Work Text:
Перед тем, как отбыть в Сумеру, Итэр выискивает его, протягивает руки и оставляет поцелуй на лбу, точно в лиловую метку. Сяо вздыхает, не имея желания сопротивляться таким проявлениям нежности, но, видимо, что-то не так на его лице, раз улыбка на лице напротив робеет, становится совсем неуверенной:
— Сумеру куда ближе, чем Иназума. Даже если что-то плохое случится, ты узнаешь об этом.
А, так вот в чем дело.
— Я все еще надеюсь на то, что тебе хватит разума позвать меня на помощь, — хмыкает Сяо, отворачивая голову.
— Ты никогда не зовёшь меня в такие моменты, считай это моей местью, — Итэр закатывает глаза. — И зачем я только волновался и пытался успокоить, — он беззлобно ворчит, утягивая в объятия. Они становятся все крепче и крепче, и пускай для якш такое давление вполне себе безобидно, Сяо не может удержаться:
— Ты меня душишь. Как грубо.
— О-о-о, это мой коварный план, и как только ты его разгадал! — смех обжигает кожу на шее. — Я же самый злостный человек на свете, только и мечтаю о том, чтобы лишить кого-то жизни, а потом страдать по нему следующие столетия.
— Страдать?
— Конечно, как я могу не страдать, если задушу того, кого люблю? — Итэр отстраняется, чтобы улыбнуться, чтобы увидеть, как расслабленное выражение лица становится ошеломленным, чтобы увидеть, как розовый касается шеи, а острые глаза начинают бегать из стороны в сторону. — Только не сбегай сейчас, умоляю.
— Тогда перестань делать это, — Сяо ворчит, не вырываясь из объятий, но складывая руки на груди.
— Делать что?
— Ты сам прекрасно знаешь.
— Нет, Сяо, пока ты словами мне не скажешь, я совсем не пойму!..
Граница Сумеру и Лиюэ странная, вот камень Разлома, жаркий и сухой, а вот влага тропического леса. Путешественник оглядывается, зная, что за ним всегда незримо присматривают. А затем прыгает вниз, расправляя планер, и Паймон спешит за ним, указывая на статую Кусанали, возвышающуюся над небольшим лугом-озером. Сумеру не настолько далекое, как Иназума, правда, и Сяо может долго наблюдать, как Итэр изучает незнакомую флору, не приближаясь к владениям другой Архонтки и даже не напрягая зрения.
Лиюэ, пока Итэра нет, не меняется. Город выстроен слишком давно, чтобы, если честно, с ним произошло что-то непоправимое, но Сяо всегда почему-то ожидает, что, вот, Путешественник исчез, значит, должно пойти что-то не так. Это странно, Итэр здесь не был и пары лет, а он уже настолько привык к его присутствию.
Прозрачные воды все еще текут сквозь равнины.
Горные пики все еще пронзают небеса.
Селестия все еще парит над миром.
Статуи якш — он вспоминает, как Итэр смеялся, узнав, что это все-таки якши, сравнивая рост Сяо с буквально их ботинком, — постепенно разрушаются, разваливаются, поглощаются почвой, размываются дождями, выжигаются солнцем. Все, как и должно быть. Что-то вечно. Что-то нет.
«Сяо, ну как может быть, что якшам ставили такие статуи, если якши такие… небольшие?» — Итэр из воспоминаний неловко улыбается ему, явно пытаясь не оскорбить намеком на рост. Глупый. Будто бы Сяо волновали такие мелочи, как его людской облик.
«Моя форма адепта будет примерно с них», — пожимает плечами Сяо из воспоминаний. Итэр смотрит ошеломленно, словно только понял, что ни одно бессмертное создание Лиюэ не было человеком.
«Ты же птица, да?» — откуда-то заранее знает Итэр, и Сяо из воспоминаний на это фыркает.
Когда не было таких созданий, как птицы, потому что Анемо Архонт еще не научил их летать, и когда не было таких созданий, как рыбы, потому что Гидро Архонтка не дала им силу дышать под водой, его вид звали Пэн. Гигантское создание, чьи крылья затмевали небо, как тучи, а тело растягивалось на сотни ли. Они обитали в Небесном пруду, и когда летели, вздымали волны, возвышающиеся над нынешней гаванью Лиюэ.
Это то, что он знает со слов Моракса, потому что случилось так, что он не помнил ничего до того момента, как попал в услужение к Богине Снов. Его богу не нравилось это слово. Он предпочитал называть это рабством.
Так или иначе, по сравнению с описанием своих сородичей, настоящая форма Сяо, неизящно называемая смертными птицерыбой, казалась крохотной.
Он зевает, простаивая на балконе Ваншу, и проходящий Хуай Ань смеется:
— Надо же, так все-таки и Защитник Якша может устать! Ты бы прилег тогда, Лиюэ не рухнет от нескольких часов твоего сна.
Сяо проглатывает скопившуюся в горле истому, и озадаченно моргает. Он устает?
Зевки продолжаются, в разное время суток. Он прогоняет от невезучего Цзян Сюэ в очередной раз монстров и сонно моргает. Мужчина пялится на него, словно Сяо и сам — чудовище, и кивает в сторону своих сложенных вещей, садясь на теплый песок. Сяо не понимает, что от него требуется, поэтому стоит в тишине какое-то время, а затем растворяется в воздухе, чувствуя, ощущая всем телом еще один зов с другого конца Лиюэ.
Люди Лиюэ шумные, их много, и если кто-то удивляется, что Ганьюй помнит имена всех собак гавани, то никто не должен удивляться тому, что якша помнит имена всех жителей. Невозможно не помнить, когда они постоянно о чем-то просят. Хуэй-хуэй просит почему-то его признать превосходство кухни Ли, Хуэй Синь зачем-то ему рассказывает о том, как продвигается расширение Небесного Дворца Нингуан. Не то чтобы он против последнего. Бесполезно, да, глупо, но вносит разнообразие в бесконечный поток просьб.
Явно это менее бесполезно, чем Хао, который тоже почему-то начал просить его признать на этот раз превосходство кухни Юэ.
Не то чтобы Сяо пробовал хоть какую-то из них.
— Чем отличается кухня Ли от кухни Юэ? — удивленно оборачивается на него Яньсяо. — Отчего вдруг Защитник Якша спрашивает о таком странном?
Сяо морщится:
— Они… постоянно просят, — он неопределенно показывает рукой возле головы, и повар Ваншу понимающе кивает. Все работники здесь знают, кто их постоянный житель и как он действует.
— Кухня Ли… считается более роскошной. Госпожа Сянлин привнесла свои изменения в этот порядок вещей, но монополия на некоторые продукты все же осталась. Кухня Юэ считается кухней бедняков. Но, насколько я знаю, само Нефритовое Равновесие предпочитает именно ее, — доверительно сообщается Яньсяо. Он встречает абсолютно пустой, непонимающиц взгляд якши. — Наверное, лучше будет просто показать примеры?
Яньсяо рассказывает что-то о том, что когда было гораздо больше кухонь, что было соревнование между самыми крупными, и в итоге они поглотили остальные. Что только благодаря шеф-повару Мао и его традиции сохранять и улучшать рецепты, кухня Ли смогла победить. Он ставит тарелку с коричневатыми неприглядными мацутаке и нечто, напоминающее горячий салат. Сяо равнодушен к еде, как и все бессмертные, однако сейчас, втягивая чувствительным носом запах, он неожиданно ощущает тянущее чувство внутри живота.
— У кухни Ли монополия на мацутаке, — объясняет Яньсяо. — Их жарят, режут. Некоторые идиоты едят сырыми, архонты знают, что у них на уме. А это «Сельская услада», старое блюдо из Цинцэ. Тоже с грибами, но уже не мацутаке.
Яньсяо явно не ожидает того, что Сяо действительно возьмет палочки и попробует. Яньсяо действительно не ожидает, что Сяо начнет есть и не будет возражать.
— Знаешь, Сяо… тебе совсем не обязательно это делать. Я знаю, как ты относишься к смертной пище.
Сяо дожевывает гриб, проглатывает, и говорит предельно честно:
— Я голоден.
И это неправильно. Он не должен испытывать голод.
Он отдает предпочтение кухне Юэ, она легче, и его непривыкшее к чему-то сытному тело, лучше реагирует на нее. Он не понимает, почему его продолжает тянуть к еде и почему ведет носом, когда ему нужно появиться поблизости от Острого Чэня или Дун Шэна из «Второй жизни». Это начинает раздражать, и он просто игнорирует свое тело, тянущееся к мирским удовольствиям, продолжая выполнять свой долг и вновь переставая есть. Яньсяо все еще смотрит на него подозрительно.
Вместе с голодом приходит жажда. Еще одно человеческое чувство, которое он ощущать не привык. Долг Сяо — быть с Лиюэ, быть с людьми, отвечать на их запросы, выполнять их, когда это в его компетенции. Например, вытащить тонущего рыбака Цзявэя, пока того не утащили на дно хищные рыбы, победить Похитителей сокровищ, напавших на ученую, которая вроде как из Сумеру, но она настолько долго в Лиюэ, что он начинает считать ее полноправной жительницей, оттянуть Инчжу из Гильдии от плода Древа Жизни, прежде чем та заработает отравление кармой. Долг Сяо исполняется просто, когда ты на службе много столетий, но сейчас он так сильно хочет пить, что мечется из стороны в сторону, суетится, вспоминая, где ближайший источник. Он не паникует, но это что-то опасно близкое.
