Work Text:
ЧАСТЬ 1. ЭКСПОЗИЦИЯ. ЗАВЯЗКА.
Костя и техника — два абсолютно несовместимых понятия.
Одно дело, когда эту технику надо искать: например, пропажа двенадцати холодильников и стиральных машинок со склада крупного маркетплейса вечером восемнадцатого декабря. Туда-то Гром полезет как только услышит, разворотит носом землю в поисках хоть ну каких-нибудь улик, да обязательно найдёт решивший поиграть в преступников молодняк. Да впаяет им до шести лет лишения свободы и кукования на нарах — пусть чифирем балуются, да носки вяжут, подвывая шансон. Авось одумаются и в следующий раз воровать не полезут — начнут зарабатывать своим трудом. Да, копейки. Да, на жизнь едва хватает. Но честно и без зарабатывания кучи статей. А что, звучит вполне честно!
Но другое дело, когда с техникой приходится возиться самостоятельно. Чёрт бы побрал Игорька, решившего ни с того, ни с сего подарить отцу новомодный телефон, откладывая и складируя карманные деньги в жестяную банку. Сам-то он, гляди, щеголяет со стареньким и разбитым самсунгом: крохотным, покоцаным и с кнопкой «Домой» работающей после ста проклятий и особо сильного вжатия в пластиковый корпус. Но Гром-младший папку ценил чуть больше, чем себя, а потому отделаться от подарка у Кости не получилось.
Устройство представляло собой целую шайтан-машину: невнятное, непонятное, с экраном гигантским — на старом телефоне хоть кнопки были не виртуальные! Костя обозвал подарок «бесовским отродьем», убеждая себя в связанности смартфона с чертями. Игорёк то симку переставил, всё настроил в лучшем виде, мессенджеры скачал, да научил пользоваться безграничным экраном так, чтобы и комфортно было, и удобно. Костя, конечно, поворчал на сына, но отблагодарил душевно — шаверму у метро взял, героически терпя очередь и изрядно болтливого представителя южных кровей, и газировку сладкую подцепляя в масс-маркете, какую Игорь любил в детстве — всего-то пару лет назад.
И вроде бы всё шло как по маслу — ни фризов, ни багов обнаружено не было. Даже Костя к телефону мало-мальски привык. Но вот только привычка не сохранять контакты сыграло с ним в злую шутку. В одноименное шоу Шастуна Гром, конечно, идти не собирался, но своим удобством пренебрегал. Чем и создал вопиющую ситуацию.
Утренний Петербург, засыпанный мокрым снегом, напоминал маленький апокалипсис: пробки — страшные и долгие, водители — злобные и шумные, раздражающие друг друга бесконечными сигналами и едва продравшие глаза, а пешеходы стремились перебежать дорогу на красный, чтобы успеть на битком забитый автобус. Электронный циферблат часов, встроенный в автомобильную торпеду, ещё больше удручал — восемь тридцать три. На работу нужно к восьми тридцати. Получается, что хер Косте, а не приход вовремя.
Гром схватил с соседнего кресла телефон, на автомате набирая номер Феди — благо, помнил наизусть. И не смутило Костю ни отсутствие предыдущих сообщений, ни входящий и исходящих вызовов.
«Привет жопа с пробками опоздаю»
Мужчина погасил экран телефона, кинув на привычное место, и вдавил газ в пол, преодолевая перекрёсток, занявший у него добрые пятнадцать минут времени и сгоревших нервных клеток.
Шайтан-машина уведомила об ответном сообщении. И как только видневшийся вдалеке светофор загорелся красным, Костя сделал глубокий вдох-выдох и полез за устройством, чуть не снося остывший стакан кофе локтем.
«привет, сам жопа с пробками»
— Чего, блять?
