Work Text:
Кавех строит гримасу, отрываясь от чертежа — на пороге предстаёт аль-Хайтам, мрачнее тучи — напряжённые челюсти, складка между бровями выдают его раздражение.
Кавех пытается определить, какой именно из его проступков на повестке: пропавшая — на самом деле разбитая — любимая кружка аль-Хайтама, счёт в таверне или пятно на его рубашке. В списке наберётся как минимум пять пунктов; порой Кавех жалеет, что у него хорошая память.
— Кавех, в гостиную, — заявляет аль-Хайтам. Кавех фыркает, но подчиняется.
— Ну? — он осматривает комнату — ничего необычного. Подумаешь, не сделал уборку, о которой аль-Хайтам попросил его день назад; ещё успеется, а вот заказчик ждать Кавеха не станет: время — деньги.
— Коробки, — говорит аль-Хайтам.
Кавех вскидывает бровь в немом вопросе, переводит взгляд на составленные друг на друга коробки у стены и снова на аль-Хайтама.
— И?..
— Они стоят там с момента твоего переезда. Разбери своё имущество, — аль-Хайтам делает акцент на последнем слове. — Иначе я всё выкину.
Кавех ощетинивается.
— Угрожаешь мне?
Аль-Хайтам — сама невозмутимость — складывает руки на груди.
— Ставлю перед фактом.
— Тут есть и твои коробки. — Кавех копирует его позу.
— Разберёшь заодно и их.
— С чего…
— Ты тут живёшь. Внеси свой вклад. — Не дожидаясь ответа, аль-Хайтам уходит к себе в комнату — Кавех кидает возмущённое «Каков наглец» вслед. Что за дурная привычка.
Неохотно, скрепя сердце, Кавех таки распаковывает одну коробку тем вечером. Из девяти. Расположившись на полу, он листает старые конспекты; за этим занятием его и застаёт аль-Хайтам. Он окидывает комнату нечитаемым взглядом, сухо комментирует результат его, Кавеха, трудов:
— Кавех, если ты забыл, под «разобрать коробки» не подразумевается «раскидать содержимое из них». — Кавех, демонстративно игнорируя аль-Хайтама, продолжает просматривать записи. Слышится тяжёлый вздох — Кавех довольно ухмыляется. Поднимает глаза на аль-Хайтама:
— Что?
— Зачем ты хранишь этот хлам? — Аль-Хайтам делает неопределённый жест рукой, кивая на кипу бумаг. Садится рядом, с хмурым видом начинает перебирать листы: записи лекций, скетчи Кавеха, чертежи. На некоторых он задерживает взгляд дольше обычного. Кавех списывает это на профдеформацию — неудивительное явление для того, кто почти всё время похоронен в бумажках.
— На память. Только не говори, что ты ничего не сохранил со времён учёбы. — Кавех, завидев, как рука аль-Хайтама тянется к бумажкам около него, хватает их и пихает под уже просмотренные скетчи. — Там лекции по философии, — врёт он. Аль-Хайтам безразлично пожимает плечами.
— Не вижу смысла копить барахло.
Кавех бормочет: «Какой сюрприз», — но продолжает — из вредности и желания вывести аль-Хайтама из себя — допытываться:
— Вообще ничего? Даже с…
— Кавех, я же сказал: ничего. — Отодвигая от себя кучу листов, аль-Хайтам встаёт с пола. — Убери беспорядок. И не забудь про другие коробки.
— Какой же ты скучный.
— Коробки, Кавех. Коробки.
Оставшиеся восемь коробок Кавех решает разобрать на следующий день. К счастью, его часть не особо большая — относительно не большая; что-то Кавех выкидывает — например, засушенные —раскрошившиеся — лепестки цветов: роз, падисар, лотосов. Что-то оставляет — как статуэтку кошки, теперь гордо украшающую полку в гостиной. Кавех снова берёт в руки бумаги, которые достал вчера, из-под скетчей выуживает сложенный вдвое помятый лист — чернила уже выцвели, но содержимое всё ещё читаемо. Знакомым, аккуратным почерком выведено:
красные глаза прекраснее заката,
твоё сияние озаряет всё вокруг.
талант возвышает тебя, а эго снизводит.
золото меркнет рядом с тобой.
слова остры, но шёлков голос.
Ни ритма, ни рифмы.