Он пьет и пьет, и собственный желудок кажется бездонным, а горло и рот все такие же сухие. Он не насыщается. Ему не становится лучше. Его почти тошнит водой. Лежа в прохладной траве в одном из гротов, он смотрит на небо, и это слишком напоминает время, когда он пытался заглушить голод по чужим снам поеданием снега.
— Выглядишь скверно, — первая из всех говорит ему Ху Тао. У Сяо есть обязанность приходить сюда и получать травы, облегчающие долг его кармы. Облегчающие мысли в его голове. Иногда он встречается с Мораксом, иногда попадает на Ху Тао. Она была поразительно сообразительна, в отличие от многих жителей Лиюэ, раскрыв образ Чжунли. С другой стороны, вести бизнес, не будучи сообразительной, довольно тяжело. — Ты бы хоть отдохнул.
Сяо смотрит на себя в зеркало и не видит отличий.
Вечерами он приходит на границу Сумеру не смея переступать ее, не смея заходить на территорию, к которой не принадлежит, и смотрит в зеленую даль. Что-то внутри навязчиво шепчет сорваться с места и бежать-бежать, искать, но каждый раз он обрывает это побуждение и возвращается к выполнениям своих обязанностей. Хотя люди, просящие выполнить что-то, что не связано, с его долгом якши, немного… раздражают.
Для чего вы используете его имя, когда говорите, что хотите прогнать кого-то из своего кабинета, Цзян Чжоу?
Почему посреди боя звучит в голове вопрос, почему люди не могут быть, как якши, Цзин Мин? Сяо не может на это ответить ничем, кроме как потому что якши никогда не были людьми, но он в принципе игнорирует всякое вторжение в свой разум, не связанное с криком о помощи. Поэтому дневная служба продолжается, чтобы смениться вечерней, чтобы перетечь в ночную.
Иногда он устает настолько, что падает посреди трупов без сил, и не помнит, сколько так пролежал, когда открывает глаза. Иногда, когда он устает настолько, его находят другие адепты.
Ганьюй нависает над ним с взволнованным выражением лица:
— Ты можешь встать?
Он напрягает мышцы, и они на удивление поддаются без боли.
— Да, — хрипло отвечает Сяо. И чихает, удивленно замирая. Девушка улыбается ему:
— Ночью было довольно холодно. Если ты пролежал здесь все это время, неудивительно, что твоя смертная форма простыла.
В Ваншу ее встречают с благоговением, Ганьюй всегда скромнее, чем положено, когда она действительно достойна похвалы. Комнаты Сяо находятся на самом верху, чтобы всегда можно было вырваться наружу и пуститься в бой. Ганьюй бывала здесь прежде, поэтому ориентируется, как в родном доме. Подходит к курильнице, вытаскивая что-то вытянутое в сполохе крио искр около своего Глаза Бога, и поджигает от лампы ароматическую палочку. Дает разгореться, внимательно наблюдая за огнем. И тушит выдохом, оставляя на подставке, позволяя запаху поглотить помещение.
— Это чайное дерево, — объясняет она, видя недоуменный взгляд с кровати. — Уничтожает негативные воздействия в ауре.
Холодящий древесный запах сильный настолько, что кружится голова, и Сяо почти готов поверить, что он действительно способен выкурить из него что-то от того, насколько густо он забивается в легкие.
— Госпожа Ху Тао сказала господину Чжунли, что ты плохо выглядел, — произносит Ганьюй. — Он взволнован. Ты принимаешь травы, которые он тебе передал?
Сяо качает головой:
— Пока нет. Не было… времени.
Кашель не освобождает легкие от этого запаха.
— Ясно… тогда я попрошу заварить их тебе сейчас. Тебе нужно восстановиться.
— Мне нужно вернуться на пост.
— Ты будешь бесполезен на нем раненым, — у Ганьюй холодные глаза. Многие забывают, что она была с Мораксом с самого начала и гораздо старше Сяо. Многие забывают, что она делала во имя защиты Лиюэ. — Как только тебе станет легче, ты вернешься.
По крайней мере, она не из тех, кто просит его перестать заниматься делом, которому они все, адепты, посвятили жизнь.
Определить, что она несет лекарство, можно хотя бы по омерзительному запаху, который пробивается сквозь благовония. К нему невозможно привыкнуть. Ни к виду, ни к цвету, ни, тем более, к вкусу. В глубокой чашке почти черная жидкость, и из попыток узнать у Моракса, что там, он точно знает, что в состав лекарства, не дающему ему окончательно поддаться карме, входят жабры, рога и сушеные морские коньки.
Он тянется за чашкой, Ганьюй осторожно берет его за запястье, проверяя пульс, и хмурится:
— Это… ощущается хуже, чем то, что было в прошлые разы.
Сяо опрокидывает желчь в горло одним глотком.
— Ничего из того, что я не смог бы выдержать, Ганьюй.
— Твои меридианы говорят об обратном, — она качает головой. — Ток ци нестабилен. Мне стоит сообщить об этом господину Чжунли.
Забавно было то, как они, потеряв своего бога, все равно шли к нему за советом в трудную минуту. Ганьюй поднимается, забирая с собой чашку, и оборачивается к кровати:
— Тебе стоит оставаться здесь до полного восстановления. Я знаю, что ты не собираешься это делать, поэтому я попрошу Верр Голдет и Хуай Аня проследить за этим.
Если она смеется на раздавшийся тихий стон, то вы все равно ничего не слышали.
Сяо, возможно, недооценивает степень своей вымотанности: он предполагал, что после того, как Ганьюй уйдет, он будет раздраженно сверлить взглядом стену или потолок, запертый в узком помещении, наполненном тяжелым запахом. Однако сознание не возражает против того, чтобы ничего не делать, и проваливается обратно в сон, где не будет постоянного шепота кармы и нескончаемых просьб от людей Лиюэ. Чайное дерево тлеет часами, пока грузик, привязанный к одному из концов палочки благовоний, наконец-то не оборвется и не ударится с звонким звуком о металлическое блюдце. Это вырывает из сна мгновенно.
Почему-то после него Сяо ощущает себя даже хуже, чем до.
И по нему, кажется, видно, что лучше не стало, учитывая взгляд хозяйки:
— Я буду вынуждена доложить Цисин, если ты сейчас выйдешь за пределы Ваншу, — она склоняет уважительно голову, но в своих словах непреклонна. Сяо, застывший в неестественно ровной позе, настораживает, Верр Голдет вздыхает. — Люди смогут переждать одну ночь без твоего бдительного наблюдения. Доверься им.
Сяо знает, что Лиюэ развивается достаточно быстро, чтобы скоро пережидать без него не ночи, а года. Он просто не знает, что ему тогда останется делать. Он топорно кивает, возвращаясь к себе и прислушиваясь к голосам в голове, надеясь, что не будет сегодня предсмертных криков, потому что тогда он вынужденно сорвется с места, и ему будет все равно на дальнейшие разговоры с адептами.
Старина Сунь и Старина Гао ночами делят добытую хитростью прибыль и благодарят всех защитников Лиюэ по очереди. Паромщицы просят о менее нагруженном дне. Линьлан сидит в своей вечерней лавке, кажется, найдя старинную книгу в добытых артефактах, где говорится что-то о бессмертных якшах, и Сяо хмыкает только от названия. Как показала история, якши вполне себе смертны. Но он не может не уважать тех людей, которые пытаются узнать больше, чем то, что знают сейчас.
Есть один смертный, который удивляет его с завидным упорством. Му Шэн ежедневно не просто просит, а преподносит адептам дары в виде блюд Лиюэ, и несмотря на то, что Сяо предпочитает сторониться еды, такие подношения словно излечивают его и восстанавливают силы.
Ночь тиха и спокойна. Люди Лиюэ не пострадали от монстров, выстраивающих свои лагеря.
Яньсяо ранним утром встречает его с каким-то повышенным энтузиазмом и протягивает тарелку миндального тофу. Говорит, что сейчас ему явно нужно больше есть и копить силы. Сяо втягивает знакомый запах и благодарно кивает: голод не отпускал его, несмотря на то, что он его игнорировал, и когда на языке тает знакомый вкус, напоминающий давние мечтания, это успокаивает сердце. И внезапно уничтожает его желудок, сворачивающийся болью и грозящий выплеснуть все, что было проглочено — и даже больше.
— Сяо?! — звучит панический мужской голос, когда он телепортируется в вспышке Анемо за пределы гостиницы и позволяет себе согнуться и выблевать все, что осталось внутри. В какой-то момент ему кажется, что за парой кусков тофу и желудочным соком из него должны вывалиться органы, настолько все сжимается изнутри. Он тяжело дышит, протягивает руки к прозрачной воде, убирая кислоту с губ, споласкивая рот, смывая холодный пот с лица. Странно. Очень странно, он никогда не встречался с подобным прежде.
В голове раздается чужая мольба о помощи, и он срывается с места, даже не задумываясь.
Сяо не ожидает, что его приведет зов Похитителей сокровищ. С другой стороны, среди них есть люди Лиюэ, это логично, что продолжает слышать их мольбы и защищать. Это не касается моментов, когда люди Лиюэ конфликтуют между собой: Сорайя и Бао-эр приносили довольно много хлопот, а потом он привык пропускать это мимо себя, поняв, что физически они точно не собираются вредить друг другу. Их соревнование: знания или выгода его не интересовали.