Собеседник явно был не в адеквате. В принципе, — Костя тоже. Такого наглого ответа от напарника Гром не ожидал услышать. Ну какая, к чёрту, жопа с пробками! Во-первых, он имел в виду совершенно иное, а не что-то порнографическое. Во-вторых, они оба родились в СССР, а родители так и вовсе — представители совсем уж совковского поколения, появившегося на свет в послевоенное время: в завхозы ездили неоднократно, застали начало конца и пережили столько кризисов, что в разговорах по телефону с сыновьями даже не удивлялись криминалу, царившему на улицах современного Петербурга. Ну есть и есть, что с него взять? И дети, собственно, пошли в них: ответственные, ставящие чужой комфорт вперёд своего и работали исправно, словно собаки, гоняя преступников по питерским переулкам. Так что никаких жоп с пробками! Хоть самых настоящих и мясистых, хоть в фигуральном выражении. Пальцы чуть сжали телефон, но после принялись строчить гневный ответ. В зубах материализовалась вонючая сигарета, а усугубившаяся со временем пробка окончательно встала.
«Федя какого хера? Федя что ты несёшь?»
«Федя ты балбес тут жопа с пробками»
«Федя передай хмуровой если ты в отделе чтобы она тебя нахуй уволила со мной за компанию»
«это браво! браво! какая экспрессия! браво!»
«Федя ты долбанулся? приеду пристрелю»
«дадь полицейский, гляньте на номер, пожалуйста»
Только вот в голову не шло; Федя, его дорогой лучший и единственный друг Федя... совсем не в его стиле сообщение. И цифра в конце номера, как и полное отсутствие какой-либо обратной связи в истории переписки, — разнились. С Прокопенко у них часто бывали взаимные созвоны, что никак не пересекалось с этим контактом. Мозолистые пальцы ежесекундно поспешили извиниться (правда, в стиле Грома).
«Номером ошибся что же вы раньше не сообщили об этом»
«да ничего страшного, костян. так что там с пробками в жопе? помочь?»
Позади засигналили. Костя резко нажал на газ и вырулил вперёд, чудом не врезаясь в задний бампер чужого авто. Пепел с сигареты осел на брюках.
«Пошёл нахуй»
И откинул телефон на сидение, прибавляя громкость играющей магнитоле. Новомодные, кажется, «Три дня дождя», завывали что-то про перезаряд орудия и выстрела в спину, за то что кто-то кого-то любил лишь наполовину. Костя не вслушивался. Ему был необходим кипяточный кофе и занять голову каким-нибудь делом. Да хоть расследовать психоделический бред недавно притащившего заявление парня. Видел какую-то дрянь под наркотой и принял за правду — вот и итог. Возможно, это бы отвлекло его. Телефон вновь провибрировал, но рассосавшаяся пробка располагала к себе больше. Удручало лишь то, что придётся писать объяснительную из-за внезапного опоздания. Хмурова вряд ли поймет, но попытаться стоит.
На экране высветился ряд сообщений от неизвестного номера:
«вот ты говоришь "пошёл нахуй". ну давай»
«отведи»
«покажи»
«посади»
«у тебя дома или у меня дома?»
«ну давай»
«где?»
«во сколько?»
«когда?»
«назначим встречу?»
«ну?»
«или слабо?»
«тогда чё ты говоришь?»
Но их Костя уже не увидел, на автомате свайпом влево убирая уведомления из шторки, дабы те не висели мёртвым грузом, да не тратили и так малую оперативную память устройства.
Усталость настигла Грома поздно вечером, когда без преувеличения чуть не рухнул на пороге от усталости. Желание спать почти преодолело его: сев на табуретку в коридоре означало уснуть прямо в прихожей, прислонившись к стенке обросшим лицом.
Костя привычно вдохнул и выдохнул (лишь бы никого не прибить), вызволил телефон в чехле-книжке из карманной дерби и ответил на звонок со знакомого номера.
— Ты дома? — Федя на той стороне был весел.
— Да, — выплёвывает Гром. Зря он согласился переться в бар именно сегодня. Но раз уж Игорь умчал к своему Игнату на ночёвку, то и самому можно было в кои-то веке расслабиться.
— Выходи где-то минут через пятнадцать, понял? И никаких опозданий, Кость.
— Понял-принял, — закатывает глаза Гром.
Кое-как находя в себе силы подняться, переодеть грязную рабочую рубашку в безразмерную тёмную худи, на сальные от пота волосы нацепить неизвестно как попавшую в гардероб красную шапку, Костя чувствовал в себе прилив сил. Давно же он не выбирался куда-то с друзьями.