Будучи на последнем курсе, Кавех, препираясь с аль-Хайтамом на тему искусства, сказал, что он не сможет выдавить из себя ни строчки стихотворения — мол, творчество - тяжёлый труд. Аль-Хайтам, не желая уступать, подошёл к вопросу со свойственной ему скрупулёзностью — Кавех изо всех сил сдерживал ехидную ухмылку, наблюдая за его творческими мучениями. Спустя полчаса он зло выдохнул: «Ладно, ты победил», — и, запихнув лист к учебникам, поторопился на занятия. Кавех исключительно по воле случая столкнулся с аль-Хайтамом, уронив книги, и забрал тот черновик — у него с собой были скетчи, перепутал. Нельзя винить его за любопытство.
Кавех перебирает другие коробки — вполне обычные вещи, ничего примечательного. Не надеясь обнаружить что-то интересное, он открывает последнюю — явно принадлежащую аль-Хайтаму, судя по тому, насколько бережно она упакована, хотя зелёная лента поверх не совсем в его стиле. Кавех не сдерживает удивлённый выдох — перед ним шапка выпускника, в идеальном состоянии. Он достаёт её, осматривает со всех сторон — убедиться, что глаза его не обманывают.
И правда она.
(Аль-Хайтам тогда заканчивает Академию — с отличием, само собой; Кавех, уже не студент, видит его на выпускной церемонии — находит около входа в библиотеку. Им движет праздный интерес — столько лет они провели бок о бок, дискутируя на все возможные и невозможные темы, проверяя терпение друг друга и заодно профессоров.
Кавех мысленно констатирует, что мантия аль-Хайтаму по-прежнему к лицу; он почти не изменился — только стал шире в плечах.
— Что ты тут делаешь? — аль-Хайтам не разменивается на приветствия. Кавех хмыкает; что-то вечно. Улавливает, как зелёные глаза исследуют его — осознание мелькает на лице аль-Хайтама, когда его взгляд цепляется за шапку выпускника в руках Кавеха.
— Разве мне не должен вручить её Наставник? — Он выгибает бровь.
— Рошэн заболел, а Мудрецы слишком заняты, — поясняет Кавех. Несколько секунд они смотрят друг на друга, прежде чем Кавех спрашивает:
— Позволишь?.. — кивает на шапку. Подходит ближе — так, что становится почти неловко.
Аль-Хайтам наклоняется, — разница в росте, — Кавех фыркает, но надевает шапку ему на голову. Аль-Хайтам выпрямляется.
— Ты поэтому почтил нас своим визитом? В таком виде. — Намёк на одежду, куда без этого — вырез рубашки не остаётся незамеченным.
— Я уже подумал, что тебя подменили. Пришёл убедиться, что ты со своим характером дожил до выпуска, — Кавех откровенно лукавит. Улыбается слегка насмешливо, как улыбался, пока дразнил аль-Хайтама во время учёбы.
Аль-Хайтам щурится, как от яркого солнца.
Кавех уже готовится шутливо откланяться, когда аль-Хайтам произносит:
— Даже не останешься послушать мою скучную торжественную речь? — Его губы украшает ухмылка, он небрежно смахивает невидимую грязь с мантии.
— Ты сам признал, что она скучная. — Аль-Хайтам закатывает глаза. — Ну раз ты предлагаешь, я не против.
Кавех остаётся до самого конца речи аль-Хайтама и аплодирует ему вместе с остальными. Ловит на себе взгляд ярких глаз.
В следующий раз они встречаются, когда аль-Хайтам озвучивает предложение переехать к нему.)
Заканчивая рассматривать шапку, Кавех решает отнести её в спальню аль-Хайтама и положить на рабочий стол. Возможно, там ей самое место.
***
Кавех откладывает книгу, трёт глаза.
Возвращение домой — в дом аль-Хайтама — ощущается… странно; он словно оказался в другом Сумеру — жаловаться не на что, но. Изменилось всё и ничего. Аль-Хайтама, судя по всему, не тяготило отсутствие Кавеха; его «Где ты был, когда весь Сумеру нуждался в тебе?» — попытка уколоть, не укор.
За эти годы Кавех изучил аль-Хайтама: как считывать его настроение — мимику, язык тела. Единственное, в чём Кавех — совершенно позорно — провалился — попытка найти ответ почему. Почему аль-Хайтам такой.