Елань смотрит на него, весело приподняв тонкие брови. Ее навыки Гидро все же поражают: тонкие нити обвиваются вокруг тел, не давая пошевелиться.
— Не ожидала, что здесь появится Защитник Якша.
Честно говоря, звучит она как преступница.
— Что здесь происходит? — вынужден спросить Сяо, упирая копье древком в землю.
— Просто добыча информации, — она пожимает покатыми плечами. Закатывает глаза с улыбкой, встречая внимательный серьезный взгляд. — Я помню, что ты не поддерживаешь вред жителям даже от самих жителей. Но все, чего я хочу от них — это честных ответов.
— И после этого ты нас отпустишь? — спрашивает юноша в голубой куртке.
— Под обещание никогда не ввязываться в дела, связанные с тем, чтобы обкрадывать Цисин, — Елань угрожающе усмехается, и Сяо вздыхает, растворяясь в воздухе. Здесь ему делать нечего. Из пустоты он вышагивает на скалу с пещерой, здесь почему-то было слишком привлекательное место для хиличурлов, и он думает, что они появятся и сегодня, но вместо этого — только обломки их прошлого лагеря и десятки кристальных бабочек. Не испуганные проклятым народом, они выбрались за пределы скалы и корней и подставили золотистые крылья солнцу.
Иногда мир настолько красивый, что Сяо замирает и думает, что готов остаться завороженным так на следующие тысячелетия. Обычно этот миг прерывается очередными голосами в голове. Спор между отцом и сыном, И Жанем и И Куанем. Нервное, под стать имени, бормотание Нервного Аня, бродящего где-то там, внизу, по пристани. Голодные стоны миллелита Ичэня.
Механический голос сверху предупреждает об опасности. Охотник Руин, зависший в воздухе, вглядывается алым взглядом в якшу — и срывается с места, закружившись в вихре гигантских лезвий. Сяо отскакивает, позволяя пролететь мимо, и прежде чем тот взмоет в воздух, терзая землю взрывами, метает копье в пылающее красным отверстие. Охотник оседает, словно бы побежденный, но Сяо точно знает, что он, как и проклятые хиличурлы, не способен на смерть. Он будет восстанавливаться раз за разом.
Именно для этого он и несет свою службу. Чтобы раз за разом обезвреживать таких, как он.
Он нервно прочесывает руку ниже шелкового рукава, непонятливо хмурясь. Никакого яда не было, чтобы бежал зуд по коже.
«Защитник Якша, отзовись, прошу, на мою просьбу», — звучит голос старушки Жосинь, старосты деревни Цинцэ, и Сяо, поворачивая голову на север, устремляется на зов. Старики Лиюэ всегда были особенно вежливыми, когда звали его намеренно. Старушка Шань, торговка игрушками, так один раз попросила защитить ее и всеобщего пристаньского внука Дугу Шо, от опасностей, которые тот решил себе найти, получив от кузнеца в подарок небольшой нож. И звала она его, когда просила — Истребитель Зла, Защитник Якша. Еще более длинно, чем Жосинь.
— Приятно видеть тебя, Защитник Якша, — склоняет голову женщина из тени беседки. Он склоняет голову в ответ, складывая руки в традиционном приветствии перед собой:
— Я здесь. Что произошло?
— Недавно наши дети, Дундун и малышка Ло, наткнулись возле старого храма на возвышенности на скопление слаймов, — вздыхает она. — Цзян Чэн предлагал дождаться миллелитов, но они будут идти сюда слишком долго. А мы не можем защитить себя даже от такой опасности, — прискорбный вздох.
Цинцэ вымирала, это Сяо знал. Она была в отдалении, скрыта водой, полями и скалами, и он не понимал, почему этому спокойствию многие юнцы предпочитают шум гавани.
— Я разберусь с этим, — он кланяется, готовый уйти.
— Малышка Ло все еще хочет отблагодарить тебя, — бросает в след старушка Жосинь.
— Мне не нужны благодарности.
Слаймы — Крио и Пиро, — глупо моргают, встречая его на пути. Как так вышло, что такое бессмысленное создание становилось агрессивным при приближении людей? Ему хватает нескольких взмахов копьем, чтобы они распались слизью на густой высокой траве. Солнце сегодня яркое. Успеет высохнуть.
Сказители в Лиюэ затрагивают его имя. Чан-чан на пристани ждет возвращения отца из плаванья. Доктор Байчжу и Цици, все никак не имеющая сил запомнить имя адепта, сталкиваются с стражами руин. Шумный Либэнь с огромной коробкой сваливается в осушенный священный пруд.
На отмели Яогуан странная ци повсюду, и он снимает курильницу с пояса, чтобы провести обряд очищения.
День проходит, как обычно, и Сяо не чувствует усталости, и он думает, что это был единичный случай такой сильной слабости, что Ганьюй чрезмерно волнуется.
— Облачная Хранительница, — он кивает, встречая прекрасную цаплю в Каменном Лесу. — Много времени минуло с последней встречи.
— К сожалению, мы делим разные обязанности, чтобы встречаться чаще, — она кланяется на одной ноге. — Ганьюй поделилась беспокойством о тебе.
Он не может сдержать легкого раздражения, просачивающегося на лицо.
— Не стоит волнений. День прошел, как обычно. Больше я не чувствую ничего странного.
Кроме зуда, думает он, но ничего, что не сможет убрать очищающий отвар.
— И все же, я настаиваю, чтобы ты встретился с моей ученицей. Ты знаешь Шэньхэ.
Сяо кивает. Вздыхает.
— Когда ты хочешь провести встречу?
— Завтра она будет возле перевала Линцзю по заданию, — сообщает цапля. — Я надеюсь, ты не проигнорируешь возможность встречи с экзорцистами.
Как будто он может, зная, сколько потом придется выслушивать возмущений по поводу его безответственности и черствости, которых сам у себя Сяо не находил, но почему-то в спорах все стремились на это указать.
В Ваншу после инцидента днем его встречают, по меньшей мере, обеспокоено, по большей — в панике, Сяо доедает оставленный тофу, на этот раз не чувствуя, что от него его вывернет наизнанку, позволяет себе принять ванну, нагретую точно такими же бессмысленными пиро-слаймами, запертыми под стеклом, и пахнущую жирной хохоба, и возвращается на бдение, прикрывая глаза и прислушиваясь к тому, что несет ветер.
Зуд на коже становится отчего-то только более невыносимым.
Тарелка тофу не насыщает его голод.
Он зевает, словно уставший, направляясь после привычного ночного дежурства, к перевалу. Там его действительно встречают экзорцист-ы, один, помладше, сгибается в уважительном поклоне, Шэньхе приветствует склонением головы:
— Hā luō, Защитник Якша. У нашего клана есть ритуал, который облегчает страдания тех, чьи души на грани. Ты же за этим пришел?
Он понятия не имеет, зачем конкретно пришел, но кивает.
Мальчик изумленно моргает:
— Я не слышал, чтобы в ближайших местах сообщали о самоубийцах, yímā…
— Твой друг с книжкой никогда и не сообщал о таком, Чунъюнь, — недовольно фыркает Шэньхэ. Мальчик, готовый вступиться за честь друга, открывает рот, но Сяо слишком занят, чтобы быть свидетелем ссор, которые ни к чему не приведут.
— Мне нужен ритуал. Не кому-то еще, — уточняет он.
— Честно говоря, я предположу, что одного присутствия Чунъюня может хватить, — Сяо кивает. Этот кажется переполненным энергией ян, даже сейчас, на расстоянии, он может чувствовать, как истончаются кармические нити под этим невыносимо ярким, никогда не виденным до, светом. Мальчик краснеет, но не гордо, а как-то пристыженно. — Но молитвы зачитать стоит.
Ритуал, как и все экзорцисткое, одновременно уважаемое и одновременно презираемое Сяо, долгий. Нет ничего более невыносимого оставаться неподвижным, пока вокруг мечется желтая бумага с одинаковыми словами. Нет ничего более пустого и свободного, не слышать в своей голове ни единого голоса. Словно с кармой ушло и благословение быть связанным с каждым, ступившим на земли Лиюэ. Талисманы кружат вокруг, все быстрее и быстрее, пока наконец-то не сгорают одной вспышкой и не осыпаются пеплом.
— К сожалению, это все, что мы можем сделать… — торопливо извиняется Чунъюнь. Сяо медленно моргает, вдыхая воздух полной грудью. Он пахнет так давнишне. Он пахнет пеплом.
— Не стоит извинений. Примите благодарности, — он прощается, сложив руки лодочкой, и отправляется прочь, чувствуя, как петли кармы снова накидываются на него, словно озверевшие, словно недовольные, что он какое-то время смог провести без них.
Дни проходят спокойно. Дни проходят с ухудшением. Вечерами он слышит, как из гавани ветер несет ему музыку: тяжелую, как перебор струн, легкую, как традиционное пение. Ночами он видит, как загорается небо над городом, словно звезда спустилась на землю и осталась сиять на стыке моря и скал.
