Chapter Text
Я знаю много, чтобы как-то выжить
И слишком много, чтобы просто жить.
14.03.1945 (14 часов 36 минут)
«Это провал. Полный провал. Я погиб», — думал Штирлиц, сидя в пыточной Гестапо, прислонившись спиной к холодной стене. Теперь-то у него было достаточно времени, чтобы подумать и подвести какие-никакие итоги своего пребывания здесь.
«Раз в год и палка стреляет», — так выражались на родине, когда происходило что-то неожиданное, что просто не могло произойти. Забавно, но он жил в рейхе уже много лет и, несколько раз оказываясь в критических ситуациях, успешно выпутывался из них, а сейчас его выдала простая случайность. Такая чертовски незаметная и маленькая случайность сыграла огромную роль в его судьбе. Эти чёртовы отпечатки пальцев…
Исаеву стоило быть осторожнее ещё когда он звонил Борману из комнаты, в которую ему был запрещён доступ. Тогда его отпечатки нашли в первый раз. Соответственно, на чемодане радистов — во второй, а на стекле — в третий. Мюллер его всё же обыграл. Хоть простой крестьянский ум группенфюрера обычно уступал изящному уму Штирлица, в этот раз вышло наоборот — разведчик просто не подумал о последствиях, беря в руки чистый прозрачный стакан. Он просто забыл, как быстро и точно работают эти ищейки, и понял только тогда, когда был задержан.
Надежда ещё теплилась в душе, когда на допрос вызвали офицеров, стоявших на дороге в день, когда он взял чемодан Кэт в руки. Штирлиц думал, что тот самый паренёк, который видел его тогда, вспомнит и всё подтвердит. Но он не вспомнил. Помотал головой и безнаказанно вышел. После допроса Мюллер ещё некоторое время насмехался над разведчиком и говорил: «Неубедительно врёте. Уж могли бы научиться за столько лет», но это не было обидным. Исаеву уже вообще было всё равно на оскорбления и насмешки. Его сердце грызло только одно чёрное чувство — разочарование. Так легко попасться… Идиотские отпечатки. Простая случайность, стоящая жизни.
«Мог бы догадаться, дурак. Мало тебе предупреждений было? Ну а теперь пиши пропало. Смысла убиваться нет. Потерпеть несколько жесточайших допросов и принять смерть спокойно. А может…»
Максим Максимович нехотя взглянул на пыточные приспособления, лежавшие на столе всего в паре метров. Мысль о самоубийстве чётко встала перед глазами, так и увлекая за собой, призывая к немедленному исполнению. Какие-то щипцы — наверное, чтобы вырывать с корнем ногти, — шприц, дубинка… Мужчина помотал головой, возвращаясь на место.
«Нет. Только не так и не здесь. Жаль, нет цианида. Можно было бы не мучиться. А этими игрушками только запугивать. Как же, чёрт возьми, плохо… и холодно.»
Штирлиц ждал долго. Так долго, что потерял счёт времени. В тех стенах время вообще шло по-другому. Серый потолок, каменный пол, пыточные приспособления в осязаемой близи и давящая тишина. Но наверное, самое страшное из всего этого — неизвестность и ожидание приближающейся смерти. Когда она наступит? Что с ним сделают? Одному только богу известно, если он, конечно, есть, а Исаев в него не верил даже сейчас. Против партии не попрёшь. Молиться было глупо, да и что бы дали ему эти слова? Успокоение? А что с того? Он проиграл, а поражение нужно принимать достойно. С него с позором стащили китель и отняли погоны, отняли звание. Остались только рубашка и брюки, но в них он — никто и больше не штандартенфюрер. Теперь Штирлиц — снова прежний Максим Максимович Исаев, который не будет плакать и молить о пощаде. Нет, он просто будет молчать и ничего не скажет, что бы ни случилось.
В коридоре послышались размеренные шаги, но, даже услышав их, мужчина не двинулся с места, прикрыв напряжённые глаза, словно мученик. Послышался звон ключей, дверь отворилась, и в камере оказался Шелленберг, вырвав бывшего подчинённого из душного круга мыслей.
«Снова он. Нашли, кого прислать. Сволочи.»
— У нас мало времени, — бросил тот предупреждающе, и Штирлица будто окатило ледяной волной от многозначительно-разочарованного взгляда. — Сейчас придёт Мюллер. Запись пока не идёт. Вас будут пытать и, словом, делать всё, чтобы заставить расколоться. Не побоюсь этого слова: вы в полной заднице, Штирлиц. Первый допрос заставили вести меня, как вашего начальника, но я честно больше не знаю, как вам помочь… И мне жаль, что всё происходит в такой обстановке, но иначе невозможно, вы же знаете!
— Жаль, что я не нацист? И почему жаль? — Максим Максимович едва не ухмыльнулся. — Вы впечатляюще сработали и смогли разоблачить меня. Я даже сообразить не успел.
— Ну и что вы успели нарыть? И сколько там материалов про меня?
— Немного. Только основное досье: в прошлом чист, в семье нет евреев, характер нордический, не женат…
— А то, что я не женат, так уж принципиально? Ах, ну если только для дела! Семья — это ведь дополнительный рычаг давления, чтобы, в случае чего, я сделал всё, что вы скажете. И ведь вы мне нравились, Штирлиц… Я видел в вас друга и товарища. Признаюсь, даже сейчас я ещё не утратил до конца это чувство.
Штирлиц молчал. Он и так не понаслышке знал — допрос будет долгим и мучительным. Скорее всего, его будут пытать, но тогда он, разумеется, упрямо и твёрдо сжав зубы, постарается не кричать и героически погибнет, не выдав врагу ничего из того, что тому бы хотелось узнать. А Шелленберг ходил взад-вперёд, меря шагами небольшой подвал Гестапо, и не мог определиться, что делать дальше. Он злился. То ли на самого себя за то, что симпатизировал разведчику, то ли на Исаева за то, что тот так нагло всё это время смог водить за нос весь рейх. Это было настолько безумно и опрометчиво, что Вальтер ещё больше зауважал русских за их непоколебимый дух. Втайне, конечно… Но Штирлиц… О, за такое в живых не оставляют, это точно. Он и не оставит, ведь родной стране и работе предан несколько больше, чем фактическому врагу, скрывавшемуся несколько лет под маской товарища и коллеги.
Дверь отворилась, и в подвале сразу стало как будто темнее. Генрих молча вошёл, отсекая все шансы на отступление, и мрачно, но в какой-то степени ликующе вымолвил:
— Вы просто не представляете, герр Вальтер, как же нам повезло его поймать… Наш доктор Бользен может очень помочь в нашей игре, так что всё разрешаю, лишь бы был результат. Можете начинать, не подведите.
— Давайте так, Максим Максимович, — бригадефюрер встал напротив закованного в наручники Отто и наклонился близко-близко, чтобы оказаться в аккурат напротив. Вторгнувшись в личное пространство арестованного, он мог просто вынудить его поведать правду. — Вы мне всё расскажете. В мельчайших деталях и подробностях. С самого начала. Кому, куда и что передавали, что ещё не передали, что вам известно о планах Союза, Америки и всё остальное в том же духе. А я решу, верить вам или нет. Не забудьте, что все ваши слова будут записываться на диктофон, и в случае чего мы обернём их против вас же.
Штирлиц отрешённо глядел на него, пытаясь вспомнить, как произошла их первая встреча. Тогда Шелленберг, кажется, был ещё практически юнцом, зелёным, как листья растений в кабинете Гиммлера. Одевался как прощелыга, пил, гулял, охмурял молодых женщин, но в то же время был безумно целеустремлённым и находчивым. Может, поэтому они потом подружились. Однако, при каких обстоятельствах всё это происходило, Исаев не помнил, хоть убей.
