайтам, — потому что ты знал, кем он был, до того, как стал Сайно.

Вот причина, по которой он никогда не сможет стать мудрецом. Слишком много мороки объяснять людям, не заинтересованным в объяснениях, хоть что-то.

— И я вырос без тебя, — продолжает аль-Хайтам. — Ты ничего не знаешь о лингвистике или рунологии. Я знаю. Ты не устраивал политический кризис, а я с… — о, он серьёзно собирается это озвучить, — с друзьями устраивал. Ты не жил, как я, потому что ты был мертв. Твое время прошло.

Аль-Ахмар меняется в лице. Что-то сумрачно-несчастное касается его глаз.

— И что?

Какой же детский и жалкий вопрос.

— Тебе нужно уйти, — прямо заявляет аль-Хайтам. — Я был тобой. Но больше я не ты. Я сам по себе, не только как твоё перерождение, но и самостоятельная личность.

— Ты даже не знаешь, кто ты сейчас со всеми этими знаниями, — аль-Ахмар усмехается. Его образ мерцает.

— У меня есть вся жизнь, чтобы выяснить, как научиться жить с этим беспорядком. Возможно, я напишу пару научных статей, — добавляет аль-Хайтам, вспоминая их старый разговор с Сайно.

— Кем ты будешь? — требует аль-Ахмар, и его голос напоминает звук гонга. Вой волчий. Плач по прошлому. — Кем ты будешь, если я уйду?

Аль-Хайтам думает о временах в Академии, когда иногда смотрел в окно и слышал дебаты и смех. Он думает о том, как Сайно кусает подушечку большого пальца, когда раздражение и усталость накатывают на него волнами. Он думает о Нахиде, запертой в храме — а потом свободной, как пёрышко. Он думает о Кавехе, дремлющем в его руках, и его волосы лезут в рот, когда они — преследование сновидениями, — целуются перед сном. Он думает о том, как Нилу смеётся на Базаре, и мир любуется не её красотой, но красотой того, что она сотворяет. Он думает о Дэхье, прямолинейной и прекрасной, чья забота — это ревностное пламя, а слова — честные советы. Он думает о Тигнари, сбежавшем в леса и говорящем с неприкрытой честностью вещи, которые принято держать при себе.

Руккхадевата ушла. Она ушла, как ушла его возлюбленная, пробуждавшая цветы к жизни вдохом. Эпоха трёх богов прошла.

Но люди остаются — не только наследниками минувшего, но носителями происходящего.

— Что за дурацкий вопрос, — аль-Хайтам хмыкает и складывает руки на груди. — Только абсолютно несносное существо способно задать настолько неакадемический вопрос кому-то столь просвещенному, как я.

Аль-Ахмар склоняет голову набок. Его глаза горят. Может быть, он мог бы оплакать потерю, дай мир ему шанс.

Куда уходят боги после смерти?

О, что за глупость.

Конечно, они возвращаются к началу и обретают покой под сенью древа.

— Я не академик, — гулко произносит аль-Ахмар, — и я хочу свое место в этом мире. Я дал тебе жизнь. Кто ты без меня?

— Но ты не хочешь моего мира, — аль-Хайтам небрежно пожимает плечами. — Ты хочешь вернуться в свой мир. Он разрушен. Его больше нет. Как и тебя.

— Я — это ты, глупое дитя.

— Нет, — он смотрит вокруг, и мир — круги на воде, — расходится под ногами. Вокруг них возносится Академия, улицы и солнце, жаркое и ослепительно яркое. — Меня зовут аль-Хайтам. Я вырос в Сумеру. Я был богом однажды и отказался от этого, потому что ничего хорошего ни тебе, ни мне, ни нам это не принесло. Я — продолжение тебя, аль-Ахмар, но я давно перестал быть лишь твоим новым воплощением. Когда, — он вспоминает Нахиду и ветви древа, которого на самом деле никогда не касался, — когда расцветают цветы, они лишь продолжение корней. Но потом приходит момент, когда семечко с цветка падает в землю. Оно вырастает в новый цветок, растущий самостоятельно.

Однажды Руккхадевата смеялась над ним. Ты не понимаешь шуток, говорила она, и Флорестенция улыбалась ему со светом в глазах. Они не остались там — они навсегда застыли там. Так замыкается круг событий. Все мёртвые живут в прошлом.

— Я — твоё наследие, но не ты, — говорит аль-Хайтам, и бог, убивший себя во имя людей, закрывает глаза. Его образ мерцает. — И я никогда не буду богом, каким был ты. Не поэтому ли я никогда не стремился к власти, но стремился к знаниям? Я совершил эту ошибку в прошлом. Я же её и исправил. Я исправлял свои ошибки, а не шел по той же дороге, и из-за этого мы стали такими разными.

И они в пустыне, и это чернильница-ночь опрокидывает тайны — нелепые разговоры у костра, размашистые жесты доверия, — и Сайно смотрит на него пытливо и долго. Они учатся доверять друг другу.

— Итак, — аль-Хайтам позволяет миру переплавиться, и они в храме, и Нахида протягивает к нему свои руки, говоря спасибо с улыбкой полной бесконечного счастья. — Я был тобой. Я сохраню твоё наследие в себе. Но я — не сумма слагаемых, но сумма переменных, отличных от твоих.

— И когда я уйду? — аль-Ахмар открывает глаза, и он больше не выглядит как человек. Его перламутровые одеяния скрывают его ноги, его волосы собраны в косу, а на голове венец из шипов и камней сердолика. — Кем же будешь ты?

Мир идёт рябью.