Люди складывают истории об Осиале и Бешт, которых никогда не существовало, но им весело. Им грустно. Люди охотятся за денежными хорьками, утаскивающими монеты у нерадивых Искателей приключений. Люди свободны и покидают пределы своего города, чтобы потом вернуться в него. Люди странные. Иногда люди умирают, иногда рушатся дома, и остаются только животные. Сяо проверяет, не тронули ли их, когда совершает свой патруль. Он думает, на это ли были похожи адепты, узнав о смерти своего Архонта, — на вечно ждущих и вечно печальных кошек и собак?
Мадам Пин говорит, что он исхудал и заваривает ему горький чай с цисин. Она предлагает ему что-нибудь поесть, и он — хочет — но не может решиться, потому что этот голод кажется неправильным.
К зеваниям, когда нет усталости, добавляется странная тяжесть головы. Приходится вздергивать ее, приходится встряхивать. Яньфэй при встрече говорит, что это очень напоминает птиц и улыбается. Она, наверное, не знает, что птицы делают так, когда больны. Она не знает и то, что птицы выдирают свои перья, выщипывая по кускам из себя жизнь, — и Сяо ловит себя, когда сидит в своей комнате, на том, что кожа головы горит, а в ладонях остались темно-зеленые клоки.
Почему сейчас хуже? Зависит ли это от того, что ему стало легче, когда он наконец-то узнал судьбу последнего своего брата, Босациуса? Когда не осталось неразрешимого, которое удерживало своим заманчивым «подожди еще немного, может быть, ты наконец-то узнаешь правду»?
Сяо начинает хохлиться, как птицы, свет кажется слишком ярким, чтобы держать глаза открытыми, а воздух, даже чистый, не полный благовоний, слишком тяжелым, чтобы дышать без усилий.
Это не мешает ему исполнять свой долг, однако он приходит под дерево, под которым покоится Ретуо, и мысленно вопрошает — насколько сильно эрозия повреждает разум? Сколько ему осталось? Можно ли считать его карму той же эрозией, или это слишком непочтительно к тем, кто разрушается от времени, а не от собственных грехов? Он не идет за ответами к Мораксу, потому что не видит смысла беспокоить и пытаться вытягивать себя дальше.
Ему просто хочется увидеть возвращение Путешественника.
Его тело должно позволить ему продержаться до этого момента, несмотря на то, что с каждым днем — словно двадцать четыре часа — это столетие, — ему все хуже и хуже.
Сяо вспоминает о своих боевых братьях и сестрах-якшах и сочувствует вновь, что когда-то был настолько невнимательным, что не видел симптомов их ухудшения. Ведь на самом деле они все… сходили с ума мгновенно. Словно в какой-то момент копящейся кармы становилось слишком много, и она поглощала разум за считанные часы. Индариас вспыхнула в собственном пламени, разъедаемая болью. Бонанус и Меногиас сошлись в последней схватке, после которой не осталось никого в живых. Босациус принес себя в жертву, запечатав Разлом вместе с отчаянным человеком.
Сяо навещает чистый храмик Бронзовому Воробью, пока его самоназванный настоятель не видит, и зажигает маслянистые палочки. Он благодарит Архонтов хотя бы за то, что этот якша, в отличие от своих генералов, ушел быстро и без боли.
— Сяо! — вылавливают его долине Бишуй. Он озадаченно моргает, чувствуя прилив мигрени от резкой вспышки чужого Анемо. Перед ним зависает в воздухе Архонт Ветров, приветливо улыбаясь. Сяо склоняет голову в приветствии:
— Добро пожаловать в земли Лиюэ, лорд Барбатос.
— Венти, сейчас Венти, — поправляют его с улыбкой. Которая почему-то становится все тусклее и тусклее, чем больше вглядываются в его лицо. Что-то не так? Что-то очевидное оказалось на его лице, а он и не заметил? — Твои глаза…
Сяо поворачивает голову к прозрачной воде, не замечая ничего странного. Он вопросительно приподнимает брови. Барбатос качает головой:
— Они… зелёные. Я, конечно, слишком уж редко встречаюсь с тобой, учитывая, что мы соседи, но я точно уверен, что они были желтыми, — он смеется. — Решил изменить что-то спустя столько лет? Это похвально!
Сяо не в силах слышать это нарочитое веселье:
— Прошу прощения, лорд Барбатос, мне нужно возвращаться к работе. Приятного путешествия по Лиюэ.
— Э? Сяо, погоди, стой!..
***
— Впервые вижу вас настолько встревоженным, — моргает Эи, сидя за невысоким столом. Венти появляется с порывом ветра, настолько агрессивным, что чуть не сваливает бутылку на столе. Чжунли привычным движением ловит ее и ставит обратно. — Что-то произошло в Мондштдате?
— Кроме того, что на территории Дурина сейчас два вполне живых ребенка Рейндоттир, ничего страшного, — отмахивается Венти и смотрит на Чжунли. — Что-то не так с Сяо.
И без того стоическое лицо ужесточается:
— Что ты имеешь под этим в виду?
— О, не знаю, как давно ты с ним встречался, но у него совершенно точно ядовито-зеленые глаза, — ставит руки в бока Венти. — Я не эксперт в якшах, увы, но насколько я знаю, это не очень нормально, когда он выглядит осунувшимся и начинает менять части своего тела под цвет кармы.
— Сяо — это?.. — задумчиво хмурится Эи. — Охотник на демонов?
— Это он, — кивает Чжунли. Женщина поджимает губы:
— Я потеряла многих, омраченных кармой. И я не знаю способа, как можно было бы остановить это… разложение. Примите мой жестокий совет прервать это как можно быстрее. Нет ничего болезненнее, чем сражаться с теми, кто тебе дорог, а потом видеть их кровь и крики в кошмарах.
Вельзевул лишилась слишком многого под воздействием этой заразы, и ее слова разумны, но Чжунли приходится сдерживать свое раздражение, гнездящееся под кожей от ее слов. Последний якша, которого он лично вытянул из рабства Богини Снов. Генерал Алатус, сражающийся за Лиюэ так, словно эта земля его взрастила и давала силы. Сяо, который только-только начал свыкаться с тем, что люди способны постоять за себя и задумываться об ином будущем, чем навечно запертом на своем посту. Как можно быстрее остановить это разложение?..
Эи кладет ладонь поверх его:
— Мне очень жаль это говорить.
— Все в порядке, это правда, — качает головой Чжунли. — Барбатос…
— Венти, — поправляет его бард, стягивая берет с волос и воплощая из воздуха себе в руки лиру. — Я уже знаю, о чем ты попросишь, болван, зови мальчика.
Чжунли настолько привыкший к десяткам вариантов прозвищ для себя, непременно связанных с тем, что он как-то не так думает или чувствует, благодарно кивает, и произносит в пусоту комнаты:
— Сяо, подойди сюда.
Создание Анемо, такое же, как Барбатос, появляется с всполохом ветра. Настолько осторожным, что едва ли треплет волосы.
— Господин Чжунли, — он кривится, кланясь, но произносит именно эту форму имени. Моракс мертв и он приказал не использовать имя погибшего себя. — Леди Вельзевул, — изумленно распахиваются глаза, и он делает еще один поклон.
Его глаза ядовито-зеленые, смотрит Чжунли.
— Сяо, как в последнее время ты себя чувствуешь?
Моракс, кроме того, что приказал не использовать эту форму имени, приказал не врать, когда это касается его состояния.
— Ничего из того, с чем нельзя было бы справиться, господин.
Чжунли так устало потирает глаза, что Венти не удерживается от хихиканья. Он поворачивается к Сяо:
— Мы решили тебя ненадолго отвлечь. Присаживайся.
Сяо недоуменно хмурится.
— Барбатос будет играть, — проигнорировав «Эй» от Бога Песни, сообщает Чжунли. — Мне бы хотелось, чтобы ты послушал.
Сяо покорно усаживается на одну из невысоких подушек, складывая руки на коленях. Эи наблюдает за его излишне резкими движениям и вздымающейся с трудом грудью. Это напоминает ей тенгу Сасаюри, пораженного кармой взбесновавшегося Оробаси. Она не пожелает никому такой судьбы, она сама пыталась ее избежать после потери памяти кицуне Сайгу, после сражения с сошедшей с ума они Чие. Электро потрескивает под ее пальцами. Когда-то она не рискнула уничтожить свое творение: любой создатель привязывается к нему и страдает после разлуки. Но она может оказать услугу своим старшим товарищам, раз уж они привязаны к этому созданию.
Барбатос касается струн — и все мысли вылетают из головы. Даже лицо Сяо из напряженного становится расслабленным, обманчиво улыбчивым. Тяжело нести бремя кармического долга, когда с ним борется сам Архонт Свободы. Сяо не помнит, как получил свой Глаз Бога, но тогда он чувствовал себя благословленным и достойным. Когда Барбатос играет мелодию, эти чувства воскрешаются внутри.
Его эгоистичным желанием… было чувствовать себя таким освобожденным и полным желания жить все время, которое он провел в борьбе с демонами Лиюэ и сдерживанием собственных порывов. Сяо издает неестественный хрипящий звук, когда музыка прекращается, извиняющеся кланяется и исчезает прочь. Венти смотрит на Чжунли обеспокоенно. Эи смотрит сочувственно:
— Я всегда могу запереть его в Эвтюмии, — говорит она полусерьезно. — Там не существует понятия времени и прогресса. Карма тоже прогрессировать не будет.
Венти невесело смеется и пинает Чжунли из положения полулежа, чтобы тот даже не задумывался о такой пытке.