— Если будете молчать — вам же хуже. Поймите, я пытаюсь хоть как-то смягчить и без того безвыходное положение… Может, при хорошем сотрудничестве, когда вы выполните свою задачу, вас даже помилуют и отправят в концлагерь. Ничего не обещаю, но в таком случае за повиновение мы постараемся выбить вам самую лёгкую работу и приемлемый паёк, чтобы вы дожили оставшуюся жизнь без мучений. Я лично прослежу, чтобы с вами обходились нормально и не били.
Зато сейчас этот бывший красивенький мальчишечка проникся идеологией и утонул в работе… Пытается казаться другом, но на войне друзей нет, как и в подвале Гестапо. Отто отвёл взгляд. Ему почему-то стало невозможно смотреть на Шелленберга. По крайней мере, Штирлиц знал — лично бригадефюрер пытать его не будет и, скорее всего, не будет присутствовать при избиениях. Это слегка успокаивало. Исаев знал, на что шёл, когда связывался с такой работой, поэтому смерть был готов принять хоть сейчас.
— Мне нечего вам сказать, вы же знаете, — наконец вымолвил он, видя, как Вальтер ожидающе стоит, с диктофоном наперевес. — Не трудитесь. И что вы так мягко со мной разговариваете? Где же это ваше: «Будешь говорить, сволочь, будешь?! Не будешь — так получай плетью по рёбрам десять раз!»
— Ну что ж, я так и думал, что в ход пойдёт это ваше упрямство. А ведь с виду и не скажешь, что вы — диверсант, Штирлиц. Насколько же я был слеп все эти годы! И не случись эта маленькая неприятность, быть может, даже и не понял бы, что вы — враг!
«Вы враг… враг…» — последние слова Шелленберга глухо отлетели эхом от стен и пропали в наступившей гнетущей тишине. Отто смиренно ждал, готовясь принять судьбу. Мысленно попрощавшись со всеми, кого любил, он закрыл глаза, думая, что Шелленберг позовёт подчинённых для дальнейших пыток, но глава внешней разведки службы безопасности на удивление пока ничего не предпринимал.
— Вам не надоело врать? Не надоело скрываться, как крыса? Не надоело бегать туда-сюда? Разве это хорошая жизнь? Вы врали всем, включая даже пастора! Будьте разумны! Я видел, как вы вели допросы, и думаю, нет резона объяснять, что будет дальше. В последний раз спрашиваю — вы будете говорить или нет?
Отто понимал, что всё это бригадефюрер делает лишь чтобы выбить из него информацию менее энергозатратным путём. Понимал, что немцы могут разыграть любой спектакль. Шелленберг будет играть роль «доброго полицеского», а Мюллер — злого, и наоборот. Про концлагерь и помилование тоже, разумеется, честно наврали. В живых после такого фееричного провала же не оставляют? Немцы с их «нордическим характером» просто не позволят бросить дело незавершённым и почти простить того, кто столько лет притворялся своим, имея доступ ко всем данным и документам. Сначала попытаются поговорить, потом начнут применять силу, а затем и убьют, получив или не получив своё. А симпатия… Ну что «симпатия»? Мюллер же всё равно прикажет его казнить, так причём здесь это? Личное отношение не должно играть роли в рабочих делах.
— Не буду.
— Хорошо. Вы сделали свой выбор, — Бригадефюрер с неким сожалением (в его взгляде отчётливо читалось: «Ох, ну и зря вы это затеяли, товарищ…») развернулся к двери и повысил голос: — Герр доктор, зайдите, пожалуйста!
Доктор? Штирлица будто ударили по голове. Он думал, что Вальтер прикажет, по крайней мере, избить его, но тот, как оказалось, выбрал другие методы выбивания информации из подчинённого. Со скрипом отворилась дверь, и в подвале оказался герр Беккер — тюремный врач, которого вызывали лишь в двух случаях — когда кому-то требовалась срочная медицинская помощь или когда нужно было разговорить молчаливого пленника с помощью чудодейственных препаратов.
— Вколите ему тиопентал натрия, — бросил Шелленберг и устало опёрся спиной о стену. — Уже некогда медлить.
— Слушаюсь.
Беккеру было всё равно, кому что колоть. Он открыл свой чемоданчик, достал жгут, шприц и флакончик с «сывороткой правды», отмерил дозу и постучал ногтем по стеклянному цилиндру пыточного инструмента, выгоняя воздух. Штирлиц смотрел на иглу уже с определённым беспокойством. Избиения он ещё бы стерпеть смог, но вот противиться действию барбитурата…
— Герр бригадефюрер, мне нужна его рука, — врач сперва рассеянно перевёл взгляд на Мюллера, словно ожидая одобрения, а затем многозначительно кивнул в сторону скованных наручниками запястий штандартенфюрера. — Иначе никак.
— Ах, да, конечно. Что-то я сглупил в этом вопросе, сейчас… — Вальтер подошёл поближе и серьёзно посмотрел на разведчика. — Штирлиц, я надеюсь, что вы будете благоразумны. Бежать некуда, вы обречены и своим сопротивлением сделаете только хуже. Понимаете?
— Не очень, товарищ бригадефюрер. Не растолкуете?
Исаеву было страшно. Да, он ведь тоже человек, а не настолько бесчувственная машина, как могло казаться. Но, благо, выдержка не позволяла ему дать слабину и потерять лицо перед нацистами. Ситуация безвыходная — Отто лихорадочно размышлял, вжавшись в спинку стула, как загнанный зверь, и только слегка дрожащие руки выдавали его реальное внутреннее состояние. Группенфюрер зловеще молчал, наблюдая за этим.
— Довольно игр. Я освобожу вам руки, сидите смирно.
Он обошёл пленного разведчика и одним движением открыл замок на наручниках. Каким-то образом Исаев ощутил, что пальцы у Шелленберга просто ледяные, как у мертвеца… То ли от нервов, то ли ещё от чего…
— Ну вот и готово. Пожалуйста, дайте руку доктору Беккеру.
«Неужели ничего нельзя придумать?»
Острый ум штандартенфюрера работал на пределе. Он выпутывался из самых сложных ситуаций, но к этой, хоть убей, не мог найти подхода. Бежать бесполезно. Дипломатия и сила здесь ни на что не влияют — он полностью в руках Шелленберга и Мюллера, а положение его теперь ниже положения любого еврея или русского в концлагере. Гнетущая тишина давила на уши, а сердце стучало где-то в горле или в висках… Поджав губы и опустив взгляд, словно пытаясь детально рассмотреть начищенные до блеска ботинки бывшего начальника, Отто по-прежнему крепко держал руки за спиной, отчаянно молчал и отчаянно думал. Молчал и доктор, замерев со шприцом в руках, постоянно вопросительно поглядывая на бригадефюрера.
— Ну что же вы, Шелленберг, — Генрих повысил голос. — У вас карт-бланш, пользуйтесь всем, что есть. Оберштурмфюрер Майер, зайдите, пожалуйста!
Офицер, стоявший за дверью, мигом ворвался в помещение, будто ждав этого всю свою жизнь. Он помог Шелленбергу разжать руки Штирлицу и зафиксировать их на подлокотниках, не упустив возможность врезать штандартенфюреру под дых. Отто сопротивлялся, но, получив удар в живот, согнулся и всё же сдался, окончательно увидев, что поражение неизбежно. Из лёгких будто бы вышибли разом весь кислород. Стало совершенно нечем дышать, а сырой и спёртый воздух подвала действовал ещё более удущающе.
— А вот это было лишнее. Держите себя в руках, Майер!
— Простите, группенфюрер…
Вальтер держал его за предплечье, закатав рукав рубашки, а Беккер, затянув жгут, протирал спиртом место, куда нужно было ввести тиопентал натрия. Исаев же тяжело дышал, запрокинув голову и глядя в потолок. На перевязанной руке отчётливо проступили синие венки…
— Готово, герр бригадефюрер, — врач осторожно положил использованный шприц в контейнер для утилизации и отошёл, оглядывая подопытного.