Они пререкаются, бросаются едкими словами; Кавех хлопает дверьми, аль-Хайтам закатывает глаза и оплачивает его — технически, свой — счёт в таверне, и всё по новой. Они то притягиваются, то отталкиваются — топчутся на месте, пока один из них не делает шаг, тем самым увлекая второго за собой.
Кавех задаётся вопросом, зачем. Они уже не студенты — нет смысла проверять границы дозволенного, исследовать уже давно известные реакции друг друга, искать подтекст в чужих словах.
Три месяца в пустыне под палящим солнцем — попытка привести мысли в порядок, найти ответ — впустую.
Кавех откидывается на подушки, прикрывая глаза. В голове пустота, звенящая, давящая на виски — и Кавех позволяет себе провалиться в неё. Он не знает, сколько времени проходит, прежде чем открывается входная дверь — различает едва слышное щёлканье замка, приближающиеся шаги.
— В этот раз обошлось без свержения правительства?
Кавех открывает глаза, смотрит на аль-Хайтама. Едва успевает среагировать, когда в его сторону летит какой-то пузырёк; Кавех почти падает с дивана в процессе, но склянка попадает в его руки. Он посылает аль-Хайтаму взбешённый взгляд. Ноль реакции — предсказуемо.
Кавех вертит пузырёк — содержимое белого цвета; судя по всему, мягкой консистенции. Аль-Хайтам хмыкает, наблюдая за мыслительной деятельностью Кавеха; происходящее его явно забавляет, пусть выражение лица и остаётся неизменным.
— Что это?
— Крем.
Понятнее не становится — Кавех поджимает губы, хмурясь.
— Ты всегда жалуешься, что от сухого воздуха у тебя трескается кожа на руках. — Аль-Хайтам будто объясняет нечто очевидное — для него самого, конечно же, — как «Письмена Изанами читаются справа налево».
— Спасибо, — осторожно произносит Кавех. Добавляет: — А вот за то, что ты меня запер, благодарить я тебя не стану.
— Ещё бы.
***
Кавех решает провести вечер в компании старого доброго друга — алкоголя. Он только что закончил проект — не такой грандиозный, как Алькасар-сарай (к его, Кавеха, сожалению), — но тем не менее.
(Кавех ненавидит мысль, что в жизни не сможет построить ничего подобного Алькасар-сараю.)
К тому времени, когда приходит аль-Хайтам, Кавех сидит в одиночестве за крайним столиком, разглядывая дно своего пустого бокала; он легко позволяет увести себя под локоть, пропуская все слова мимо ушей — вряд ли прозвучит что-то новое.
Кавех ощущает, как в груди разливается тяжесть напополам с пустотой. На подходе к дому вырывается из чужой хватки, запускает руку в волосы, пытаясь успокоиться, привести мысли в порядок — подобие порядка (описание всей моей жизни, думает Кавех).
— Я бы сам дошёл до дома, — звучит устало нежели раздражённо.
— И счёт тоже оплатил бы сам? — Аль-Хайтам склоняет голову набок, не двигается с места, всё ещё протягивая Кавеху руку. — Не глупи.
Кавех хочет съязвить, что аль-Хайтам наконец признаёт его интеллект: говорить глупому «не глупи» — то же самое, что сказать человеку «не дыши». Молчит, колеблясь. Всё также колеблясь, делает шаг вперёд.
***
Кабинет аль-Хайтама выглядит хаотично — Кавех борется с желанием ущипнуть себя: мало ли спит.
Что здесь произошло.
Стопки бумаг, книги — на полу и не только. Зароешься в них с головой — вовек не найдут, проскальзывает в голове. На всякий случай Кавех промаргивается. Всё ещё не сон.
Аль-Хайтам, — предсказуемо и чересчур, до обидного, реально — не отрывая глаз от книги, равнодушно переворачивает страницу.
— Когда ты пропал на несколько месяцев, не сказал ни слова. А тут пара дней.
Кавех чувствует себя идиотом — аль-Хайтама вряд ли заинтересует его поездка в Порт-Ормос. Безнадёжный случай.
— Мало ли ты будешь скучать, — ироничным тоном. Кавех встаёт в оборонительную позицию, прячась за словами — полуправда, полуложь. Безопасно и привычно.