***
Скрывать свое состояние становится сложнее, когда чернота начинает расплываться по белкам глаз. Верр Голдет преследует его взволнованно, даже залезает за ним на крышу, когда видит, что он сбегает туда, и он принимает решением подняться ещё выше, к самым тонким ветвям. Конечно же, это не спасает его от встречи с адептами.
Лунный Резчик ступает на листья, как на твердую землю:
— Мы хотим видеть тебя в Заоблачном Переделе.
— Я не появлюсь там, — качает головой Сяо.
— Создатель гор будет в ярости. Облачная Хранительница тоже, — намекающе покачивает рогами лось. Когда это не помогает, он вздыхает. — Мы не можем оставить все, как есть. Нам нужно придумать новые способы сдержать карму.
— Если за все эти годы, это не сработало, то сейчас не сработает тоже, — Сяо смотрит упрямо. — Возвращайся и успокой их. Так или иначе, это не продлится долго.
Лунный Резчик смотрит горящими глазами настороженно, но против лучшего воина Рекс Ляписа он не сможет противопоставить грубую силу, чтобы увести за тобой. Он уходит по небу обратно в высоченные скалы, не прощаясь и не склоняя головы. Сяо провожает его взглядом, чувствуя, как стремительно падает зрение с этим распространением черноты по его глазам.
Это не помешает ему исполнить свой долг.
После того, как это станет невыносимым… он не знает, что делать. Он не знает, где запереть себя, чтобы не навредить оберегаемой земле, и снова и снова смотрит на разлом, вспоминая, как много времени и сил ушло на то, чтобы выбраться из этих пещер. Моракс всегда знал его лучше, чем кто-либо, поэтому однажды он приходит к краю пропасти, становясь возле Сяо и глубоко вздыхая:
— Насколько это тяжело?
— Терпимо, — передергивает плечами Сяо. Чернота, до этого бывшая только на глазах, переходит на ухо, забирается на сторону шеи. Она стремится повредить и уничтожить, поэтому слышать становится хуже, поворачивать головой, непроизвольно хохлиться — только через стреляющую боль.
Чжунли кладет широкую ладонь ему на голову:
— Потерпи до того, как вернется Путешественник.
— Я бы не хотел, чтобы он застал меня перед концом, — говорит Сяо, и имеет именно это в виду. Он желал его возвращения всем сердцем. Он не желал увидеть искаженное страхом и отвращением его лицо перед смертью. Рука Чжунли дрогнула.
— Путешественник способен на некоторые вещи, которые не подвластны даже мне, — признается он, Сяо недоверчиво смотрит снизу вверх. — Просто постарайся дождаться. И не пренебрегай приходами Ганьюй, она тоже волнуется.
Сяо выглядит, как наказанный и отчитанный ребенок.
— Я свяжусь с властительницей Кусанали, чтобы она позволила вернуться нашим друзьям в кратчайшие сроки.
Сяо кажется, что рука на его голове ненавязчиво давит, словно пытаясь притянуть ближе.
Чжунли продолжает и дальше встречать его у Разлома, точно зная, к чему стремится Сяо, и, наверное, только это неприкрытое волнение не дает Сяо спуститься вниз и остаться там уже сейчас. Как мера подстраховки. Никто не знает, в какой момент ему станет настолько плохо, что он не сможет себя остановить.
Сяо прихрамывает, не получая травм. Сяо бьет судорогами, словно от холода. У Сяо слезы выступают на глазах, хотя ему не грустно и не больно. Такой его вид слишком тревожит, поэтому он старается избегать компании своего бога, да и вообще всех, кто знает о его нынешнем состоянии, и только издалека до него еще доносятся звуки флейты.
Движения кажутся неестественными, звуки кажутся неестественными, из горла рвутся хрипы, похожие на рычание, шум вокруг раздражает неповрежденное кармой ухо.
Лавачурл сталкивает его с обрыва в воду, и когда он вдыхает, как рыба-птица Пэн, кислород, замешанный с морской солью, на мгновения становится легче.
Сразу после этого карма поражает вены, уходящие к обломкам крыльев на спине.
Кристальные бабочки, глупые создания, все еще тянутся к нему, приманенные скоплением Анемо, все еще присаживаются на пальцы — и чернеют от касания кармы, падая мутными камешками на траву. Ничего общего с тем, что он вплетал в волосы Итэра.
***
Путешественник проходит через пещеры Разлома, потому что у него нет никакого желания забираться на скалы вновь, не зная, что есть более ровный путь. Паймон лежит животом на его голове, прибавляя веса.
— Ты свалишься при прыжках, — предупреждает Итэр, на что получает какое-то невразумительное бормотание. После ярко-зеленого Сумеру Лиюэ, по крайней мере здесь, кажется каким-то невзрачным. Но, по крайней мере, здесь нет тех, кто хочет вогнать тебя в День сурка, фыркает он себе под нос, осторожно перешагивая через черные гнилостные скопления.
Кусанали попросила его вернуться еще раз, после момента передышки, пока мудрецы Академии отходили от своего провала, и он пообещал ей, что поторопится сразу после встречи с важным человеком в Лиюэ.
Сяо, наверное, был бы недоволен, что он называет его человеком.
Боги, какой же в Разломе сухой воздух. Из сырости и холода сюда — обжигает легкие. Паймон стонет «Я не хочу умирать вот так», когда они выходят на солнце, и хнычет, когда ей не дают зарыться в чужие объятия, говоря дальше лететь самой. Он уже видит желтые песчаные деревья в отдалении и улыбается. Прошел едва ли час, а окружение уже так изменилось. Разделение регионов в Тейвате поразительно. Такими темпами он поверит, что Снежная окутана бесконечным холодом и морозами, и что Чайлд не шутил, что там нельзя оставаться неподвижными, иначе кровь застынет.
Он проходится взглядом по неизменившемуся — его тут не так долго не было, в принципе, — виду в поисках ближайшего телепорта, Паймон прищуривается, разглядывая что-то в далеке:
— Эй, а это не Сяо?
Итэр тоже поворачивает голову и видит небольшую фигуру на возвышенности.
— Эй, Сяо! — машет рукой Паймон. — Сяо, это мы, мы вернулись! Ты пришел сюда, чтобы нас встретить?
Итэр невольно улыбается, если это так. Он вполне мог представить Сяо, отслеживающего изменения в Разломе, чтобы специально увидеть их первыми после возвращения. Тот мешкает, не шевелясь, но после того, как Итэр тоже поднимает руку, взмахнув, подзывая к себе, исчезает в темно-зеленой дымке, чтобы появиться в нескольких шагах от них.
Сяо, загруженный делами и вытесняющий любые мысли, кроме своего долга, видит Итэра, и ему — больно.
— Вы вернулись, — хрипло произносит он, стараясь удержать голос, но из него все равно рвется какое-то странное пищание. Лицо Путешественника искажается от ужаса, он делает шаг вперед, и якша отступает. — Не приближайтесь. Это небезопасно.
Никогда не было безопасным.
Сяо выглядит… пугающе. Ядовитая зелень на фоне черных белков. Темные вены токсинов, растягивающиеся под кожей лица, уходящие вниз, по шее, плечам и спине. Густые волосы кажутся ослабшими, редкими, а одежда, несмотря на чистоту, сидит неправильно. Когда-то — совсем недавно — обтягивающая литые мышцы, сейчас она подвисает, утянутая крепче поясом и ремнями.
— Сяо… что с тобой? — неуверенно прижимает к себе руки Паймон, изламывая брови. Она ежится под пристальным взглядом незнакомо зеленых глаз. — Это же лечится?
Итэр снова делает шаги вперед, и снова от него отступают. Словно Сяо смог выверить идеальное расстояние, чтоб их не затронуло.
— Последствия кармического долга. Они… обострились после нашего пребывания на дне Разлома, — Сяо отводит взгляд, виновато, стыдливо, и Итэр протягивает к нему руки, чтобы хотя бы он подошел сам, раз Итэру запрещено. Сяо косится на его ладони и качает головой. — Мне не стоит приближаться, — он хохлится, переводя плечами, его горло издает рокочущий звук. Угрожающий. Болезненный.
Итэр не мог этого предсказать, но все равно ощущает вину.
— Кто-нибудь знает о твоем состоянии? — спрашивает он, понимая, что с Сяо станется скрываться и никому не рассказывать, и в ответ получает кривую улыбку:
— Было бы неожиданнее, если бы не знали. Адепты первые заметили, что долг стал тяжелее. Еще до того, как это понял я сам, — Сяо всматривается в обеспокоенное лицо, и пытается сделать улыбку ровнее. Спокойнее. — Об остальных — вас хотел видеть господин Чжунли. Я проведу вас к нему.
Что?
Светлые брови сводятся к переносице. Паймон смотрит почти напуганно: она помнит, как его сорвало на Пустынниках, когда единственное, что он смог сделать, чтобы унять свой гнев — это выплеснуть его на тех, кто хотя бы заслужил драки. На Сяо он выплескивать его не хочет, несмотря на то, что ярость закипает в груди: провести к Чжунли, пока он сам в таком состоянии? Он вообще собирается рассказать догадки, что к этому привело? Или снова собирается просто пожертвовать собой, никого не предупредив?
— Паймон, доберешься до Чжунли сама? — фея быстро-быстро кивает и в россыпи мелких звезд пропадает в своем подпространстве. — Сяо, давай поговорим.