— Вы не переборщили с дозой, надеюсь? — обеспокоенно заметил Шелленберг. — Если он умрёт — умрёте и вы, обещаю.
— Нет-нет, что вы! Я рассчитал всё точно. Вот, смотрите, скоро подействует.
Отто часто заморгал. Ему показалось, что он теряет над собой контроль, и что его тело скоро перестанет его слушаться. На самом деле же это больше был эффект плацебо. В мыслях всё помутилось. Штирлиц старался сосредоточиться хоть на чём-то, но — как ни крути — ничего не выходило.
— Видите, он в порядке! Препарат уже начал действовать, просто задайте вопрос, который вас интересует.
— Хорошо, спасибо, герр доктор. Можете идти. Я позову вас, если ещё что-то будет нужно.
Они снова остались одни, если не считать Мюллера. Вальтер осторожно взял Отто за подбородок и заставил его посмотреть себе в глаза. Тот всё равно молчал, хотя уже будучи чуть менее уверенным в своих силах. Грудь пленного разведчика тяжело вздымалась от учащённого дыхания.
— Итак. Я не хотел этого делать, но мне пришлось, — как бы извиняясь, сказал глава внешней разведки службы безопасности, после того, как прошло несколько минут. — Начнём с простого. Какой сегодня день недели?
— Странный вопрос, — тихо ответил Штирлиц. — С утра была среда.
— Очень хорошо! Не соврали. Второй вопрос: во сколько вы вчера получили шифровку?
— В семь часов вечера. Но вы это и так знаете, нет?
— Вы получали её всегда в одинаковое время? Сколько раз в месяц? Кто передавал вам эти сообщения? Как связана с этим русская радистка?
Исаев чувствовал, как понемногу развязывается язык, но пытался сопротивляться. Тиопентал натрия, конечно, на самом деле не являлся сывороткой правды, но к разговору точно располагал даже самых неразговорчивых. Где-то на задворках сознания теплилась мысль о сопротивлении, но пересилить действие препарата было довольно сложно, даже для такого профессионала, коим являлся Штирлиц. Простая команда: «Молчать!» плотно сидела в голове, и могучим усилием воли штандартенфюрер решил ей подчиниться, просто сжав зубы и больно прикусив губу. Их готовили к такому. Говорили, что эффект тиопентала сравним с алкогольным опьянением. Он должен выдержать.
Выдержать…
Да, похоже на алкоголь. Выдержать.
Отто, глядя на шефа будто бы сквозь мутное стекло, вдруг вспомнил кое-что ещё. Просто так, к слову. Обрывки прошлого сами всплыли перед глазами и на мгновение задержались, позволяя заново прожить те часы.
Это был далёкий сороковой год…
***
20.12.1940 (20 часов 49 минут)
— Ну и денёк… И чтоб я ещё раз женился? Да ни за что! — Шелленберг подошёл к шкафу, почти не обращая внимания на Штирлица, который явился к нему с докладом, и извлёк откуда-то из-за книг бутылку коньяка. Только когда разведчик напомнил о себе неловким покашливанием, штурмбаннфюрер измученно отозвался: — А, вы ещё тут… Что у вас, Штирлиц?
— Отчёт по мероприятию.
— Дело не может подождать до завтра? Сейчас я как-то не в форме, да и тем более, рабочие часы почти закончены.
В тот злополучный день Вальтер развёлся с женой, которую ему в прошлом постоянно сватал товарищ по партии, и теперь пребывал в ужасно мрачном настроении. Бывшая фрау рассорилась с ним в пух и прах, вдобавок не упустив случая обругать незадачливого супруга на чём свет стоял, и теперь Шелленбергу хотелось лишь одного — покоя. Он даже не собирался пить, а решил употребить лишь одну рюмку для бодрости. И тут Отто так некстати со своим докладом…
— Вы просили меня отчитаться сегодня. Точнее, как можно скорее, — невозмутимо отвечал тот. — Прикажете уйти?
— Да оставайтесь бога ради. Можете зачитывать.
Штурмбаннфюрер устало сел в кресло, держа в одной руке рюмку с коньяком, а в другой — сигарету, и вытянул ноги. Исаев начал доклад, стараясь не упускать ничего, что могло вызвать вопросы у начальника, периодически исподлобья поглядывая на того. Вальтер, казалось, забылся, думая о чём-то своём. Ровный и размеренный голос Штирлица успокаивал, действуя на немца с какой-то магической силой. Он даже слегка успокоился, в очередной раз затягиваясь медленным ядом, и, наконец, выслушав всё, сказал:
— Благодарю вас, Отто, за подробные разъяснения. Рапорт положите на стол и оставайтесь, выпейте со мной, разрешаю. Мне показалось, у вас тоже день был тяжёлый.
— Вы весьма любезны, — разведчик не видел резона отказываться. Может, удастся что-нибудь выяснить у подвыпившего Шелленберга, если разговорить его.
— Возьмите рюмку в ящике. Наливайте себе сколько хотите. Коньяк крепкий, хороший. Сигареты тоже берите, угощаю.
— Спасибо.
Вальтер неспешно курил и выпускал дым в потолок. Ради приличия Штирлиц выпил одну рюмку и почувствовал, как коньяк приятно обжигает горло. И вправду крепкий…
— Скажите, Штирлиц, вы когда-нибудь любили? — вдруг после продолжительного молчания обратился к нему штурмбаннфюрер.
— Не припомню такого, — честно ответил Исаев. — Любовь бывает разная: можно любить человека, любить дело, любить жить…
— Вы знаете, о чём я. Любили вы когда-нибудь женщину? Имею ввиду не родственную любовь, как любовь к матери, а другую. Ну, вы поняли… Хотя, о чём я говорю? Наверняка же любили! Признайтесь, было такое?
— Если вы про это, то — нет. Почему спрашиваете?
— Просто вы всегда такой серьёзный и строгий. Создаётся впечатление, будто не любите людей, особенно женщин. Уж извините, Штирлиц, я не хочу вас обидеть…
— Ничего. В конце концов, может быть, только пока нет. Никогда не знаешь, что будет завтра.
— Завтра-завтра… всё завтра, — Вальтер вздохнул, незаметно для самого себя наливая ещё одну рюмку. — Жить завтра, победа завтра. А сегодня что, какой-то неподходящий день для жизни? Я устал ждать улучшений, которые будут в это мифическое и неопределённое «завтра». Всё должно быть «сейчас», вы так не считаете?
— Ничто не возникает по мановению руки. На данный момент рейх делает всё, чтобы в ближайшем будущем нам жилось лучше.
— Штирлиц, вы же не глупый человек, — глаза Шелленберга лукаво поблёскивали. — Забегая вперёд, скажите, как вы думаете, каковы наши шансы одержать победу в войне с Союзом? Мне интересно ваше мнение.
— Я считаю, что шансы велики, — как обычно спокойно отвечал разведчик. — Всё зависит от того, как мы их используем. «Ост» и «Барбаросса» должны сработать. Если учесть то, что план «Вайс» был почти успешно выполнен, думаю, стоит просто контролировать ситуацию и работать на совесть.
— У нас по-другому и не бывает. Что ж, хорошо, поживём-увидим. Вы пейте-пейте, не стесняйтесь!
Отто повиновался. Чтобы шеф не подумал, что его спаивают, пришлось опрокинуть в себя ещё одну рюмку.
Они играли в карты, играли в домино, разговаривая на отвлечённые от военных действий темы — война всем надоела. Исаев не торопился уходить — ему было даже интересно проводить время с Вальтером — но и засиживаться до утра не планировал. Время уже близилось к полуночи, и их должности перестали существовать, остались только два одиноких человека. Никаких шефов и подчинённых, всё на равных.