Старый фольксваген с Прокопенко за рулём, сверкая желтоватым светом фар, рычал у самого подъезда. Рядом с водителем сидела стильно наряженная Лена, поправляющая смазанную стрелку в зеркальце солнцезащитного козырька.
— Салам, — отворяет заднюю дверь Костя и плюхается на кресло, упираясь острыми коленками в спинку переднего сидения.
— Привет, Костюша, — Лена светится вся: улыбается задорно, глаза у неё счастливые, но не без осадка неприятного. Потерять ребёнка — страшно. Даже врагу не пожелаешь.
— Как ты, Ленусь?
— Ой, да отлично! Веселиться же едем!
Федя плавно выруливает из двора. Вечерний Петербург — синоним слова «красота». И даже мокрый снег не раздражает, как это было утром. Пробки рассосались ещё час назад, а потому дороги пустые, редко разбавляемые автомобилями.
Миссия на сегодняшнюю ночь — тусить до утра. Сегодня пятница, а завтра выходной. А потому пропустить по стопочке в кругу близких, да послушать новомодный песен — жизненно необходимо.
Бар встречает шумом и ярким неоновым свечением. Столик в самом углу заведения, забронированный за неделю до, пустует и уведомляет посетителей о своей неприкосновенности. Компания располагается аккурат к приходу официанта, заказывает выпивку, закуски и разговаривает. Много, долго, обо всём на свете.
— Не думал себе девчонку завести наконец, Кость? — Федя, на памяти Грома, — единственный непьющий друг. И ведь такой дурной вопрос не отнесёшь к воздействию алкоголя.
— Мне и одному хорошо. С Игорьком.
— Ему мать нужна, а не вечно пропадающий на работе ты.
— У него есть вы.
— И что с того? Ему нужен ты. Ему нужен папа. Ни отец, ни батя, а папа. А ты на работе сидишь безвылазно и рискуешь фатальную пулю словить.
— Федь, может, хватит?.. — Лена ковыряется в салате.
— Я, пожалуй, за выпивкой схожу, — Костя охотно вскакивает и активно удаляется подальше из зала, ближе к барной стойке.
Бармен трёт бокал белой салфеткой, окидывая гостя равнодушным взглядом.
— Чего-то желаете?
— Да. Вискаря плесни. Со льдом, — Гром взбирается на стул, упираясь локтями в деревянную поверхность. Терпеть он не мог, когда Федя заводил свою извечную шарманку: жена тебе нужна, девушку бы завести, мамку Игорьку. А может не надо им кого-то третьего лишнего? Может им и вдвоём живётся хорошо? Прокопенко и сам напоминал сварливую жёнушку, непременно пилящую заебавшего с работы мужа.
Мозговой штурм прерывает резко прислонившееся к нему горячее тело. Костя подскочил, как будто водой ледяной окатили. Чё за херь?
— Извините, не могли бы вы?..
— Здравствуйте, — ответил низкий голос с необычной для уха Грома манерой речи. Костя ежедневно общался с таким количеством народа, что тошнило. Встречались картавые, шепелявые, представители всяких разных республик. Но тут — что-то новенькое.
А ещё собеседник, несмотря на пьяную кондицию, был красив. Мужиков, конечно, Костя никогда не оценивал, но это был единичный случай, случившийся под воздействием двух бокалов пива. Скуластый, бородатый, в блядском шмотье и с длинными патлами, красиво спадающими на лицо. Девушки наверняка вешались хоть куда.
— Что вам надо?
— Извини-извинитесь, пожалуйста, передо мной и моей мамой.
— Что? — Гром находил бы это забавным, если бы не всемирная усталость, накатившая на него как только мужчина присел за барную стойку. Лучше бы дома остался. На плите как раз остывала сковорода с чем-то жареным и, если судить по ароматам, немного подгоревшим.
— Извинитесь, пожалуйста, передо мной и моей мамой, — слово в слово повторяет собеседник. Фоновые шумы: крики, звон бокалов и «Диалоги тет-а-тет» раздражают.
— За что это я буду извиняться перед тобой и мамой?
— Извинитесь, пожалуйста, передо мной и моей мамой, — пьянчуга отвлекается на кого-то, смеётся и продолжает. — А иначе понесёшь кару в суде!