Ядовито-зеленые глаза моргают. Медленно и недоуменно. Они продолжают слезиться, Сяо предпочитает это игнорировать.
— О чем?
— О твоем состоянии, — Итэр старается держать себя в руках. — Как долго тебе плохо? Пытался ли ты себе помочь? Как это можно остановить?
Сяо складывает руки на груди в защитной позе, хмурясь. Мышцы на лице пробивает судорогой, с губ срывается болезненный вздох. Итэр даже может сделать шаг вперед, и его не замечают.
— Через пару дней после твоего отъезда я начал чувствовать голод, все началось с тех пор. Да. Это нельзя остановить, это закономерный конец жизни всех якш.
Итэр втягивает воздух ртом, надувая щеки. Поднимает руки в сдающемся жесте:
— Вы пробовали все? Может быть, другие Архонты…
— Барбатос оказывал услугу, — внезапно перебивает Сяо. — Неоднократно. Сейчас постоянно приходят с предложениями Лунный Резчик и Облачная Хранительница. Создатель Гор отказался от своего намерения после первой попытки.
— Ты им отказываешь? — Итэр хмурится. Сяо коротко кивает. — Почему?!
Сяо ежится — больше не от повысившегося голоса, а от вины, которая становится все тяжелее и тяжелее на груди:
— Это не поможет…
— Ты не пробовал! — всплескивает руками Итэр. — Ты не пробовал, демоны подери, Сяо, ты стоишь сейчас передо мной, говоря, что умираешь и это нельзя остановить, но ты даже не принял чужую помощь?! Ты собирался просто остаться в одиночестве с этим?
Насколько же Сяо не идет этот мутный цвет глаз.
— Я не был в одиночестве, — спустя время выдыхает Сяо. — Я все это время был здесь.
— Ты избегаешь их.
— Нет, — качает головой Сяо. — Мы встречаемся, и я им отказываю.
— Почему?! — звучит отчаянный крик, и Сяо вжимает голову в плечи.
— Потому что это не поможет, — сдавленно отвечает он.
У Итэра вырывается что-то, похожее на обреченный скулеж, и Сяо жмурится. Это совсем каплю, но помогает переносить мерзкое чувство стыда, вины, что подвел, что сделал что-то не так, раз вызвал уже не короткое разочарование, а такую чистую злость.
— Боги, Сяо, дай мне подойти к тебе.
— Это небезопасно.
— Ты знаешь, что я никогда не был восприимчив к подобным вещам, мы десятки раз стояли рядом друг с другом, касались друг друга, и ни разу мне не становилось плохо от близости с тобой. Дай мне подойти к тебе.
Сяо смотрит на свою почерневшую кожу, вспоминает, какая она на ощупь — воспаленная, горячая, словно ожог, — что она делала с невиновными созданиями — убивала их одним прикосновением, — и качает головой:
— Сейчас кармический долг хуже. Я не могу позволить тебе приблизиться.
— Мы не пробовали, Сяо, — устало и моляще протягивает к нему руку Итэр.
— Я не готов пробовать, зная, что от этого ты можешь умереть! — якша рявкает, и тут же испуганно закрывает рот. Темные шепоты в голове, которые он все равно никогда не разбирает, становятся громче и навязчивее, подпитанные его несдержанностью. — Я прошу прощения.
— Все в порядке, — почему-то после его реакции Итэр выглядит спокойнее. — Стоп, не все, — он перебивает себя, снова хмурясь, — почему ты отказываешь адептам, которые предлагают помощь?
— Потому что эта помощь бесполезна.
— Но ты не попробовал!
Сяо повышает голос, чтобы быть услышанным:
— Это не помогло якшам до меня! — он поджимает губы. — Ни разу. Это даже не оттянуло их от конца. Просто бессмысленные попытки.
Они замирают друг на против друга в молчании. Сяо прикован к месту, поэтому даже не дергается, когда Итэр приближается к нему, но, помня о страхе последствий, которые может повлечь одно прикосновение, не дотрагивается, оставаясь в шаге от него. Живой. Теплый. Дышащий.
— Сяо, ты сдаешься? — он тихо-тихо спрашивает, протягивая руки к его руками, скрещенным на груди, словно дай ему волю, и он прямо сейчас раскроет его позу, не позволяя отстраниться, и притянет к себе. — Сяо, люди умирают, когда сдаются.
— Мне жаль, — одними губами отвечает Сяо, Итэру приходится считывать по губам. — Я не хотел, чтобы ты увидел меня в этом состоянии. Какое-то время я надеялся… — он обрывает себя, тяжело сглатывая.
— Что я не успею? — заканчивает за него Итэр. Сяо механически рвано кивает.
Итэр не знает, что ему сейчас можно чувствовать и что нельзя.
— Тебе нужно к Чжунли… — разворачивается Сяо, материализуя в вспышке нефритовое копье. — Он говорил, что ты можешь сделать что-то, чего не может даже он. Вам нужно встретиться.
— Сяо, извини меня конечно, но прямо сейчас мне абсолютно все равно на приказы Чжунли, — он кладет руку на почерневшее плечо, поворачивая обратно к себе, его сердце решает чувствовать боль и ярость. На лице Сяо — абсолютный ужас, Итэр хочет сказать, видишь! Ничего не случилось! Меня это не затронет! А потом руку до самой шеи пронзает болью, словно ее медленно отрубают.
Боги, кажется, он даже кричит.
Демоны, должно ли быть так больно?
Сяо замирает, пораженный, прокаженный, не могущий коснуться, но ему надо как-то проверить, стало ли хуже, может ли он помочь?
— Итэр! — Паймон появляется на месте, где исчезла, и зажимает рот ладонями. — Итэр, что с тобой?!
— Он меня коснулся… — растерянно склоняется Сяо. — Я… Я не могу помочь ему, не прикасаясь, нужен кто-то еще из адептов…
— Чжунли сказал, он сейчас будет здесь! Итэр, пожалуйста, не умирай здесь!.. Это очень плохое место! Я тебе такое не прощу! — ее голос становится слезливым и влажным. Путешественник позволяет себе смешок сквозь боль. Последнее, что он видит — это чужие блестящие ботинки, и вихрь Анемо, уносящий Сяо прочь от него.
Вот же черт.
***
Что ж. Зато когда он просыпается, боли нет. Чжунли сидит рядом с ним, напряженный и собранный, и это напоминает Итэру, зачем он здесь. По руке расходятся гладкие красноватые пятна, словно сосуды просто решили подняться поближе к коже, но ни выпуклости, ни даже шероховатости нет.
— Где Сяо? — поворачивается он без приветствия к бывшему архонту.
— Адепты ищут его. Он скрылся сразу после того, как ранил тебя, — отвечает Чжунли. — Как только его найдут, со мной свяжутся. Ты пролежал здесь от силы пару часов, так что не волнуйся.
— Он не ранил меня, — садится Итэр, перетягивая косу потуже, и опускает ноги на пол. Только сейчас он видит пожженные талисманы. То, чем, видимо, из него убирали карму. — Я… прикоснулся к нему, несмотря на предупреждение. Он не виноват.
— Я не виню его, Путешественник, — вздыхает Чжунли. — Но я не уверен, что он считает так же, как мы, — он поднимается, выпрямляясь в невысокой комнате. — Мы в чайнике мадам Пин. Если ты готов отправиться на поиски, ее дворецкий нас выпустит.
Никаких рассказов, никаких просьб, видишь, Сяо, даже твой бог согласен с тем, что это может подождать!
— Где он может быть?
— В месте, где он может запереть себя, — вздыхает Чжунли. — Таких множество в Лиюэ. Город стоит на обломках старых цивилизаций и, как ни прискорбно мне осознавать это, не все выходы и входы, доступные сейчас, мне известны. Годы берут свое, даже над камнем. Что-то обвалилось, что-то затоплено.
— Главное, что ты хотя бы можешь предположить.
Хозяйки чайника нигде нет, на пороге в старомодном бледном чайнике их встречает незнакомая птица.
— А-Чэн, выпусти нас, — просит Чжунли, и их выбрасывает на кипящие жизнью улицы Лиюэ после того, как птичья голова склонится в коротком уважительном поклоне.
— Что можно сделать, чтобы остановить то, что происходит с Сяо? — они устремляются по каменным мостовым ниже, к мосту, чтобы добраться до телепорта. — Это же возможно остановить?..
Чжунли бросает на него короткий взгляд:
— Для этого я и просил его привести тебя ко мне. Барбатос рассказал мне, что ты очистил кровь Дракона Востока и древо на Драконьем Хребте от заразы. Я предположил, что ты способен помочь Сяо. Но, раз тебя затронула карма… — Чжунли смотрит на его руку. — Я не знаю.
У него бледное напряженное лицо.
— Я не знаю, есть ли способ, но нам стоит попытаться, — говорит Чжунли, и Итэр кивает, не желающий сдаваться сейчас, несмотря на то, что что-то, похожее на вину, грызет изнутри, потому что их конфликт произошел практически только от того, что он не понял, зачем Сяо собирается отвести его к своему бывшему архонту.
***
Голова… раскалывается.
Сяо забивается в глубины холодной пещеры, словно вечный лед, проросший сквозь камни, с могилы древнего дракона, способен как-то охладить его начинающе биться в лихорадке тело.