— Бито, — Штирлиц бросил козырную шестёрку поверх пикового короля, потушил сигарету и поднялся с места, как бы намекая, что игра окончена. Шелленберг расстроенно вздохнул и вдруг схватил его за рукав:
— Я хочу реванш! В этот раз вы выиграли, но я непременно должен отыграться!
— Пожалуйста. Раздавайте.
Штурмбаннфюрер кое-как перетасовал колоду и вытянул по шесть карт себе и своему визави. Исаев, который уже начал понимать, что Шелленберг просто хочет побыть с кем-то, лишь бы не в одиночестве, но и желавший поскорее оказаться дома, пошёл с козырей, в начале игры сбросив старшие значения и позволив Вальтеру их забрать. В конце концов, партия быстро закончилась победой немца.
— Ничья, — непринуждённо констатировал разведчик. — Отыгрались.
— Вы мне поддавались, Штирлиц, признайтесь!
— Нет. Вы выиграли честно.
— Ну хорошо. Верю-верю.
Шелленберг впервые улыбался своей самой обезоруживающей улыбкой, без возражений принимая откровенную ложь. Ему было приятно победить. Но, как и любое другое непостоянное явление, его выражение лица быстро приняло обеспокоенный вид, стоило только взглянуть на часы:
— Боже мой, Отто, а время-то! Простите меня, я вас так задержал…
— Ничего, меня это нисколько не затруднило. Но сейчас давайте лучше поедем по домам, с утра ведь снова на работу.
— Мне, увы, придётся остаться. Шофёр уже уехал, я его по глупости отпустил.
— Всё в порядке, я могу отвезти вас. Далеко живёте?
— Не очень.
Исаев уже завязывал галстук. Когда они пили, сидеть в кителе, в застёгнутой на все пуговицы рубашке, да ещё и в галстуке было совсем неудобно, поэтому китель пришлось снять, от галстука — освободиться и расстегнуть верхнюю пуговицу на воротнике. Шелленберг поступил точно также, но одеваться обратно не торопился, докуривая последнюю сигарету и, хитро прищурившись, глядя на подчинённого. В конце концов он сказал:
— Всё-таки благодарю за предложение, но не стоит, на работе переночевать правда проще. Ступайте, Штирлиц. Приходите завтра позже обычного, раз уж мы так засиделись.
— Спасибо, штурмбаннфюрер. Позволите? — на столе, за креслом, в котором сидел Вальтер, лежал портфель с документами, принадлежавший разведчику.
— Да, конечно.
Мужчина пододвинулся чуть в сторону, чтобы Отто смог забрать свою вещь; однако когда последний наклонился за ней, Шелленберг вдруг взял и потянул его за галстук, заставляя замереть. Их лица оказались почти на одном уровне.
От штурмбаннфюрера пахло табаком, алкоголем и каким-то очень приятным парфюмом с древесными нотами, который под конец рабочей недели почти выветрился с одежды. Максим Максимович невольно взглянул на шефа, приметив для себя, что хватка у того крепкая, и тут же мог бы поклясться, что в глазах у того плясали черти.
— Вы кое-что упустили из виду, дорогой Штирлиц, — вкрадчиво зашептал Вальтер, притянув разведчика близко к себе — так, что его губы почти касались щеки Исаева. — Думали, я не замечу?
В районе сердца что-то ёкнуло. Отто знал, что раскрыть его никак не могли, но если только чисто теоретически представить… Может, хитрый Шелленберг решил споить его и вывести на признание? Или сам напился? Или наигрался с женщинами и решил очаровать кого-то посложнее? Он так близко… Вторгается в зону комфорта, чтобы было сложнее солгать? Вдруг всё это было подстроено? Разумеется, Исаев привык к рейху и его порядкам, но постоянный ежедневный страх провала, который разведчик успешно заглушал все эти годы, копился и копился в подсознании, в итоге заставляя Максима Максимовича быть подозрительным и нервным в отношении окружающих.
Он взглянул в лицо шефу, пытаясь заранее предугадать, что же тот скажет, и на всякий случай продумывая план отступления. Сдаваться не вариант. Убить Шелленберга он сможет, если достанет пистолет из портфеля, но на это нужно время. Побег? Тоже не вариант, поймают и подвергнут жёсточайшему наказанию…
— У вас глаза такие светлые. Я раньше даже как-то не замечал…
— Я не понимаю, о чём вы. И лучше бы вам меня отпустить, кто-нибудь всё-таки может зайти… Соблюдайте, в конце концов, субординацию.
Тихо сглотнув и пытаясь справиться с накатывающей паникой, Штирлиц отвёл взгляд. Коньяк, конечно, не опьянял так сильно, но заставлял немного высвободить из клетки в сердце… что-то живое и человечное. Разве можно постоянно быть железной бездушной машиной и ничего не ощущать? Он стоял в неудобном положении, согнувшись в три погибели с портфелем в вытянутой руке, а второй рукой опирался на кресло Вальтера. Последний, в свою очередь, тянул Исаева на себя и как обычно улыбался.
— Не переводите тему. Вы ведь выпили. Каким образом вы собираетесь садиться за руль? Хотите, чтобы у меня стало на одного преданного сотрудника меньше, а? Вы ведь ещё нужны и мне, и рейху…
Постаравшись не выдохнуть от словно упавшей с плеч тяжёлой ноши, но уже успев мысленно попрощаться со всеми товарищами, Отто осторожно убрал руку Шелленберга со своего галстука:
— Вы меня задушите, штурмбаннфюрер.
— И в мыслях не было! Но всё равно это не дело, сейчас я вызову любого сотрудника, и уже он отвезёт вас домой.
— Я справлюсь сам, не нужно. В Берлине ночью нет машин…
— Это приказ. Я вам приказываю, слышите?
Слышать такие слова от молодого шефа было… непривычно. Обычно приказы раздавал в этом управлении только Мюллер. Максим Максимович многозначительно вскинул брови, но промолчал и лишь кивнул, уже уходя.
— Ах, вот ещё, Штирлиц, — прилетело ему вслед. — Вас уже пригласили на рождественский приём к фюреру, который состоится через четыре дня?
Конечно, Штирлица пригласили, и он не собирался терять подвернувшийся шанс найти нужные связи и разузнать что-нибудь важное на этом мероприятии. Однако Вальтеру Исаев ответил лишь:
— Пригласили. Но я не решил, пойду или нет. Думаю, фюрер всё-таки не обидится, если меня одного не будет там.
— Обидится, ещё как обидится! — Шелленберг тут же возмутился и даже вскочил с места, уже намереваясь переубеждать подчинённого. — Почему же вас не будет? Разве приёмы так часто устраиваются, чтобы на них не ходить?
— У меня нет смокинга. И жены. Все будут с жёнами, а я один как дурак.
— Не вы один. Мы оба будем как дураки, если вас это утешит, я же теперь тоже холост. Вдруг там вы как раз и найдёте себе приличную женщину, а с фраком я вам помогу, закажем в один миг! Ну как, теперь вы согласны? Соглашайтесь, хотя бы ради меня!
— Что ж, убедили. Если только ради вас.
Это была победа. «И разговор завершил удачно, и отношения с начальством не испортил», — подумал Отто, уже сидя в машине.
***
24.12.1940 (19 часов 23 минуты)
На рождественский приём съехалась, казалось, вся аристократия Берлина. Мужчины были одеты в чёрные фраки, а их жёны и остальные незамужние дамы — в вечерние платья — одно ослепительнее другого. Дополняли их образы колье, кольца, серьги и браслеты с драгоценными камнями, а также воротники в виде шкур каких-либо меховых животных. Каждая из этих фрау или фройляйн старалась напустить на себя доброжелательный вид и сделать неискренний комплимент соседке, а та, конечно же, не оставалась в долгу.