Они в квартире, и Кавех оборачивается. Половина его лица скрыта тенью. Половина — погружена в градиентовое охры и малины. Он улыбается. Сайно что-то говорит с кухни. Дэхья возмущается, но не разобрать ни слова. Нахида смеётся.

— Я же сказал, — он улыбается, и Кавех закатывает глаза. На его щеке — пятно от акварели. Он красив. Он — всё, чего аль-Хайтам не желал, но обрёл. — Я буду тем, кем был всегда.

Аль-Ахмар — признание поражения, печаль и смирение, — склоняет голову.

— Я буду аль-Хайтамом.

///

Всё заканчивается.

История закручивается в петлю.

Последний выживший, помнящий Руккхадевату, уходит, и аль-Хайтам забывает.

Он забывает и понимает всё.

///

— Хайтам! — кричит Кавех, стоит ему открыть глаза, и свет бьёт, немилосердный в своей яркости. — Селестия, блять, ты напугал нас! Даже властительница Кусанали не могла добраться до тебя!

Скажи ей… что мне жаль.

Голос угасает. Всё обрывается — и аль-Хайтам уверен, что больше никогда не услышит его.

В конце концов, даже богам нужно найти покой.

— Нахида, — зовёт аль-Хайтам, и она смотрит на него. Простота этого взгляда иногда ошеломляет. — Аль-Ахмар просил передать, что ему очень жаль.

Она склоняет голову. Её губы изгибаются в мягкой всепрощающей улыбке.

— Он прощён, — говорит Нахида. — Но где ты был? Ты сказал, что тебе нужно срочно побеседовать и потерял сознание.

— О, ты забываешь ту часть, где он начал захлёбываться в кровище! — сердито рявкает Кавех, и аль-Хайтам успокаивающе кладет ладонь ему на макушку. Ерошит волосы. Глаза Кавеха блестят, и не дай Селестия он начнет плакать. — Не начинай вообще. Ты заблевал всё кровью и думаешь, что я успокоюсь? Несносный идиот!

— Мы поговорили, — аль-Хайтам закатывает глаза. Всё ради драмы, конечно же. То, что он булькал кровью, не означает, что с этим нужно делать что-то сейчас. — Мы были вне времени. Ты никогда не говорила, что он умел переносить своё сознание и запирать его, — Нахида приподнимает брови и задумчиво мычит. — На эту тему можно…

— Ты устроил тут кровавый беспорядок, не смей про диссертации рассуждать, — нарисовавшись в дверном проёме, рявкает Сайно. — Лежи, пока Тигнари тебя не выпишет.

— Его счастье будет, если я его на тот свет не выпишу после этого шоу! — кричит Тигнари с кухни. — Ради Селестии, вы вообще моете посуду? Пиздец!

— А я просил помыть её, — рассеянно говорит аль-Хайтам, убирая прядь волос Кавеху за ухо. — Моя временная и безвременная кончина — не причина для разведения срача.

— Я так тебя ненавижу, — от всего сердца произносит Кавех, и аль-Хайтам улыбается ему.

— Лжец.

///

Когда все расходятся вечером — с настоятельным требованием Тигнари ещё неделю отсидеться дома, потому что аль-Хайтам ослаб и вообще надо удостовериться, что аль-Ахмар ушёл, растворившись в нём, — Кавех забирается на подоконник. Окно широко распахнуто. Ветер перебирает распущенные волосы Кавеха. Пускает мурашки на его коже.

Аль-Хайтам становится рядом. Они смотрят в тишине на огни Сумеру. На очертания домов, растушеванных мягким янтарным светом. Отсюда видно Академию. Из комнаты аль-Хайтама видно Алькасар-сарай — далёкий и едва различимый во мгле.

— Кто ты? — спрашивает Кавех легко, зная ответ, и аль-Хайтам приподнимает уголок губ в улыбке.

— Возможно, что лев Кшахревара слышал обо мне, — говорит он задумчиво, и Кавех закатывает глаза.

— О великом мудреце, который погрузит Академию в хаос? Да, ему доводилось слышать об этом придурке. Но кто ты для меня?

Аль-Хайтам встречается с ним взглядом.

Месяцы месяцев они знали друг друга. Для него у аль-Хайтама никогда не будет нужных ответов и правильных вопросов. Для него всегда будет мягкость сердца и споры, которые случаются не для обид и гнева. Для него — дворцы, леса, пустыни, воспоминания и грёзы.

Кавех протягивает руки, и аль-Хайтам позволяет ему. Его пальцы зарываются в волосы.

— Привет, — говорит Кавех, улыбаясь довольно и лихо, и его можно поцеловать, и его можно любить, и с ним можно спорить.

— Я аль-Хайтам, — отвечает он, и это чистая и простая в своей сложности правда.

— Я знаю, — Кавех гладит его большим пальцем по щеке, — я знаю.

— Однажды, — говорит аль-Хайтам, — я был богом.

Кавех рассыпается в громком смехе, и этот звук никогда не надоест, никогда не сотрётся из памяти, пока они живы, никогда не превратится в воспоминание.

— Хорошо, аль-Хайтам, который однажды был богом, — Кавех притягивает его ближе к себе, и его руки обвивают шею аль-Хайтама. Их носы соприкасаются. — Расскажи мне всё о том, как ты был богом.

— Только если ты построишь мне дворец. Я видел, что ты почти закончил наработки.

Кавех мягко кусает его за нос, и аль-Хайтам закатывает глаза. Ночь проникает в их дом. Опускает в нежный бархат мрака.

— Я построю тебе дворец, достойный самого глупого и упрямого человека во всём Сумеру, — обещает Кавех. Так звучит я люблю тебя. — И он тебе понравится. А теперь, аль-Хайтам, расскажи мне скучную историю о том, как ты был богом.