Work Text:
Сказать, что он был застигнут врасплох, было бы где-то на грани с трагической правдой.
Его тело застыло, радостная улыбка сошла с лица, на котором широко распахнулись глаза.
Это случилось всего несколько часов назад. Наверное, Тома просто ослышался. Ещë раз, что сказал тот человек?
— Ваша… мать умерла… 10 лет назад, — ложь. Нет, это не так, она должна была хотя бы прислать ему письмо, чтобы он узнал! Прошло всего несколько месяцев после того, как он попал в Иназуму. Она вот так просто не бросила бы его, верно? Она бы не бросила его вот так просто, нет, нет, Боже, нет, она не такая, как его отец; тот просто бросил его и бесследно исчез. Она бы так не поступила, его мать не такой человек. Так почему? Что теперь? Неужели он так и останется здесь, в Мондштатде, один? У него были цветущие надежды на то, что он сможет жить со своей мамой, но что теперь? Почему она вот так просто бросила его? Ни письма, ни чего-то ещë! Он не знал, Боже, его даже не было на её похоронах! Что он за сын такой? Что бы подумал его отец? Чëрт, он даже не знает, жив ли ещё этот человек. Почему, почему, почему его мать бросила его вот так?
Она не знала.
Осознание этого сильно ударило по нему.
Чëрт возьми, на протяжении последних десяти лет его собственная мать считала его мëртвым.
Он так и не отправил ей ни одного письма после того, как добрался до Иназумы живым, держась на волоске от чуда. Он не прислал ей ни одного письма о том, что выжил после кораблекрушения. Ничего. Его мать осталась одна, считая, что её муж ушëл навсегда, а еë единственный сын погиб, пытаясь найти потерянного мужа.
И считала она так на протяжении многих лет.
Она умерла. Одна. Совсем одна. Мужчина рассказал ему, что никто не пришëл на её похороны, даже люди, с которыми она была знакома. Она умерла, и никто не был рядом с ней в её последние минуты жизни. Она скончалась, думая, что наконец-то воссоединится со своим якобы умершим сыном.
Но вот он здесь, живой и в самом расцвете сил.
А она была погребена под землëй в полном одиночестве.
Конечно, Тома знал, насколько невыносимым может быть одиночество, но подумать только, какую же боль испытывала его дорогая мать? Он надеялся никогда не пройти через подобное. У Томы были Аято, Аяка и все остальные его друзья в Иназуме. А что было у его матери? Кто-нибудь был у неë?
Никого.
Одна.
Как и он.
Тома почти рассмеялся из-за иронии, заключённой в идиоме «какая мать, такой и сын». Вот только смех звучал как что-то далëкое, очень далëкое. Как он может смеяться здесь? Как он может смеяться прямо сейчас? Как он может смеяться после того, как узнал, что мать, которую он считал живой, счастливой и здоровой, давным-давно умерла? Что его, как еë ребëнка, не было рядом с ней? Что вообще никого не было рядом с ней?
Разочарование.
Вот кем он был.
Жалкий.
Вот каким он был.
Мысли о ненависти к самому себе и сожалении крутились в его голове, паника вытесняла все остальные побуждения.
Почему он не отправил ей письмо? Неужели он забыл про неё?— Нет! Он не мог, верно? Как кто-то может забыть о человеке, который родил его? О человеке, воспитывавшем его с самого начала? Тома не был таким человеком, верно? Как же был бы разочарован в нëм отец. Наверное, и Аято с Аякой были бы безмерно разочарованы в нëм. Ему не стоит говорить им… всë в порядке. Просто если он расскажет им об этом, то они назовут его жалким. И тогда он будет гнить в своей комнате в полном одиночестве. Сейчас же он думал о своей любимой маме, которая умерла в одиночестве, и никто не осыпал её добротой и любовью в последние минуты жизни. Что, если и Тома умрёт так же? В полном одиночестве, и никто, кроме его мыслей, не сопроводит его перед тем, как он покинет мир живых. Он бы встретил свою мать в загробном мире, которая бы не захотела иметь ничего общего с таким мерзким сыном, она бросила бы его, как это сделал отец, а потом–
Это не дом.
Эта единственная мысль остановила весь его безумный ход других мыслей. Это действительно было так. Его матери больше не было, друзья из прошлого считали его мёртвым и давно переехали, все бы о нём просто забыли. Чëрт, все забыли о нëм.