Мало по малу народ менял своё местоположение в большом просторном зале, успевая обойти всех знакомцев и незнакомцев, не скупясь на лживые приятные слова, и снова возвращался на место. Впервые попавшие в рейхсканцелярию, не привыкшие к такому великолепию люди, разумеется, тоже были, но быстро осваивались и уже через полчаса обсуждали с какой-то группой богачей мировую экономику, погоду, бизнес и детей… Штирлиц не любил лицемерие и показное, неприкрытое желание выделиться у каждого из находившихся здесь. Как опытный разведчик, он всегда был начеку и оценивал возможную опасность, особенно тут, в месте собрания высокопоставленных нацистов, а также мысленно негодовал — в стране фактически объявлено военное положение, ресурсы стоило бы поберечь перед битвой с опасным врагом, а они приёмы устраивают за государственные денежки…
Однако мгновенно ловя себя на мысли беспокойства и сочувствия государству-врагу, разведчик снова переключил пристальное внимание на присутствующих. Для того, чтобы завести новые нужные знакомства, ему было важно присмотреться к здешним обитателям.
«Вон стоит Геринг со своей женой. Рядом с ними какой-то офицер и две женщины, скорее всего — подруги жены. Всё время норовят держаться поближе к ней и заискивающе улыбаются из-за общества рейхсмаршала. К ним подходить точно не стоит. Вон ту группу людей я вообще впервые вижу, а резона знакомиться пока нет. А вон Гейдрих, бывший начальник Шелленберга… Один. Неужели? Наверное, только что пришёл! Какая удача! Этим невозможно не воспользоваться.»
Отто поправил галстук-бабочку и поспешил к Рейнхарду, однако в ту же минуту его подлейшим образом перехватила какая-то фрау и защебетала о том, какой же прекрасный вечер устроил их дорогой вождь. Группенфюрер как назло тоже пропал из поля зрения, затерявшись в толпе. Шанс был упущен.
«Да что же ты делаешь, глупая женщина», — с досадой думал разведчик, вежливо кивая, пока та всё ещё без умолку тараторила и забрасывала его вопросами о работе. — «Неужели я выгляжу как человек, любящий болтать? Сорвала мне операцию. В чём я так провинился? И где, чёрт возьми, носит Шелленберга? Было бы славно, если бы он отвлёк эту неугомонную особу на себя…»
И Шелленберг появился. Он вообще имел поразительную способность появляться в нужном месте в нужное время.
Улыбаясь и сверкая, словно бриллиант в двадцать пять карат, без пяти минут шеф разведки оказался в зале, тут же приковав внимание не менее чем пяти молодых девушек. Отто уже почти не слушал незнакомку, а лишь мысленно звал Вальтера и в то же время пытался незаметно скрыться от назойливой дамы.
— Здравствуйте, Штирлиц, — это приветствие было самым желанным за всю его карьеру. Штурмбаннфюрер в знак приветствия кивнул коллеге и привязавшейся к нему фрау. — Простите, я опоздал и теперь должен вас украсть. Позволите? Это ненадолго.
И тут же, бесцеремонно взяв под руку, он увёл Штирлица подальше от лишних ушей, не слушая того, что фрау кричала вслед. Разведчик выдохнул:
— Спасибо, штурмбаннфюрер. Я думал, никогда от неё не отделаюсь.
— Не благодарите. Вы же не знали, что это вдова погибшего группенфюрера Винтера, которая только и ищет, кого бы заговорить до смерти. Не могу только понять, почему муж, связывающий эту женщину с рейхсканцелярией, умер, а приглашения она получает до сих пор?
Они взяли у официанта по бокалу из тонкого стекла с импортным шампанским и отошли к окну. Вдова герра Винтера, к счастью, нашла себе другого собеседника и больше не обращала на них внимания.
— Что-то Мюллера не видно, — Исаев решился завести разговор первым, зная, что Вальтер не промолчит при упоминании ненавистного противника. — Опаздывает?
— Надеюсь, он не придёт, — тот повёлся на очевидную уловку и, хитро улыбаясь, добавил: — Только ему не говорите, что я вам так сказал. Мне кажется, уже всё отделение знает, что у нас с группенфюрером отношения не сложились, но всё-таки вслух об этом никто не упоминает.
— Хорошо, не буду. Но всё-таки, почему так вышло? Я думал, что такой обаятельный человек, как вы, нравится всем…
Ещё одна провокация. Штирлиц украдкой следил за реакцией — поймёт или нет.
Дело заключалось в том, что на следующий день после их ночных посиделок он встретился с Клаусом на вилле (в целях разузнать побольше информации о враге) и задал ему задачу:
— Клаус, расскажите мне, что вам известно о Шелленберге.
— А почему вы спрашиваете?
— Он позвал меня на рожденственский приём. Так, к слову пришлось.
— Ну как вам сказать… — тот развалился в кресле, лениво постукивая по недокуренной сигаре. — Мне известно немногое, честно. Все знают, что Шелленберг тот ещё хитрец. Типичный модник, любит пускать пыль в глаза. Болтает, смеётся, пьёт, выписывает из библиотеки книги на латыни. Скорее всего не тот, кем кажется. Наверняка умён, если уж в таком молодом возрасте работает на хорошей должности… Женщины от него тоже все без ума.
— Это я понял. Что ещё? Были какие-то примечательные случаи с его участием?
— Пожалуй, были, отчего ж нет. Самый примечательный, о котором я слыхал, так это поездка этого вашего Шелленберга с женой группенфюрера Гейдриха за город. По словам фрау, они просто гуляли и обсуждали древний Рим и что-то ещё подобное, а группенфюрер не поверил им и потом, позвав Шелленберга якобы выпить, дал ему яд и заставил рассказать правду в обмен на противоядие. А потом всё. Больше ничего не знаю.
Вот оно. То, за что можно уцепиться.
— Неужели за всю его карьеру был только один такой случай? — Штирлиц нахмурился, вспоминая, при этом делая вид, что данные отрывки из биографии штурмбаннфюрера его не заинтересовали. Пока что необходимых данных об этом человеке он собрать не успел, поэтому интересно было узнать, что же ещё расскажет сторонний наблюдатель.
— Или он просто больше не попадался. Право, я не знаю, Отто! Шелленберг же ваш начальник, это вы должны больше о нём знать, а не я. Я вообще всего лишь скромный агент.
— Да я как-то не думал об этом даже, знаете ли, пока что…
— А стоило! Друзей держи близко, а врагов ещё ближе, — мужчина отчего-то развеселился и вдруг ненашутку разошёлся, при этом не стесняясь в выражениях: — Да они же все такие там! Гитлер — параноик и сумасшедший, Геринг — наркоман, Гиммлер — трус и в обморок падает от одного вида крови, Геббельс так вообще падок на чешских актрисулек, что по факту является предательством. Сам проповедует превосходство арийской расы и тут же противоречит этому, посмотрите на него, чёртов умник! Вот оно, правительство в рейхе, выдуманный идеал и пример человека. Сначала сделают бред, а потом выслуживаются десять лет, лишь бы прощение заслужить. И ваш Шелленберг такой же, скорее всего. Внешностью смазливенький, весь из себя красивенький такой щёголь, а в сущности чёрт из табакерки. Думает, спас жизнь Гиммлеру, и сразу карьеру заслужил, как же. Мой вам совет — лучше держитесь от него подальше…
Но подальше уже не получится — они стояли рядом на приёме у самого фюрера в месте скопления важных политических и других заметных фигур.
— Да так, был один случай. Мне просто стало заметно, что группенфюрер чувствует себя зависимым от меня, якобы я претендую на должность начальника разведки и мешаю ему. Для него чуждо идти на поводу у «мальчишки», как он выражался. Меня… меня просто не воспринимают всерьёз, понимаете? Более унизительной вещи просто невозможно придумать.