— В суде? — «удивляется» Гром, а сам ржёт. Да. Впервые за долгое время позволяет себе рассмеяться над глупостью незнакомого человека.
— Да, — дуется мужчина.
— Хах, — Гром опустошает посуду с виски. — Усраться можно.
— Да не говори, — патлатый гость утыкается лбом в плечо Кости. А потом голову поднимает, пялит глазами голубыми. И уже как будто не пьяный. — Ты чё смурной такой?
— Заметно?
— Заметно.
— Я плохой отец для своего сына.
— С чего ты это взял? — мужчина внимательно слушает, заправляя длинную прядь за ухо.
— Мне всегда об этом напоминает лучший друг, — Костя старался не пить. Потому что если ты пьяный, то язык развязывается на ура и недоступная информация превращается в доступную, что даёт преимущество перед недругами. Но Грому было плевать. Он расстроен, зол и устал. И поэтому заказывает ещё алкоголя. — Я слишком много работаю, неделями могу его не видеть и не запоминаю значимые для него события. И меня это тревожит. Горь — один единственный, по-настоящему дорогой мне человек, мой любимый сын. Мне кажется, что рано или поздно он забудет, как я выгляжу. Сложно это… всё.
— Хочешь, помогу скинуть тебе напряжение? — после минутной тишины между них предлагает мужчина.
— Хочу, — не задумываясь, отвечает Костя, опустошая в один глоток бокал.
И идёт следом, словно верная собака, за тем, кому он посмел вылить самое больное.
В туалете пусто, а музыка играет приглушённо, почти незаметно. Патлатый щёлкает щеколдой, закрывая дверь. Плавно и изящно, словно в замедленной съёмке, подкрадывается к Грому, пристально глядит в глаза и целует. Берёт и касается своими устами чужих, углубляя поцелуй. У Кости все принципы и устои срывает вместе с крышей. Он жестоко кусает мужчину, вжимая в себя. Кладёт большую ладонь на затылок, больно оттягивая волосы. А партнёр не против; отвечает охотно, языки переплетает и горячими ладонями водит по беззащитной шее.
Разрывает поцелуй, спускается руками к штанам, слайдер за брелок тянет по зубьям вниз, стягивает одежду вместе с бельём и на колени встаёт, высвобождая полувставший член. Хуй у Кости что надо: средних размеров, с яркой головкой и выступающими по всему диаметру синими венами. Патлатый аж облизывается, по-блядски глядит на Грома и не разрывая зрительный контакт вбирает в рот, пошло и длинно постанывая. От вибрации, жара и влажности, от всей ситуации в целом у Кости пальцы на ногах сводит, а дыхание перехватывает. Гром о стену опирается, закрывая лицо ладонью и хрипит.
Патлатый позволяет трахать себя в глотку, тянуть за волосы и тыкать носом в тёмные лобковые волосы. Упираться членом в щёку, гладить своё лицо и упиваться моментом. И всё это время не отводит глаз от раскрасневшегося Грома, завороженно наблюдавшего за растянутыми покрасневшими губами вокруг пениса.
Костя спускает быстро. Сказывается первый за долгое время половой акт, затуманенный алкоголем и первым попавшимся незнакомцем в баре, а также — вся абсурдность ситуации.
Кончает в глотку, протяжно воет и бьётся макушкой о кафель. Перед глазами цветастые искры, а в мозгу не единой эмоции. Нижний глотает всё до последней капли, с пошлым хлюпом выпускает член изо рта и улыбается, становясь напротив Грома.
— Это... браво.
— Согласен, — тяжело дышит Гром. Партнёр выуживает из кармана электронную одноразовую сигарету в цветастом корпусе и предлагает подымить. Как школьники, ей-богу. Костя принимает никотиновый дар с ярким вкусом и затягивается, передавая девайс в хозяйские руки. — Как тебя хоть звать?
— Юра.
— Костя.
Юра ничего не отвечает, лишь усмехается.
— Твои друзья, вероятно, ищут тебя.
— Да. Точно. Спасибо. Мне пора.
Костя первым выходит из туалета, минуя недовольные взгляды посетителей. Возвращается за стол выжатым, но счастливым. И без выпивки.
