Work Text:
Ичибей прислоняется плечом к дворцовым вратам, давит и, перехватив поудобней писчий столик, заходит в главный зал.
— Доброе утречко, твое несравненное величество!
Хикифуне, вертевшаяся вокруг ледяной глыбы в центре зала, воровато оглядывается через плечо и быстро утирает рот рукавом. Старая лиса. Ичибей, позвякивая плошками для чернил, тащит столик прямо к ней:
— И тебя с добрым утром, несравненная Хикифуне-сан.
— Дежурство прошло спокойно! — невнятно откликается она, склонившись над корзинами. Хрустит там чем-то. Ичибей оставляет столик перед ледяной глыбой и на цыпочках подкрадывается к Хикифуне за спину.
— Отъедать куски с Короля Душ — нехорошо, прекрасная Хикифуне-сан, — напоминает он.
Та подскакивает, быстро поворачивается и прячет руки за спину.
— Ты что, прямо ложкой своей колупаешь? — спрашивает Ичибей.
Хикифуне делает мощное глотательное движение и, облизнув губы, улыбается во весь рот.
Зубы у нее черные-черные от мертвой крови и духовных частиц.
— Если больше никому не расскажешь — отломлю и тебе кусочек, — предлагает она.
— Иди, Хикифуне-сан, — вздыхает Ичибей и, приобняв ее за мясистые, распухшие от духовной силы бока, поворачивает к вратам, — твое время кончилось. Теперь развлекать его величество буду я.
Хикифуне негромко цокает, и корзины с образцами льда, отпустив ножки-корни, снимаются с места.
Ичибей усаживается перед глыбой за свой писчий столик и разводит в плошке чернила.
— И как же себя чувствует наш великий Король Душ сегодня?
Ох и наслушался бы он, если б несравненная королевская глыба могла говорить. Ичибей вскидывает голову, привычно окидывая взглядом застывшую во льду фигуру. Потом поводит лопатками, выпрямляя спину, и оглядывается. Хикифуне до сих пор торчит в дверях.
— Чего тебе, великолепнейшая? Забыла, где твой дворец? Отвести за руку, как ребенка?
— Значит, теперь он — Король? — Хикифуне хмурится, кривит рот. — Во всех хрониках, в каждом свитке, везде?
Ичибей прикладывает палец к губам.
— Мы же защитили короля, Хикифуне-сан. Конечно, это он. Всегда был, всегда есть — и всегда будет. А теперь, — он возвращается к глыбе, — о, повелитель, изъяви свою высочайшую волю. Твои смиренные слуги хотят знать: под каким именем внести в историю эту войну?
Ичибей наклоняет голову набок и для приличия ждет несколько мгновений.
— Кажется, слышу! — Он вскидывает руки в воздух. — Слышу мысли нашего господина! До того, как он изволил раскрыть свой царственный рот!
Хикифуне смеется — раскатисто, злобно, — и снова хрустит. Ох, и любит же она королевский лед.
— «Война за Короля Душ», прекрасный выбор, — он заносит кисть над бумагой. — Пиши черным по белому, Ичимонджи. Так было и так станет.
— Стоило оставить ему рот, — бросает Хикифуне. — Я бы послушала, как вы ругаетесь. Король хоть слышит, что ты говоришь? Или мне объесть лед вокруг его ушей?
Она отпускает смешок напоследок и, прикрикнув на корзины с образцами, отворяет ворота.
Ичибей снова заносит кисть.
Да все они слышат — живые или мертвые, во льдах под защитными барьерами или в барьерах подо льдом. Победившие или проигравшие.
Они слушают и, ох, как заливаются слезами от бессилия.
— «Король Душ продолжил свое блистательное правление. Нулевой Отряд защитил его королевскую силу, королевское тело и королевскую честь», — диктует Ичибей.
Чернила впитываются в бумагу без следа и просачиваются печатями на стенах дворца.