Всё-таки не понял. Да и откуда Шелленберг мог знать, что его сотрудник последние несколько дней активно наводил о нём справки и уже знал о прогулке с фрау Гейдрих, об агентах Мюллера, купающихся в озере, и о реакции самого Гейдриха на это. Однако эти слова прозвучали отчаянно, с долей обиды. Штурмбаннфюрер, оказывается, был не только тем самым прощелыгой, который курит, пьёт и гуляет, но и тоже переживал за рабочие отношения, тоже поддавался давлению общества.
— Почему не воспринимают? Например, я не считаю вас мальчишкой, — стараясь утешить его, ответил Отто. Хотя, в большей степени он, конечно, хотел заполучить доверие шефа. — Вы же знаете, какое отношение у нас к новичкам. Только и хотят, чтобы тот быстрее сдался и ушёл. А вы не поддавайтесь, будьте сильнее, и тогда сдадутся уже они.
— Спасибо, Штирлиц. Я всегда знал, что вы хороший человек и сотрудник, — Вальтер смотрел на него с явной благодарностью. Максим Максимович смотрел в ответ, начиная и вправду сочувствовать этому человеку, а вокруг них через чур громко разговаривали люди и шипело шампанское в бокалах.
— Но хватит об этом, мы же на празднике, чёрт возьми! Как вы планируете провести завтрашний день?
— Съезжу за город по кое-каким делам, как раз к вечеру и вернусь. А вы?
— Ну а я, разумеется, буду спать до обеда, а потом слушать радио, пить и думать о нашей победе. Кстати, звучит как тост! Выпьем же!
Шелленберг поднял бокал, и Штирлиц последовал его примеру. Пить за победу чужой страны было неприятно. К телу сразу же липло мерзкое ощущение предательства, но выбора у Исаева не было — пришлось с улыбкой употребить всё оставшееся шампанское.
Разведчика удивляло, что Вальтер стоит с ним и никуда не уходит, при этом не давая уйти и ему. Вокруг было много женщин. Большая часть из них пришла со своими мужьями, но остальные наверняка были незамужними, и Шелленбергу ничего не стоило познакомиться с парочкой таких, но он по-прежнему был рядом, возможно, из-за обещания «быть как дураки» вдвоём.
«Всё-таки есть в этом мальчишке понятие чести», — думал Максим Максимович. Потом они стали обсуждать ассистентов верхушки рейха, представители которой периодически мелькали в зале — все, кроме фюрера. Штирлиц в ходе беседы сделал выводы, что штурмбаннфюрер подбирает выражения, дабы не ляпнуть лишнего, но также и в какой-то степени доверяет ему, ведя этот разговор, иначе бы не отзывался о Кёрнере, как о болване и грубияне.
Наконец Вальтер извинился и, сказав, что увидел старого знакомого в толпе, покинул коллегу — уж он-то чувствовал себя здесь как рыба в воде. Это был шанс тоже завести с кем-нибудь знакомство. Исаев рефлекторно пошёл вслед за штурмбаннфюрером, а когда тот нашёл собеседника, остановился, не зная, к кому подойти.
Он находился посреди огромного зала — чужой среди своих, пчела в осином улье — и не знал, что будет дальше. Все эти пафос и величие давили на плечи, оставались в сердце неприятным осадком. Максим Максимович скучал по родине, по её простому нраву, скучал по родной речи и равенству всех людей, и здесь, в логове нацистов, это ощущалось весьма остро. Нужно было поговорить хоть с кем-то, но ноги будто отказывались идти. Не помня себя, Отто взял у официанта ещё один бокал, отпил глоток. В мыслях немного прояснилось. Сделав шаг ближе к центру, он огляделся по сторонам, всё-таки ища собеседника, но в тот же момент услышал, как что-то звякнуло и ощутимо стукнулось о паркет, видимо, упав откуда-то сверху.
Посмотрев вниз, Штирлиц увидел у себя под ногами обыкновенный болт — такой, каким обычно прикручивали большие детали.
«Неужели люстра неисправна?» — подумал он, подняв голову. Прямо над ним высоко-высоко висела металлическая многоярусная громадина со множеством блестящих и сверкающих стекляшек и как-то странно раскачивалась. — «Эта люстра висит здесь уже несколько лет. Каким образом она может упасть, да ещё и именно сейчас? Не обошлось без посторонней помощи. Скорее всего, хотели убрать кого-то, устроив несчастный случай.»
И снова он сталкивается с выбором, стоя на перепутье. Сообщить кому-то или молчать, думая, что обойдётся? Что может сделать один выпавший из конструкции болтик? И что будет, если эта махина всё-таки рухнет? На всякий случай отойдя подальше назад, разведчик огляделся по сторонам. В радиусе поражения пяти-десяти метров никто не стоял: присутствующие уже распределились на небольшие группки и жались к стенам, подальше от остальных — в центр почти никто не выходил, не желая привлекать к себе лишнего внимания.
А что ему с того, если сегодня умрёт кто-то из этих чванливых прохиндеев-нацистов? Для Союза ведь будет только лучше? Да, возможно это жестоко, но на войне нет места милосердию, если хочешь победить. Хотя… за бдительность его могли бы представить к награде, что помогло бы завоевать ещё немного общественного доверия. Совесть шептала: «Скажи. Предупреди. Они тоже люди!», но осталась ли ещё вообще совесть у кого-нибудь в этом мире?
Решив слегка повременить, Отто наконец-таки завёл беседу с каким-то офицером, периодически поглядывая на потолок. Собеседник оказался весьма нудным, и они быстро распрощались, разойдясь. Около ещё двадцати минут Исаев ходил от одной компании к другой и делал лживые комплименты женщинам, выслушивая в ответ восторженные благодарности, а также общался с теми, кто подходил уже к нему. Действительно полезных людей практически не нашлось. Верхушка рейха обособилась отдельно и никого к себе не подпускала — идти к ним не представлялось возможным, и поэтому вскоре мужчина вернулся на то же место, где стоял ранее, сделав большой круг по залу. Его слегка разочаровало отсутствие хороших собеседников.
«Один только Шелленберг ещё умеет вести беседы. А остальные, увы, либо действительно не видят ничего кроме своих денег, либо умело притворяются», — думал Максим Максимович, тут же коря себя за подобные рассуждения. А что Шелленберг? Возможно, он просто больше других понимал его, Штирлица, и всё. — «Он такой же, как все. Ничего особенного.»
А Шелленберг уже, видимо, наговорился со всеми, с кем только было можно, и теперь решил вернуться обратно к тому, с кем обещал «быть дураками» вместе. В тот момент он уже шёл через весь зал с бокалом в руках, совершенно не стесняясь улыбаться своей очаровательной улыбкой, и Исаев уже знал, что он скажет: «Что вы такой серый, Штирлиц? Мы же на празднике!»
Однако у судьбы были свои планы на будущего шефа разведки, прожившего всего ничего — меньше тридцати лет. Громадная люстра с ослабнувшим креплением вдруг издала какой-то странный трескающий звук. Но прежде, чем она сорвётся с потолка, у Отто остаётся ещё пара секунд на размышления.
«Не успеет. Почему именно сейчас и именно он? Что за нелепые совпадения?», — обречённо думал разведчик, пока перед его глазами проносились будущие сцены похорон штурмбаннфюрера. Он умер не от вражеской руки, а был погребён под грудой осколков и металла — ничтожная смерть, недостойная Вальтера. Сердце пропустило удар. Нужно было мыслить точно и быстро, не давая воли чувствам. Служебный долг призывал оставить всё как есть: ещё одна политическая фигура умрёт, будет только лучше, однако Штирлиц просто не мог просто стоять и смотреть на то, как погибнет тот, о ком он так положительно отзывался.
