Work Text:
Молчаливую Субботнюю молитву нарушил шорох множества шагов. Высокий голос затянул начало псалма. Без музыки, без отбивающих ритм хлопков, слова звучали поначалу стоном на одной ноте, потом сорвались в вибрирующий речитатив, и голос заскакал по октаве, притягивая внимание, затягивая в песню другие голоса — и вот уже никакой музыки не надо, потому что звучащее под сводами церкви пение есть музыка сама по себе.
Слова Джейн перестала различать на слух, полностью погрузившись в перелив тонов, но в памяти они есть. Она едва сдерживается, чтобы не запеть вместе с хором, прерывая молитву, ради которой явилась сегодня сюда.
Покаяние. Очищение. Но как каяться и очищаться, если музыка пронзает насквозь? Как смиренно молить, если тело так и тянет пуститься в танец?
Джейн специально уехала как можно дальше, чтобы избежать соблазнов. В родном городке празднуют Пасху так же, как празднуют Хэллоуин. Охота за яйцами, ряженые кролики, пожелания счастья и выпрашивания лакомства. Весь город как будто превращается на неделю в языческое поселение или в парк аттракционов. И в церкви — не укрытие для общения с Богом, а концертный зал с яркими одеяниями всех оттенков, меняющихся согласно дню. Сегодня Суббота, день покаянного пурпура. Последний день перед Вознесением. Джейн боится поднять глаза от подножия часовни, боится увидеть и здесь обилие оттенков — от глубокого фиолетового до нежно-сиреневого. Боится, что голоса хора заглушают шаги и шелест богато украшенных одежд. Боится последовать за мелодией и поддаться ритму.
Она уедет отсюда и поищет другую церковь, чтобы присутствовать на литургии. В этой — слишком много соблазна.
Она молится и молит, отрешившись от слов псалма, но музыка пронизывает тело Джейн, хочет она того или нет, и мысленная молитва обретает схожий ритм. Из-за этого ритма Джейн заканчивает молитву гораздо раньше, чем заканчивают петь, и отходит в сторону, освобождая место следующему. Но теперь весь день кажется напрасной тратой времени, все действия были зря — ей почему-то всегда кажется, что молчаливой молитве, какой бы искренней она ни была, не пробиться сквозь пение хора. Это глупо — ведь у Бога есть уши для каждого, но Джейн никак не может перестать этого бояться.
Психотерапевт Джейн говорит, что страхи надо встречать лицом к лицу, что неизвестное пугает гораздо сильнее, ведь мы боимся всего сразу, а не чего-то конкретного. И хотя Джейн точно знает, чего боится увидеть здесь, подняв глаза, ей хочется в то же время проверить, а есть ли, чего бояться.
Поэтому она отрывает взгляд от пола и смотрит на поющий хор. От облегчения хочется плакать, петь и пуститься в пляс, и этому порыву противостоять сложнее, чем всем предыдущим.
Единственные различающиеся оттенки хора — это тона кожи его участников. Облачение у всех одинаковое, скромно-фиолетовое, как лепестки фиалки, и ни одной яркой детали ни на одной мантии. Поют люди всех возрастов, и от этого у Джейн такое впечатление, будто возраст для них так же не важен, как и оттенок кожи. Они все разные, но такие одинаковые в объединяющем их стремлении к Богу.
Высокий голос, выводящий основную тему, принадлежит не молоденькой до прозрачности тонкой и бледной девушке, а грузному пожилому мужчине. Джейн очень легко представить его за стойкой собственного ресторанчика или на лавочке перед уютным домом. Остальные лица тоже выглядят очень приветливо и обыденно — никакой театральности, так свойственной хору родного городка.
Джейн сама не замечает, как начинает мысленно подпевать и чуть покачиваться в устойчивом ритме. Она больше не боится и не сожалеет. Она вплетает свой беззвучный голос в хор, искренне ожидая чуда.