— Я ведь говорил, — он поднимает глаза на глыбу. — Знай свое место, мальчишка. — Потом, упершись рукой в пол, заваливается набок и заглядывает за глыбу — в темноту на другом конце зала, там, где ведут вглубь дворца еще одни врата. — Тебя тоже предупреждал! И кто теперь пишет историю, а?
Из-под писчего столика выскальзывает паучок: крохотный, белый, шарнирные ножки щелкают на бегу.
Ичибей дает ему немного побегать вокруг — повозиться в чернилах, станцевать на бумаге, — и прихлопывает. А потом наматывает на большой палец звеняще тонкую нить, тянущуюся от пучка за колонны.
— Ай-яй-яй, Шутара-сан, твоя очередь только через десять лет. — Она где-то там, в темноте, не показывается. Но Ичибей-то чует. Ох, как они забывают, что тьму он чует лучше всего. — Вернись к себе, отдохни. А мы с Его Величеством займемся делом.
Нить, петлей обернутая вокруг пальца, натягивается сильнее, врезаясь в кожу. Тянет. Напитывается чернильной кровью.
Ичибей вскидывается — и она совсем рядом, за колонной, белая на белом. Только кости щелкают, будто ножки у паука.
Надо было поотрывать все до единой.
— Зачем отпустил мальчика? — спрашивает Шутара.
Нет, кости — это ее голос, сухой и трескучий; еще одна недовольная. Как же с ними тяжело первые десять тысяч лет. Первую пару Королей. Первый миллион душ.
Потом-то, конечно, все проходит.
— Мог оставить под нашим присмотром, — продолжает Шутара. — Здесь.
Тоже во льду, — недоговаривает она.
— Сам вернется. — Ичибей раскладывает перед собой чистую бумагу. — По молодости они все уходят: выбирают мирок поудобней, присасываются как следует и пускают корни, а дальше…
Шутара делает шаг, другой — в костяной руке серебрится игла. Ичибей вздыхает. Все-то они первую тысячу лет, ох, какие сентиментальные.
Ничего, это тоже пройдет.
— А дальше они выбрасывают споры, — с нажимом продолжает Ичибей, — и начинают войну.
Он поднимается на ноги, отпихивая столик в сторону. Кончик иглы тут же замирает у левого зрачка.
— Король Эмма-о сравнял с землей Общество Душ и заразил нас властью над смертью, — он сжимает руку в кулак, превращая кожу и плоть в чернила. — Король Санта Муэрта иссушил Уэко Мундо и поднял мертвые души — Пустыми. Король Яхве заморозил Шаттен Берайх и отравил своей силой квинси.
Ичибей шагает вперед, — на острие иглы — чтобы Шутара увидела его глазами. Чтобы чернила проникли в ее духовную оболочку, — Ичимонджи, ложь становится правдой, — и переписали изнутри.
Шутара медленно отводит руку с иглой, отступая.
— Они — зараза, идущая от мира к миру.
От тела к телу. От души к душе.
— И ты, что, не хочешь ее изучить? Вывести новый штамм?
Глаза Шутары — стеклянные и пустые, точно кукольные, — доверху захлестывает чернилами. Она вздрагивает, смаргивает несколько раз, и все проходит. Остаются только крохотные брызги в уголках век.
— Уходи, Шутара-сан, — говорит Ичибей, направляя ей под ноги текучую чернильную печать. — Твой дозор еще нескоро.
А сам опять садится у подножия глыбы: переворачивает столик, собирает разлетевшиеся листки, снова разводит кровью чернила в плошке и наконец поднимает глаза:
— Вы так похожи. Все, как один, возвращаетесь, чтобы разрубить грибницу. — Ичибей скалится. — Поэтому не волнуйся: через пару тысяч лет твои сын и внук тоже окажутся в соседнем зале. А потом явятся те, кому они передали силу. И те, кто придет после них. — Чернила проступают в воздухе, рождая узоры печати. — Так будет всегда: «Добро снова победило зло, и Король Душ продолжил царствовать». Ичимонджи, ох, истинно так.