Мозг работал на пределе. Всё происходило какие-то жалкие секунды, а важно было ещё и не подставиться самому. О награде и повышении не было времени подумать, и Исаев, уже плюнув на всё, вдруг рванул вперёд, мигом пересекая расстояние между ними. Штурмбаннфюрер не успел ничего сообразить, как тут же был весьма грубо схвачен за руку и увлечён вслед за коллегой. Они преодолели пять метров за временной отрезок, в который человек успевает моргнуть два раза.
«Успел? Хоть бы не задело», — только и пронеслось в голове, когда раздался страшный грохот, и тяжеленная люстра всё-таки рухнула на блестящий паркет. Какая-то дама закричала, страшно испугавшись, и остальные тут же подхватили её действия. Началась суета. Подумать только, секунду назад эти чопорные граждане вели светские беседы, обсуждая бизнес, войну и благополучие рейха, а сейчас бегают по зале и истошно вопят!
А Вальтер судорожно хватался за Штирлица, всё никак не имея возможности нормально встать на ноги. Отто держал начальника за локти, а тот практически повис на нём, тяжело дыша и изо всех сил пытаясь сделать вид, что так и было задумано, дабы не потерять лицо, при этом также притворяясь, будто падающая люстра — обыкновенное явление в этих стенах, никоим образом его не испугавшее. Время будто замерло. Осколки и части от крепления, мгновенно разлетевшиеся по залу, словно зависли в воздухе.
— Держите меня, Штирлиц, прошу, не отпускайте… Иначе я упаду и испорчу костюм!
— Вас только что чуть не убило, а вы думаете о костюме?
Штурмбаннфюрер умоляюще посмотрел на него снизу вверх, изо всех сил сжимая край пиджака, который служил ему опорой, и, сделав усилие, поднялся, наконец приняв устойчивое положение. Несколько секунд его лицо ничего не выражало, но потом он всё окончательно понял. Шелленберг вообще блестяще умел всё схватывать на лету. Присутствующие гости тоже мало помалу начали успокаиваться и теперь с интересом смотрели на этих двоих из разведки, стоящих рядом, и на, собственно, упавшую люстру.
— Простите, Штирлиц… я… — осознавая, как же близко он находился от смерти, Вальтер дрожал всем телом и говорил бессвязно. — Я вас случайно запачкал кровью.
— Кровью? Вы ранены? — обеспокоенно спросил тот, окидывая взглядом начальника. — Вас задело осколком?
— Нет. То есть, как вам сказать? Я случайно разбил бокал. Сжал слишком сильно, когда вы меня потащили, и вот…
Он зажимал окровавленную руку. Алые капли попали на белоснежную рубашку, всё-таки испортили фрак, и теперь стекали прямо на пол, добавляя к образовавшейся картине ещё больше ужасных деталей. Однако всё закончилось, и никто, к сожалению или к счастью, не пострадал.
Наконец их окружили опомнившиеся люди. Тот, кто видел момент чудесного спасения штурмбаннфюрера, благодарил и хвалил Штирлица за отвагу и действие без промедлений, а самого Шелленберга в основном обступили женщины, сочувствующе вздыхая (слава богу, что никто не додумался упасть в обморок). Одна из них даже весьма настойчиво предлагала свою помощь, расталкивая локтями соседок:
— Герр Вальтер, позвольте, я перевяжу вам руку! Я проходила курсы медсестёр!
Но Вальтер вежливо отказался, тут же намереваясь уйти:
— Благодарю вас, фройляйн, но я сам сначала хотел поступать на врача, поэтому справлюсь. Извините, что вам пришлось это увидеть.
И, под непонятный гомон толпы, он торопливо покинул залу. Отто долго колебался, но какая-то неведомая сила непреодолимо тянула его отправиться вслед за шефом.
«Да чёрт с ним, хуже уже не будет», — решил разведчик и тоже устремился на выход, провожаемый вопросительными взглядами гостей.
Предварительно заглянув в кабинет к секретарше и забрав оттуда аптечку, он нашёл Шелленберга в уборной на первом этаже, смывающего кровь холодной водой. При этом та даже не думала останавливаться, окрашивая всё вокруг в светло-красный цвет.
— Да чтоб тебя, — чертыхался тот, пытаясь свободной рукой засучить рукава. Получалось откровенно плохо.
— Помочь? — спросил Штирлиц, остановившись у двери. Штурмбаннфюрер бросил на него мимолётный взгляд в зеркало и лишь кивнул.
Наспех управившись с фраком, Вальтер принялся перевязывать раны, оставленные тонкими стёклами бокала, а Отто держал конец бинта, чтобы обрезать его, когда будет нужно. Когда со всем было покончено, Шелленберг придирчиво оглядел почерневшие пятна крови на верхней одежде и вздохнул.
— Если бы не вы, Штирлиц, я бы… я бы сейчас уже был мёртв, — как-то странно вымолвил он, озадаченно приглаживая взлохмаченные волосы. — Подумать только, всего одна секунда… секунда решает всё. Вот так я есть, а через секунду падает люстра, и меня нет. Забавно, да? Как же ничтожен и хрупок человек, возомнивший себя богом на земле, если его может убить такая простая случайность…
— Тоже мне, простая — штуковина весом в двести кило. Шутка ли?
Разрядить обстановку не получилось. Вальтер содрогался только от одной мысли, что мог уже быть в морге, лёжа на столе холодным трупом, а Отто не собирался больше доставать его. Он вообще уже думал вернуться обратно, оставив начальника приходить в себя в одиночестве, однако Шелленберг выглядел так, будто хотел сказать что-то ещё и собирался с мыслями. Оба молчали, прекрасно осознавая неоднозначность момента, а шум и гам взбудораженной толпы был слышен за дверью мутно, будто сквозь воду. Там, за дверью, вообще был будто бы другой мир, строящийся на принципе «моя хата с краю, ничего не знаю». Им лишь бы только обсудить что-то, да посоревноваться в том, кто остроумнее прокомментирует сложившуюся ситуацию.
— Спасибо вам, Штирлиц, — штурмбаннфюрер наконец решился и, пусть и неловко глядя на коллегу, говорил искренне. — Повторюсь: если бы не вы, я бы уже покинул этот мир самым нелепым образом. Вы спасли мне жизнь, а это многого стоит и обязательно зачтётся вам в будущем. Даже не знаю, как вас ещё благодарить…
— Никак не нужно. Я уверен, на моём месте вы бы поступили точно так же.
Вальтер облизнул пересохшие от волнения губы и кивнул, а затем вдруг приблизился и заключил Исаева в объятья. Это был обычный жест благодарности, но ошеломлённый Максим Максимович, не зная, как на такое реагировать, забыл как дышать.
— Зато представьте, как сейчас все обсуждают этот случай, — уже по интонации было ясно, что Шелленберг улыбается, хоть Отто и не видел его лица в тот момент. — Мы с вами на пару с этой чёртовой люстрой — просто гвоздь программы! Только паркет жалко…
Они стояли так чуть ли не минуту, пока разведчик не додумался осторожно похлопать штурмбаннфюрера по спине, чтобы тот наконец отпустил его.
— Кстати, об этом. Может, вернёмся? Думаю, нас уже все заждались. Скоро наверное начнутся танцы.
— Скажете тоже. Куда я таком виде сунусь? Тем более на танцы! — Вальтер указал забинтованной рукой на запачканную кровью одежду и добавил: — Да и танцевать мне что-то уже не очень хочется — ноги не слушаются, дрожат до сих пор. Поеду домой и, наверное, напьюсь уже сейчас, чтобы с утра ничего не вспомнить.
— Разумно, только во всём надо знать меру, — Штирлиц пожал плечами. — Я, скорее всего, тоже незаметно вернусь к себе, иначе окажусь в центре внимания, как только выйду отсюда, а это мне, честно, не очень по душе.