Никто не помнил его. Как и его мать. Но разве он мог ожидать, что они будут помнить его? Десять лет назад он бесследно исчез, конечно, они бы поверили, что он ушёл навсегда. Архонты, они же знают его имя. Что, если кто-нибудь узнает его? Они узнают его глаза, которые всегда выделялись, или его золотые волосы, сияющие как солнце. И что тогда? Они бы стали унижать его, называть жалким сыном, который позволил умереть своей матери в полном одиночестве. И они были бы правы. Какой сын забывает о родном родителе, пока пытается найти другого? Походу, Тома стал этим самым сыном. Скоро ему здесь будут не рады. Его будут обзывать за то, что он забыл о своей бедной матери, он останется один, как и она. Один, всегда один, что бы он ни делал, он всегда будет один–
Накручивает себя. Опять. Ему действительно нужно перестать это делать. Но как? Так трудно остановить эти бесконечные мысли, так трудно не дать им закрутиться, чтобы они не превратились в полнейшее безумие. Он должен поговорить с кем-нибудь об этом. Но у него никого нет. Особенно в Мондштадте. Как только они узнают в нём того, кто бросил свою мать, то откажутся ему помогать и просто вышвырнут из города. И тогда ему придётся как-то заботиться о самом себе, находясь в дикой природе и ожидая следующего корабля. Но и после этого, когда он вернётся в Иназуму, брат и сестра Камисато уже узнают о том, что он сделал, оскорбят его и пожалеют, что взяли и приняли такого человека. И тогда он снова останется один. Один, всегда, навеки, как и его мать–
Блять, подождите-ка. Человек, который рассказал ему об этом. Он должен был знать, что парень, стоявший перед ним – Тома. Тот, кто бросил свою мать. Скорее всего, ему противен Тома. Как он посмел променять свою родную мать на другую страну? Возможно, он считает Тому глупцом, раз тот вообще попытался вернуться в Мондштадт. Да и зачем? У него здесь нет никакой цели, теперь, когда его матери больше нет, что он будет делать? Все будут смотреть на него свысока — ему здесь не место. Как и в Иназуме. Боже, он вообще не должен находиться хоть где-либо–
На полу. Плачет. Ломается. Слишком сильно накручивает себя. Переживает приступ из-за любимой мамы, которую он так безжалостно и жестоко бросил. Он оставил умирать её одну, это всё его вина. Он мог хотя бы быть рядом с ней, чтобы сделать её смерть менее мучительной, но нет, он приплыл сюда всего несколько часов назад и узнал о её смерти только тогда, когда она уже давно была мертва.
Он вспомнил, какой шок испытал, когда впервые услышал эти слова. Его оптимизм рухнул прямо там и тогда. Собрав осколки, он поспешно склеил их обратно. Никому не нужно этого знать. Он может сломаться позже, один, в своей комнате, без посторонних. Если полагаться на любовь и привязанность другого человека, то это неминуемо приведёт к тому, что его бросят; теперь он в этом был уверен. Пройдёт ещё немного времени, и Аято с Аякой уйдут от него навсегда. Его давний партнёр и лучшая подруга — из-за них он распадётся в прах. Они с лёгкостью оставят его; в целом, у него нет, не было и не будет достаточной силы и власти, чтобы отменить их решение.
Он больше не может этого терпеть. Просто не может. Он приехал сюда, чтобы стать счастливее; он пожертвовал своим временем с любимым и лучшей подругой, чтобы провести его с матерью. С матерью, которую он оставил. Что теперь? Он не может здесь оставаться. Люди узнают, этот человек расскажет, и тогда его выгонят. Его оставят гнить на улицах. Если подумать, то даже не на улицах, его просто вышвырнут из Мондштадта за то, что он был таким жестоким сыном по отношению к матери, которая хотела лишь осыпать его любовью.
Панические вдохи вырывались из его горла, а слëзы каскадом скатывались по его щекам. Его лёгкие сжимались с каждой секундой, сердце же казалось абсолютно разбитым, будто на него сбросили валун. Он не может, он действительно больше не может этого терпеть.
— Оптимистичен, как и всегда, Тома, — проносится в его мыслях; он продолжает так шутить только ради своего же здравомыслия. Он не хотел выглядеть хандрой постоянно, но вот он здесь – абсолютное месиво. Что бы подумала об этом его мать? Она бы назвала его жалким, глупым за то, что оставил её. Боже, он не должен был уплывать, его отец, наверное, уже умер, и, о, Архонты, все члены его семьи ушли. Ушли, ушли, ушли, чтобы никогда не вернуться. Он остался один, почему это случилось? Что он такого сделал, чтобы заслужить это?
Он остался один.
Он просто хочет сдаться.
Встал, только чтобы с грохотом рухнуть обратно на деревянный пол; резкий всхлип сорвался с его губ, когда он сжал ткань, прикрывающую его сердце. Так больно. Так, блять, больно. Его зрение было сильно размытым, в ушах постоянно звенело. Казалось, что его череп снова и снова били о камень; но он, наверное, заслужил это. Такое грешное преступление с его стороны – вот так бросить свою мать.
Мать, которую он считал живой всë это время.
Сын, которого она всё это время считала мëртвым.
О, как же всë перевернулось.
Кто-нибудь, заберите его домой.
Пожалуйста.
Это не его дом.
И никогда им не был.
Ни сейчас, ни когда-либо ещё. Не теперь, когда он потерял единственного человека, к которому приплыл. Теперь у него не было никого в Мондштадте. Это было похоже на то, как он много лет назад оказался в Иназуме, только на этот раз не было клана Камисато, который мог бы его спасти. Они взяли его к себе, когда он был потерянным ребёнком, а теперь что? Он был взрослым человеком, он не может жить с кем-то.
Неужели он умрёт здесь, в одиночестве? Без друзей и семьи?
Даже без его возлюбленного Аято...
Жизнь – очень жестокий зверь, которому нравится наблюдать за тем, как ты страдаешь.
Он страдал от всех этих эпизодов срывов, потому что скучал по дому; он сидел один в углу поместья Камисато и плакал из-за того, что скучает по Мондштадту и своей матери. И ради чего? Ради чего? Он страдал без всякой причины. Его мать умерла, старые друзья давно забыты, даже Джин, с которой он подружился, забыла его. Улыбка сошла с его лица, когда она спросила, кто он такой.
Ах, карма действительно бьёт прямо по больному месту, да?
Архонты, он просто хочет вернуться в Иназуму. В свой настоящий дом. Где у него были настоящие друзья... и он нашёл семью.
Заберите его домой.
Пожалуйста.
Кто-нибудь.
Ну пожалуйста, хоть кто-нибудь.