Органы сворачиваются и содрагаются.
Он навредил. Он навредил. Карма срабатывает на Итэре. Он коснулся его, и ему было больно. Все, кто коснутся его, пострадают.
Во рту копится желчь, и он сплевывается ее, хрипя от тянущей боли, распространяющейся дальше по лицу. Она захватывает рот полностью, забираясь на нежные внутренние стороны щек и небо, на язык и горло внутри, насквозь пронизывая гнилостным ощущением.
Хрип похож на клекот.
Больно-больно-больно-больно-больно!
Невыносимо больно, он не помнит, когда ему было хуже.
Надо было попросить Моракса заковать его. Нельзя приближаться к нему, это опасно, он не излечится от кармы.
Кто сейчас бы мог ему помочь?
Судорога пробивает руки, пальцы, тремор, дрожь, он с трудом стягивает с одной руки перчатку, сильно щурясь, почти полностью слепой, чтобы понять, что ладонь тоже захватывает чернота, что она пытается отрастить ему ядовитые когти, и он кидается на стену, силясь смомать их, может только ногти, может пальцы, сломать себя, чтобы не выбраться отсюда, не найти выхода, не навредить, не убить, не уничтожить.
Он не знает, на что будет похож он, если сойдет с ума, как его братья и сестры, но он не уверен, что люди будут способны устранить такую угрозу.
Раздрается хруст, и он понимает, что это была спина, только когда ядовитая кровь с шипением капает на лед, согревает кожу, пропитывает тонкую ткань одежды.
Только когда он изгибается с воем, забываясь, где реальность, а где сон.
***
— Здесь, — Ганьюй замирает перед входом в пещеру. — Ощущается присутвие кармы. Примесь Анемо. У тебя потрясающее чувство стихий, думаю, ты сможешь понять, где он находится.
Прежде чем Итэр спрашивает, почему она не пойдет с ним, Ганьюй достает лук и направляет его в сторону темноты.
— Ты собираешься в него стрелять? — спрашивает спокойно Итэр, понимая, но одновременно не понимая.
— Спаси его, — не отвечает на вопрос девушка. — Если можешь, спаси его. Но не умирай. Выбирайся оттуда, если не получается, мы разберемся дальше.
— Я надеюсь сегодня никто не умрет, — неровно усмехается Итэр. Паймон замирает возле плеча Ганьюй, когда ее отпихивают прочь от его головы.
— Я хоронила многих якш, — сообщает Ганьюй. — Но еще больше, когда они сходили с ума, я хоронила людей. Если он вырвется, я буду стрелять, чтобы защитить свой народ, и он бы не осудил меня за этот выбор.
Он печально опускает взгляд прежде чем вернуть его, холодным и уверенным, обратно.
— Я надеюсь, сегодня никто не умрет, — зеркалит она фразу Путешественника, вздохнув. — Подкрепление прибудет. Я отправила им сообщение. Попробуй, но не заходи слишком далеко. Если… — ее пальцы сжимаются вокруг тетивы слишком сильно, — Если карма уже им овладела, то он тебя не услышит.
«Он больше не услышит никого».
В пещерах чертовски холодно, он ежится, пробыв в них едва ли пять минут, но продолжает бежать по расплывчатому следу все глубже и глубже, петляя и уже немного сомневаясь, что сможет найти выход обратно.
Он останавливается, когда слышит хрип за одной из стен.
Он обегает ее так быстро, как только может.
Холод и мрак.
И тяжелое, страшное дыхание.
— Сяо? — зовет он по имени, приближаясь в темноте к источнику звука. Носа касается приторно-кислый запах. Глухой клекот и шорох. — Сяо, ты в порядке? Ты можешь мне ответить?
Итэр делает шаги вслепую, осторожно проверяет носком, не наступает ли на что-то, и бесшумно опускается на всю стопу. Так, до тех пор, пока он не коснется чего-то живого, вздрогнувшего под зависшей в воздухе ногой. Он тут же отставляет ее прочь и судорожно выдыхает. Нашел. Хотя бы это уже хорошо. Он опускается на корточки, колено предательски щелкает от этого действия. Он протягивает пальцы, чтобы коснуться чего-то… жесткого. Гладкого. Он скользит дальше, чтобы понять, что это перо. Огромное. А радом с ним — еще десятки и сотни. Они двигаются от дыхания человека, они дрожат, если слишком приблизиться к корням. Итэр просто ищет, где ты, Сяо, а не только эти крылья.
— Боги, не зря тебя звали Златокрылый Алатус, — пытается разрядить ситуацию Итэр, тихонько посмеиваясь, и замирает, когда тело замирает под рукой. Крыло шевелится, открывая тело, но Итэр видит в полумраке только очертания и только полыхающую зеленым татуировку на его плече, только мутно сияющие зеленые глаза. Не моргающие. Смотрящие прямо на него. Итэр пробует еще раз:
— Сяо?
И порыв ветра впечатывает его в стену. Он не успевает отдышаться, как приходится уворачиваться от рывка в сторону стены. Сяо не тормозит, просто врезается в нее, и с рокотом переводит взгляд на Итэра, каким-то образом точно определяя, где он находится. Он шатается. Он не может стоять ровно. Видимо, отросшие крылья мешают пониманию баланса.
— Сяо! — он зовет еще раз, не обнажая оружия, и снова отпрыгивает прочь. Под ударом небольшого тела стена трескается. Блять. Такое точно не заблокируется. — Это Итэр! Ты меня помнишь?
В ответ раздается рокот, Итэр вскидывает руку, вместо меча образуя искры электро, сияющие почти белым и зависающие в воздухе. Сяо воет, закрывая лицо от яркого света, и Итэру даются мгновения, чтобы осмотреть его. Черт подери, его крылья… они все в крови. И его руки. И пол. И стены. Почему здесь так много крови, прошло же не так много времени?
— Сяо, вспомни меня! Пожалуйста! Я не смогу тебе помочь, если ты не услышишь!
«Они убьют тебя, защищая свой город, если ты не очнешься».
Сяо рычит, опуская голову ниже, упираясь руками в пол, и внезапно смотрит прямо на него зелеными глазищами.
Чтобы в следующую секунду оказаться за спиной и отшвырнуть в дальнюю стену одного из коридоров. Это не может длиться вечно, потому что Сяо опасен, и Итэр не хочет ему вредить, но он не может остановить когти иначе, чем вынуть меч и заставить их проскрипеть о лезвие.
Сяо на это издает жалобный плач, и Итэр чувствует, как, несмотря на клокочущий в крови адреналин, его сердце сжимается. Он пытается вновь и вновь дозваться до его разума, но зеленые глаза пусты. Он не то что не видит в них Сяо. Он не видит даже малейшего проблеска сознания. Только агрессия и страх. Так смотрят те, кто обречен погибнуть от кармы?
Сяо не слышит, Сяо не чувствует боли, он собирается в боевые стойки, спрыгивая на него сверху и выталкивая себя снизу, с пола, всегда целясь прямо в голову. Глядя на эти когти, Итэр уверен, что ему ее хотят просто оторвать.
Несмотря на это, он не собирается выпускать его из этой пещеры. Он помнит, что за ее пределами стоит Ганьюй. Он помнит, как она взвела лук.
Сяо атакует, когти практически задевают шею, и из его горла рвется торжествующий клекот. Он вырывается наружу с булькающей кровью, собирающейся пузырями в уголках рта. Лицо Итэра искажается ужасом. Он точно упускает следующий удар и готовится к боли, когда ладонь ударит его в плечо, может быть лишив руки. Итэр жмурится, готовясь и смиряясь, и его уши оглушает невыносимое верещание.
Экзорцисткие талисманы кружат вокруг. На одно из крыльев Сяо наброшена красная нить, и она расползается все дальше и дальше. Тело под ее прикосновениями словно кипит, покрывается черными волдырями — кармой, сопротивляющейся изгнанию.
— Итэр! — зовет его женский голос. Шэньхэ? — Убирайся отсюда, это не задержит его надолго!
Он смотрит на Сяо, опавшего на пол и трескочущего от боли, смотрит на то, как из мутных глаз текут кровавые слезы, и качает головой:
— Нет.
— Он чуть не убил тебя!
— Нет, Шэньхэ, я не могу!
Женщина цокает языком в растерянности, не зная, что предпринять.
— Его нужно запечатать, — снова пытается она. — Раз мы не можем его остановить, нужно предотвратить вред, который он может нанести другим.
Да, это все очень логично. И он сам бы согласился с этим решением: никто из хороших людей не согласился бы стать чудовищем и уничтожить свой дом, предпочтя умереть в одиночестве. Дело в том, что сейчас Итэр — глупо, эгоистично, — согласиться с этим не может. Чжунли сказал, что он может попробовать очистить Сяо? Ему нужно пытаться и дальше!
Красная нить обездвиживает, черное под ней бугрится, булькает, приобретает заостренные формы. Шэньхэ успевает прижать их к стене, выставляя барьер с начертанными символами, прежде чем Сяо вырывается из пут — и проносится по воздуху на скорости в сторону выхода.
— Нет! — срывается за ним Итэр, проскальзывая по льду. Только не туда. Только не на верную смерть, идиот! Шэньхе обхватывает его талию, и позволяет Крио нести их к концу пещеры. Когда они вываливаются из нее, в Сяо есть несколько стрел, но это не мешает ему оставаться совершенно равнодушными, зависшим в воздухе, и оглядываться по сторонам. На лице Ганьюй отчаяние. Прибывший Создатель Гор привлекает его внимание, но пока Сяо не атакует, видимо, в растерянности.