Задыхаясь в рутине, Гром запамятовал тот вечер в баре. Нет, на работе он безусловно чувствовал себя как рыба в воде, но всё же просыпаться ни свет ни заря, да уходить из участка за полночь... Долго бы он явно не протянул. Особенно учитывая питание! И отсутствие отдыха. И, да, конечно, пятичасовой сон не считается. Даже если совсем постараться, то считаться он не будет при всём желании.
В свой единственный за месяц выходной Костя проснулся в рань, растормошил сопящего Игоря, пускающего слюни на застиранную наволочку, да отправился на кухню завтрак готовить. Омлет — вполне себе здоровое питание. И Гром-старший готовил его идеально: мог сварганить его даже без яиц, как когда-то пошутила какая-то его знакомая. Или Федя. Костя не помнил и не хотел вспоминать.
— Пап, — на кухню вплывает заспанный Игорь, плюхается на табурет и трёт глаза. — Пап, а мы в школу не опоздаем?
— Ты — опоздаешь, а я — нет, — Костя успевает увернуться за секунду до того, как пепел спадёт с торчащей изо рта сигареты.
— В смысле? Ты забыл, что идёшь со мной?
— С какой такой кстати? Мне гранит науки жевать не надо. Я найду себе занятие на день, не переживай. Кран починить, фильтр у стиралки почистить... Найдётся дел, Горь.
— Ты обещал пойти со мной и подписать бумажки о разрешении ходить на курсы по английскому.
Костя вопросительно взглянул на сына.
— А ты без меня не можешь их подписать?
— Нет. Ты что, совсем не помнишь?.. — Гром-старший, словно нашкодивший пёс, отворачивает морду. Игорь закатывает глаза. Непутёвый батька у него, непутёвый. — Не помнишь. Я участвовал в олимпиаде по английскому. Главным призом был бесплатный курс у ведущего преподавателя Москвы.
— Так.
— А так как я несовершеннолетний, то мне нужна твоя подпись, дабы я смог обучаться у Юрия Валерьевича. Одну бумажку у Марь Ивановны, но я подделаю твою подпись, — Костя округляет глаза. А его сын не так прост, как кажется. — Что? Я иногда так делаю, когда ты на работе своей пропадаешь. Вторую — у Юрия Валерьевича. Он проводил с нами вводный урок и попросил всех привести родителей, чтобы он рассказал о всех плюсах и минусах, и какой уровень языка у детей. И нам бы успеть, а то Юрий Валерьевич будет в школе до девяти...
— Ладно. Схожу я с тобой и подпишу.
— Тогда надо поспешить, пап!
Громы быстро-быстро съедают омлет, запивают чаем из подаренной Леной коллекцией Greenfield и, обгоняя всех на своём пути, успевают прибежать почти к девяти. Ну, как. В девять десять семейство уже стоит в холле, да ждёт, пока старушка-гардеробщица выдаст им номерки. Через минуту они оказываются на третьем этаже, следуя по пустым и холодным коридорам.
— Где этот твой Юрий Валерьевич?
— Говорил, что будет в сорок втором кабинете... — Игорь тянет за ручку белой двери. Та не поддаётся. — Он уже ушёл.
— А вам чё надо? — за спиной раздаётся низкий голос. Громы синхронно оборачиваются. — О, Игорь, привет. А вы чё такой смурной?
Костя застывает в смятении, скользя взглядом по преподавателю. Выглядит тот, конечно, хоть прям сейчас на подиум выпускай. В длинном пальто, из-под которого ярким пятном выглядывает цветастая рубашка. На голове — аккуратно уложенное каре, зачёсанное назад. Борода, стриженая, судя по всему, в лучшем барбершопе столицы, красиво обрамляет ухмыляющиеся губы. А глаза — два океана, яркие и завораживающие. В памяти всплывают куски того самого вечера. Нет. Это всего лишь совпадение. Даже фразы. И манера речи.
— Вы, должно быть, Юрий Валерьевич?
— Можно просто Юра. Я предпочитаю общаться с учениками и их родителями на «ты», — беззаботно отвечает Юрий, расталкивая столпившихся у порога кабинета. Ловко отворяет дверь, толкает ногой вперёд и приглашает за собой. — Игорь может бежать. Надо поговорить с тобой. Как тебя там?..