— Вы же понимаете, что вам всё равно не отвертеться от повышенного внимания? Такие случаи не так быстро забываются, если вы, конечно, ещё ничего плохого не натворите.
— Разумеется, понимаю. Буду стараться держаться подальше от поклонников хотя бы недельку, а там уже увидим.
— Какой же вы всё-таки неправильный, — одобрительно цыкнул будущий шеф разведки на его слова, — другой бы уже всем разболтал, что спас человека, тем более, служащего рейху, и потребовал награду. Вы правда не хотите поступить так же?
— Не хочу. Я поступил как счёл нужным, а остальное уже неважно — будет или нет.
Случайно брошенный взгляд на часы дал понять, что от начала приёма прошёл всего час. Исаеву же казалось, что прошла, по крайней мере, целая вечность. А ещё в тот вечер во взгляде Шелленберга он впервые заметил реальное уважение…
Они пытались улизнуть поскорее в гардероб и забрать одежду, чтобы не стать объектом всеобщего внимания, а уже на улице попрощались разошлись. С неба медленно падал снег, а Штирлиц, не спеша садиться в свой автомобиль, курил и видел, как Шелленберг отсалютовал ему на прощание за обледеневшим стеклом «Мерседеса»…
***
14.03.1945 (15 часов 2 минуты)
— Какие данные вы передавали последними?
Резкий контраст между тёплыми воспоминаниями и неотвратимой мерзостью настоящего резанул по глазам. Пытаясь избавиться от наваждения, что засело в сердце отголоском прошлого, и чувствуя во рту привкус железа, характерный для крови, Отто хрипло вымолвил что-то вроде: «Я не могу вам этого сказать», что, конечно, звучало неубедительно и выглядело так, слово он был близок к смерти и ходил по лезвию. Умрёт, нежели предаст своих… Вальтер усмехнулся:
— И даже тут, Штирлиц, вы отпираетесь. Все доказательства, обстоятельства и улики против вас, но вы всё равно стоите на своём. Будь сейчас времена получше, я бы попросил вас научить меня этому качеству, но, увы, нынче не осень сорок первого. Начать сотрудничать было бы гораздо разумнее и выгоднее для нас обоих…
Он в упор глядел на подчинённого, не зная, о чём тот только что вспомнил, и испытывал ужасные противоречия. Всё-таки Отто ему по-прежнему нравился. Как ни странно, даже оказавшись то ли советским разведчиком, то ли диверсантом-предателем, штандартенфюрер не стал ненавистным для начальника, и это настораживало. Шелленберг даже уже начинал сомневаться насчёт своей преданности рейху. Пытаясь держать спину ровно, Штирлиц без страха смотрел на противника в ответ, правда взгляд его был слегка помутнённым и не фокусировался в одной точке, перебегая с безупречно выглаженной чёрной формы нациста на серые стены, потолок, кресты на форме…
— Попробуем ещё раз. Что вы передали центру в последний раз?
— Да что вы заладили одной и то же, — вдруг не выдержал Мюллер, о присутствии которого бригадефюрер уже успел позабыть, — давите посильнее! Вы же ему не нянька, а он — более не ваш подчинённый!
От носа до губы Исаева тянулась тонкая струйка крови и продолжалась от подбородка до шеи, пачкая белый воротник рубашки. Всё, как тогда… Если бы его руки не были привязаны к подлокотникам, может Отто даже и упал прямо в объятья Вальтеру, но поскольку ранее его запястья предусмотрительно зафиксировали ремнями, они с Шелленбергом находились примерно в метре друг от друга.
— М-да. Может, это не в нём дело, а просто мы постарели и утратили способность вести допрос? Или доза была небольшой, а, Вальтер? — Мюллер подошёл и навис над пленным, как хищник над добычей, рассматривая его лицо. Однако взглянув в глаза Бользена (или сколько там ещё имён было?), он всё сразу понял.
— Думаю, доза, — деликатно ответил Вальтер, — или препарат просрочен и больше не действует. А мы ещё в самом расцвете сил.
— Ошибаетесь, он просто ничего уже не соображает. Опять сутками не спал. Доведёт и меня эта работа когда-нибудь…
Обстановка начинала очень угнетать. Штандартенфюрер тоже понял, что его безумно клонит в сон. После бессонной ночи и всех этих событий: ареста, допроса и введённого препарата он смертельно устал, а остро ощутил нехватку отдыха только сейчас.
— Вот что, дорогой Шелленберг… Давайте пока прервём это дело, а через полчаса вернёмся и продолжим. Позвольте ему поспать ровно тридцать минут, а затем прикажите будить и зовите меня. Будем звать профессионалов, потому что вы, видимо, слишком мягкосердечны к таким, как он…
Можно было уже считать, что бригадефюрер выбыл из дьявольской игры Мюллера. Гестапо и разведка всегда враждовали между собой, и Вальтер в какой-то степени боялся Генриха, ведь тот смог его запросто устранить, в особенности если заподозрит в сговоре со Штирлицем, но сейчас группенфюрер просто ушёл, ничего более не сказав. Когда дверь за ним закрылась, шеф разведки утратил напускную серьёзность, и Отто увидел, каким же на самом деле уставшим тот выглядит. Скорее всего, Шелленберг тоже много не спал и не ел, предчувствуя плохое, — под глазами залегли тени, лицо осунулось, даже несмотря на то, что сам он выглядел как всегда безупречно в своём дорогом костюме.
— Вы слышали — вас будут пытать другие. Я стараюсь выяснить всё дипломатично, чтобы минимизировать вред, который причинят вам, а вы по-прежнему молчите. После моей неудачи за допрос возьмётся либо сам Мюллер, либо кто-то ещё из Гестапо. Вы будете лишены сна, вас изобьют, высекут и затем повесят, — тихо, хрипло и торопливо, словно каждая секунда была на счету, бригадефюрер заговорил, постоянно оглядываясь на дверь. — Группенфюреру не докажешь, что вы важная фигура в игре, он как казнил, так и будет казнить диверсантов. Вам даже скорее всего не разрешат подстроить катастрофу и умереть с честью, как это было с Роммелем. Почему вы такой упрямец? Если есть шанс выжить, пусть и мизерный, почему бы не воспользоваться им?
— Я не имею права говорить. Хотите — бейте, хотите — пытайте, убивайте. Ничего не скажу…
— Вы не глупый, но, кажется, сумасшедший. В дальнейшем я буду просто бессилен и не смогу помочь.
Строит из себя добродетеля и хорошего товарища. Отто смотрел в пол. Не избили, бригадефюрер ещё пощадил. Жаль только, что его раскрыли. Остальное разумеется и будет — победа СССР не за горами, а рейх в лице Мюллера, Гиммлера и остальных знает, что поражение близко, и пытается всеми правдами и неправдами уцепиться за соломинку, как бедный утопающий. Но он ничего не скажет. Он знает, что такое — быть разведчиком. И знает, на что шёл тогда, когда всё только начиналось.
— Что ж, наверное тогда нам с вами стоит проститься. Я сделаю всё, что возможно. Время не бесконечно, пока что просто попытайтесь уснуть, — видя, что больше делать что-то бесполезно, Вальтер извлёк из кармана платок и дотронулся до подбородка Исаева, осторожно вытирая кровь. — Прощайте, Штирлиц, больше не свидимся.
Он ушёл, больше не сказав ни слова. Со скрипом закрылась дверь, эхо отразилось от стен и растворилось в холодном воздухе подвала. Не в силах больше сопротивляться накатывающему сну, Максим Максимович закрыл глаза. Он был готов принять судьбу и смерть, если потребуется. Всё, что с ним было, все запоминающиеся моменты исчезли с уходом нациста. Что сделано, то сделано.
И теперь, кажется, это действительно конец.