Создатель Гор касается камней изящной когтистой лапкой, и его голос бежит сквозь скалы, разносясь по Лиюэ.
«Приказ Адептов. Прямо сейчас, все найдите безопасное место и не выходите. Ситуация критическая».
Ганьюй опускает лук, когда Сяо все еще не подает никаких признаков агрессии.
Это ее ошибка, потому что в тот же момент он кидается в ее сторону, и ничто не может быть быстрее Анемо. Облачная Хранительница, защищающая своих учениц, принимает удар на свой щит, но даже тот, проверенный временем трескается под напором, и дикая улыбка возникает на знакомом лице, когда он замахивается вновь, зная, что на этот раз пробьет.
Лоза Дендро обвивается вокруг его ног, отвлекая и утягивая ближе к земле.
Сяо мешкается едва ли секунду перед тем, как найти атакующего, и кинуться на Итэра, вынужденного снова отбегать все дальше и дальше. Он не видит на коже Сяо белого цвета.
Лунный резчик пытается атаковать, Ганьюй прикасается к своему Глазу бога, вызывает снег, собирающийся глыбами крупного льда, разворачивающимися в полете и пытающимися задеть хотя бы крылья. Противников становится все больше и больше. Сяо сначала переходит в уклонение, растерянно смотря по сторонам, а потом взмывает выше, надрывно крича.
— Не дай ему уйти в море! — кричит Облачная Хранительница.
«Легко сказать!» — мысленно возмущается Итэр, плотные лозы цепляются вновь и вновь за ноги и руки, они поднимаются в вышину, пытаясь захватить полностью, но Сяо хватает ловкости обрезать их когтями и стремиться ближе к воде. Там на красных парусах стоит корабль Бэйдоу, и он просто надеется, что та ушла с экипажем сразу же при сообщении об угрозе.
Сяо взмахивает крыльями, потоком ветра откидывая его прочь и вырываясь на свободу
Сяо весело клокочет, заставляя Анемо кружить вокруг себя, не подпуская к себе ближе.
Сяо устремляется к береговой линии, и никто не может его остановить.
Итэр думает, что прямо сейчас он потеряет все.
До того момента, как Анемо вокруг Сяо не заключает его в сферу.
— Я действительно только вернулся, а тут уже происходит такое, Моракс? — раздается голос словно бы отовсюду, и Итэр видит на одной из скал Венти, сжимающего в руках Лиру, сотканную из ветра. Сяо беспомощно бьется внутри сферы, но никто не собирается недооценивать поглощенных кармой.
— Ты долго отвечал, Барбатос, — Итэр на мгновение замечает рядом с Венти драконью голову пока рядом с Венти не встает Чжунли, а поверх воздушной сферы появляется горящий желтым щит. Прямо как тот, которым Чжунли обычно опоясывает союзников, защищая в бою. — Итэр, — зовет его бывший Архонт Гео, и они встречаются глазами, — попробуй спасти его еще раз. Пожалуйста.
Итэр едва ли не впервые слышит от него слово «пожалуйста», но сейчас оно совершенно бессмысленно. Он не собирался сдаваться просто так. Он рад, что боги этого мира не решили прервать его попытки и чужую жизнь прямо сейчас.
Итэр не знает наверняка, но может предположить, что им, как родителям наций, так же тяжело терять тех, кто с ними пробыл так долго, как и родителям обычных людей — своих детей.
Оба щита расступаются, когда Итэр приближается к сфере, и пропускают его внутрь.
***
Последнее, что Сяо помнит, это холод боль и мысль в голове:
«Это мой конец».
Первое, что говорит Сяо, открывая глаза, это тихое, на грани слез:
— Я так хочу домой.
Над головой неизвестный потолок, и он не уверен, что это не галлюцинации, которые, говорят, появляются перед смертью.
— Я понятия не имею, как доставить тебя в твой чайник, Сяо, да и никто бы тебя не отпустил без надзора, уж извини, — сонно раздается у груди, и, все еще неуверенный, что это не сон, Сяо опускает взгляд, встречаясь с только с светлой макушкой, устроенной на его груди. — О… — очухивается ото сна Итэр. — О! — его лицо расплывается в улыбке, когда он приближается и оставляет легкий поцелуй в уголок губ. Сяо наблюдает за ним в безмолвном шоке. — С пробуждением! Тебя не было меньше, чем мы могли предполагать.
— Не было меньше?.. — непонимающе хмурится Сяо.
— Ты ничего не помнишь, да? — Итэр садится на кровати. Сяо качает головой. — Ну, как минимум, ты действительно сошел с ума, отрастил крылья и пытался нас всех убить. Как максимум, это, вроде, больше никогда не должно тебя беспокоить.
Сяо поворачивает голову, натыкается взглядом на золотистые перья, которые не видел уже тысячелетие, моргает, возвращает ее обратно, смотря в потолок, и произносит:
— Это все сон, я понял.
Итэр страдальчески стонет:
— Нет, Сяо, это не сон, — он тянется, болезненно щипая его за руку. По ней бегут мурашки. — Видишь? Все вполне реально.
— Я… не понимаю.
— Ничего интересного не произошло, — качает головой Итэр. — Мы остановили тебя, ну, я и адепты тебя сдерживали, пока не явились Чжунли и Венти и не заперли тебя в сфере, чтобы ты не разнес город. Тебя очень тянуло к морю. Думаю, очередного скидывания Дворца Нингуан бы не вынесла, — он смеется, переплетая с Сяо пальцы. Сяо смотрит на их руки. Он не в перчатках.
Это точно все сон.
— И после этого в сферу зашел я, — сообщает Итэр. Видимо, что-то отражается на лице Сяо, раз тот сразу фыркает. — Не осуждай меня. Тебе явно не время и не место это делать. Это же ты не знал, что я уже дважды разбирался с заражениями порчей. Я справился и с твоим, — Итэр горделиво улыбается, а Сяо все еще смотрит на него непонимающе. Осуждающе. Восхищенно.
— Поэтому, — продолжает блондин. — Я могу предположить, что больше тебя она не побеспокоит. Ну, либо не побеспокоит еще долгое время, — он сжимает пальцы в ладони покрепче. — Впервые помогаю якшам, извини, — он улыбается, нежно и тоскливо и снова тянется к Сяо, чтобы коснуться губами на этот раз лба. — Мне жаль, что я не послушал тебя и мы сразу не пошли к Чжунли. Этого можно было бы избежать.
Вид Сяо, словно гниющего изнутри, с дряхлыми зелеными крыльями, кровью во рту и глазах, будет преследовать его в кошмарах.
— Ты не должен извиняться, — возражает Сяо.
— Но я хочу.
Сяо смотрит на него, на открытое уставшее лицо. На мягкий изгиб глаз, которые почему-то все не отводятся от его лица. На полные губы, искусанные, потрепанные. На распущенные светлые волосы, потому что даже во сне, хотя он думал, что это смерть, его отказались оставлять одного. Сяо смотрит — и непривычно для себя шмыгает носом, тут же пугаясь.
Когда карма не заставляет сдерживаться, эмоции рвутся наружу.
Он все равно пугается, когда ощущает слезы, текущие по лицу. Итэр, кажется, пугается только сильнее, его лицо панически вытягивается, руки осторожно обхватывают плечи:
— Сяо? Больно? Скажи, что происходит, умоляю.
Если бы он был уверен, что его голос не дрогнет при первых же звуках, он бы честно сказал.
Паймон влетает в приоткрытую дверь, напевая себе под нос, затем останавливается. Зависает в воздухе. Кидается на Итэра, недовольно крича:
— Он только проснулся, а ты не то что не сообщаешь, а доводишь его до слез! Я знала, что тебя нельзя здесь оставлять, вы снова поругаетесь! — она тянет за светлые пряди, Сяо наблюдает за ними, прежде чем смех начнет вибрировать в груди и прорываться наружу. Он тихий и слабый. Он непривычный. И Паймон, и Итэр замирают, когда слышат его.
— О, Архонты, мне нужно срочно рассказать всем, что ты свел его с ума, снова, — она обвиняюще тыкает в Итэра пальцем — и торопливо устремляется обратно к выходу. Сам Итэр, покраснев, смотрит на него, не прерывая смешки, явно не уверенный, что когда-нибудь такое повторится. Сяо тянет к нему руки — и на это отзываются, ныряя в объятия.
— О, Сяо, — обреченно и нежно вздыхает Итэр.
— Я не знаю, как смогу отплатить за это, — шепчет Сяо в ответ, устраиваясь в чужом плече. Итэр болезненно щипает его за бок:
— Не отплачивай. Или отплати тем, что хотя бы немного начнешь стремится к жизни.
Сяо чувствует, как от стыда у него алеют уши. Итэр, кажется, тоже это замечает, вздохнув, и прижимает к себе ближе, крепче, до треска ребер. Молчит, шумно дыша. Сяо чувствует, как влажнеют волосы у виска. Алым заливается он теперь еще и от стыда.
— Я люблю тебя, знаешь? — шепчет Итэр, и Сяо кивает, сжимая ткань его одежды пальцами сильнее.
Сяо кивает — и позже наберется смелости ответить так же.