— Константин Игоревич Гром.
— Ну всю под-подноготную выливать не надо, — Юра обращает внимание на застывшего Игоря. — А ты чё стоишь? Шуруй на уроки!
И Игорь действительно скрывается из вида.
— Так, а теперь с тобой, — преподаватель поворачивается к столу, берёт бумагу и вручает Косте. — Подписать в самом низу, где галка. Прочитать или по-поставить наобум — выбор твой.
Гром внимательно изучает документ, пока Юрий на фоне юлой носится по кабинету. То доску протрёт, то выудит из кармана ключи и покрутит в пальцах, сопровождая всё звоном. Дело было дошло до выуживания из кармана электронной сигареты ради целебной затяжки, да вот только Костя успевает предотвратить и это. Ставит размашистую подпись в углу и отдаёт лист обратно.
— Браво! Ну браво, браво! — весело говорит Юрий, убирая документ в папку. Косте совсем не весело. Что-то бухает внутри него. — Мне важно оставаться на связи и с учениками, и с их родителями. Поэтому предлагаю обменяться контактами. Ты есть в телеграме?
— Где?
Повисает тишина.
— Аб-абсолютное безумие. Значит заведи. Но это уже потом. Телефон есть?
— Есть.
— Тогда диктуй, — в руках Юрия материализуется дорогой смартфон.
Костя вздыхает, но номер диктует, всматриваясь в собеседника. Юрий заправляет выбившуюся из причёски прядь за ухо и останавливается печатать. На лице отражается тысяча и одна эмоция: от удивления, до принятия и искренней улыбки.
— Так что там с жопой с пробками, Костян? — ржёт Юра, пока Гром застывает в недоумении.
— Ты...
— Не, ну. Э-это судьба!
— И ты помнишь, что было тогда?
— Помню. Целую неделю жалел, что не-не взял твой номер тогда. Но видишь, к-как получилось. Хороший ты мужик, Костя. И отец хороший. Не знаю, что ты придумал тогда, но ты пришёл с сыном, и готов доверить его в мои руки. А его слух — моему великолепному рту.
Впервые Костя понял, что попал.
ЧАСТЬ 2. КУЛЬМИНАЦИЯ.
Юра для Кости — уж слишком навязчив и чрезмерно наивен. А ещё с шилом в жопе и, вероятно, двадцать пятым часом в сутках. Иначе как объяснить его желание общаться и рассказывать о всём на свете именно Грому? Иногда Косте кажется, что Смирнов обладает маховиком времени из Гарри Поттера. Но мозг отказывается воспринимать теорию заговора против Грома, основанную на желании общаться из-за интереса. Ведь Майор полиции, по его собственному мнению, — элементарно скучный трудяга. Ему набить морды преступникам сродни большой и вкусной косточке с кусочками мяса. Сладость приятная, пускающая адреналин по телу, запускающая новые нейронные связи.
Гром, в принципе, человек простой. Ему многого не надо: поспать, пожрать, посрать в более-менее комфортных для задницы условиях, да рожу кому-нибудь подправить, раскрыв тем самым дело (не учитывая первых трёх пунктов). А потому перспектива общения с заносчивым и гиперактивным преподавателем сына его совершенно не устраивает. Пришёл в школу учить детей — учи детей. Нечего навязываться.
И нет, тот факт, что Гром ебал Юру в рот, растрахивая глотку, никак не влиял на Костю. Умные мысли часто преследовали его, но мент был быстрее.
Информации об Юре в интернете хоть отбавляй: сыночек богатенькой семейки, а также тот еще аристократичный чёрт: объяснит, куда и как класть чайные ложки на торжественном обеде, а также как правильно есть креветки. Так, чтобы никакая персона не словила сердечный приступ от корявых попыток засунуть себе в рот изысканный морской деликатес. Говорит на английском как боженька, счастливо обладает двумя высшими образованиями — чем удивляет Грома, — так ещё и несколько лет за рубежом жил и работал. Костя не любит считать чужие деньги, но мысленно прикидывает, что получает мужчина кругленькую сумму в месяц и вполне позволяет себе роскошь.