Его не удостаивают ответом. Шумно выдохнув, Кавех разворачивается, готовясь уйти.
— Ты теперь можешь преподавать в Академии, — раздаётся за спиной. Кавех замирает.
Никто не станет выгонять тебя за любовь к искусству, читает между строк.
«У вас необычные идеи, мистер Кавех, — сказали ему. — Вы слишком много уделяете эстетической стороне вопроса. Подобное не соответствует нашим принципам».
Кавех кидает удивлённый взгляд на аль-Хайтама, который, как ни в чём не бывало, принимается что-то записывать.
— Постарайся не самоубиться за это время, разнеся половину Сумеру. И не забудь поесть, — напоследок напоминает Кавех, прежде чем закрыть за собой дверь.
Два дня в Порт-Ормосе почти превращаются в три, сопровождаемые сопутствующим риском перерасти в пять. Кавех прилагает все мыслимые и немыслимые усилия, чтобы этого не произошло: жертвует отдыхом, слишком много говорит, перескакивая с темы на тему — хотя знает, что выгорит: люди утомительны. Ему проще провести день, погружённым в расчёты и чертежи.
К вящей радости Кавеха, усилия окупаются. Облегчение накрывает его с головой; даже недостаток сна — не проблема, а перетерпеть лёгкий дискомфорт не составляет труда.
Кавех заходит в дом, ступая как можно более бесшумно. Его встречает тишина, нарушаемая лишь шуршанием — будто кто-то громко — скорее яростно — листает книгу.
Либо нескончаемые эксперименты довели аль-Хайтама до безумия — а это вполне возможно, вероятность всегда существует. Кавех не сильно бы удивился; либо кто-то вломился к ним и теперь роется в вещах, надеясь найти ценности. Кавех мысленно ставит на второй вариант — аль-Хайтам, несмотря на профессию (как бы смешно это ни звучало), умеет быть осторожным — по крайней мере Кавеху хочется в это верить. Не ему осуждать преданность аль-Хайтама работе.
Прислушиваясь к звукам, Кавех заглядывает в гостиную — источник явно там. Аль-Хайтам, удобно расположившись в кресле, в одной руке держит скетчи Кавеха, во второй — бумажку, содержание которой Кавех может пересказать наизусть.
золото меркнет рядом с тобой.
Архонты.
Кавеху, застигнутому врасплох, остаётся судорожно хватать воздух ртом.
Аль-Хайтам, услышав его, не глядя, кладёт ненужные листы на тумбочку. Тот самый лист остаётся в его руках. Кавех пропал.
— Ты сохранил стихи, — без обиняков констатирует аль-Хайтам. Он бережно держит стихи, словно лист рассыплется — Кавеху кажется, что рассыплется вот-вот он. Он выдыхает — вместе с воздухом — молчаливое разве могло быть иначе.
— Ты сохранил выпускную шапку, — звучит тихо, на грани шёпота. Кавех хочет разыграть злость, но всё, что ему остаётся — ждать чужой реакции. Застывает, не зная, куда деть руки.
Даже если будет больно — а вероятность высока. Кавех всегда был хорош в математике, лучший на курсе, — им нужно поговорить. Сейчас или потом.
Кавех закусывает щёку с внутренней стороны, когда аль-Хайтам откладывает стихи и поднимается с кресла, чтобы приблизиться. Только он может заставить Кавеха потеряться в противоречивых чувствах, совершенно по-дурацки — Кавех (не)опрометчиво ведётся.
Кавех выпрямляется под пристальным взглядом зелёных глаз.
— Скажи, что это значит.
Аль-Хайтам прислоняется своим лбом к его, заправляет растрепавшиеся волосы; большим пальцем правой руки оглаживает скулы Кавеха. Кавех привстаёт на носочки. Закрывает глаза, ощутив чужие губы на своих — лёгкое, как перо, касание.
(Может, в дальнейшей перспективе это значит всё.)
***
Кавех вертится в кровати, пытаясь найти удобную позу. Со стороны слышится вздох; Кавех несильно тыкает аль-Хайтама под рёбра, прекрасно зная, что ему ничего не будет. Наконец ложится на бок, тянет за руку, лежащую на талии. Аль-Хайтам прижимается к его спине, зарывается носом в шею — это последнее, что ощущает Кавех, перед тем как уснуть.