Первые две недели почти полностью уходят на проработку пяти стадий принятия неизбежного.
Отрицание приходит с первым же сообщением, когда Юра отправляет с дюжину разнообразных кружочков, большинство которых не имеет отношения к здравому смыслу. Успехи Игоря во время обучения — лишь предлог. Разогрел интерес и навострил внимание Кости скриншотами из собственных отчётов, а дальше — пошло-поехало.
Гнев наступает на второй день. Костю так выбешивает Юра, что Гром чуть-ли не открыто посылает того на хуй. Менту в тот день Хмурова так трахнула мозг затянувшимся делом, что выместить всё на Смирнова было, пожалуй, лучшим из возможных способов выплеснуть эмоции. Да, тот был совсем не к месту со своими смешными кружочками, а мозг по десятому кругу воспроизводил те блядские открытые глаза и губы, обхватывающие его, Костин, член. Беззаботность преподавателя раздражала. А тактика «Плохое настроение — испорть его другим!» работала как никогда. Юра резко отстал. Но обижаться — не обижался. Не его психотип.
Торг подкрался незаметно и ударил топором по темечку, прям как в романе Александра Васильевича Достоевского «Мастер и Маргарита». Вроде бы в том. Костя, будем честны, слабо помнил литературу серебряного века и из школьной программы, да и в принципе из литературы, не разбираясь ни в чём. Хвала небесам, конечно, но Гром мало походил на старуху-процентщицу, душой был дедом отнюдь не уютным и завернутым в вязаный свитер — наоборот, и в маразм впадал, и будь воля и отсутствовал бы мозг, то под себя бы гадил. Гром мечтал договориться самим с собой. Нет, за пару дней он не привык к постоянной болтовне. Нет, Костя не привязался к этому напыщенному лингвисту. Нет, не хотел отблагодарить по достоинству за ту ночь в баре. И нет, не желал слушать реально умные мысли Смирнова, коих в диалогах присутствовало много. От обучения за границей до создания собственного метода обучения иностранным языкам. Что-то в нём такое было. Но только вот что...
Депрессия рухнула с крыши на голову, приняв облик сосульки. Костя ведь баран упёртый — сунул свои рога, оперся на них и ни в какую не сдвинулся с места. Хоть тяни, хоть не тяни: сути не меняет. Работа-работа-работа.
Принятие вплыло плавно, осторожно и сощурив глазёнки. Вместе с принятием влились в черепную коробку и мозги, в кои то веке начавшие работать. Юра то, ясное дело, писал лишь по существу: скриншоты отчётов, особо яркие моменты занятия, где его — Костин — сын отжигал. Гром-старший гордился Игорем, а также пребывал в немом восторге от подхода Смирнова к преподаванию. И сам, собственно, первым написал не по делу. Историю рассказал про расследование одного донельзя тупого дела. Ишь дела, что главным подозреваемым оказался тот же самый нарик, что и написал заявление. Шутканул там, анекдот про Штирлица рассказал и... извинился.
«Извини»
Да. Костя Гром и извинения — то, что сочетать ни в коем случае нельзя.
«за что?»
«Я не должен был срываться на тебя»
«приходи на открытый урок. завтра. в семь вечера. и тогда поговорим - надо было тебе срываться на меня или нет :) и не ходи смурным, костян. а то жопа будет не только с пробками»
«Хорошо»
Вот оно, принятие неизбежного. Все пять стадий.
Костя честно отпрашивается с работы. Ради того, чтобы поговорить с Юрой и как следует извиниться. Да, конечно, можно это вполне сделать в чате и забыть о ситуации, как о страшном сне, но Гром же не ищет лёгких путей, так ведь? Тем более, если сам искренне убеждён в том, что лучше обсудить что-то с глазу на глаз. А то «прости» по переписке, по своей сути, равняется расставанию виртуального. Когда не видишь эмоции собеседника и не понимаешь, как воспримет твой тон человек по ту сторону экрана.
Гром успел до начала открытого урока, разворошил волосы счастливого Игорька, торчащие во все стороны, уселся за последнюю парту и спокойно наблюдал. За суетливым Юрой, что теребил перстни на тонких пальцах, качал ногой и постоянно трогал лицо, то и дело стремясь навести красоту с волосами. Волновался. Ещё бы — за его работой будет наблюдать чуть ли не по два родителя ученика, а потому вот сегодня, конкретно сегодня, нужно выложиться по полной программе. Косте с чего-то хотелось обнять и прижать Смирнова к себе. Успокоить и сказать, что всё хорошо.
Когда последний родитель уселся за своё место, сложив на парту куртку, а настенные часы показали ровно семь вечера, урок начался с приветственной речи Юры. Он вмиг сделался серьёзным, но касаться колец и прокручивать их вокруг фаланги не перестал.
— Добрый вечер, уважаемые родители. Good evening, students. Рад аб-абсолютно каждого из вас видеть здесь. Суть обучения ваших детей заключается в том, чтобы на протяжении всего месяца и каждой нашей встречи — to talk exclusively in English. Не разговаривая, мы не изучаем и не запоминаем язык. А потому и ошибки, воз-возникающие во время речи, я стараюсь не исправлять. Важно, чтобы студенты сами поняли, что не так. Такой техникой пользовались мои преподаватели из Великобритании. Of course, я перенял эту фишку в свой метод. Более подробно я всё рассказывал при нашей первой встрече и во время вводного урока у студентов. Но кратко дублирую для тех, кто не присутствовал. All right, вопросы есть? — Юра окидывает взглядом родителей, останавливается на Косте и кратко улыбается. — Okay, если вопросов нет, we'll start our lesson!
Костя восхищенно, почти два часа, наблюдал за старанием Игорька и его взаимодействиям со Смирновым. Всё же был когда-то прав мужчина: Юра балакает на своём английском словно боженька, да преподаёт, судя по всему, отменно. Грома экспертом в языковедении или обучении назвать было сложно, но дети активно шли на контакт с учителем, разговаривали с ним и даже не боялись шутить, а Смирнов отвечал тем же: никаких тебе сложных однотипных заданий из учебника на грамматику или бессмысленной зубрёжки.
Костя терпеть не мог уроки немецкого в школе, пусть и шпрехен зи дойч был у него неплох, но преподавательница — старая короткостриженная карга в провонявшей гвоздичным одеколоном водолазке и кардигане в дырках — выбешивала до скрипа зубов. Она, кажется, ни с кем не могла разговаривать без повышения тона или грубости. Разве что, староста входила в клуб избранных. А как объяснить единственные пятерки в журнале именно у неё? Правда, было то, что действительно радовало: и ходячий тихий ужас в теле преподавательницы, и староста давно померли от заразы редкостной.
Урок подошёл к концу. Дети — приятно уставшие, сонливые и счастливые. А в Юре энергии хоть отбавляй: всё волнение сошло на нет, а активность увеличилась в разы. Но видя, как вымотаны ученики, Смирнов настоял на досрочном завершении занятия. И родителей не задерживать, и школьников отпустить отдыхать, да доделывать домашние задания по основным дисциплинам.
Кабинет быстро опустел. Игорь отпросился немного поболтать с Игнатом в пустом холле о новой вышедшей видеоигре и аниме, коими парни дорожили и мечтали поскорее выплеснуть эмоции, мнения и вместе поесть сладостей, расположившись на подоконнике.
В помещении осталось всего двое — Костя и Юра.
— Возвращаясь к вчерашнему диалогу, — начинает Гром подойдя ближе, наклонившись вперёд, сунув руки в карманы брюк. Смирнов вальяжно восседал на столе, закинув ногу на ногу. — Мне жаль, что я тогда сорвался на тебя.
— Да и я не злился на тебя, — усмехается Юра, затягиваясь своей электронкой. Притягивает Костю к себе за воротник и выдыхает дым в лицо. — Честно, Гром. Знал бы ты, сколько мне грубят на дню, заплакал бы.
— Тебя удручает сей факт?
— Нет. Но заебало быть виноватым во всех грехах: то у ребёнка уровень не поднимается, то я слишком раздражающе качаю ногой, то самонереализовавшийся тип заявляет, что таких, как я — пидорасов в дорогом шмотье — надо истреблять. Отвечая «пидорас — тут вы, а я просто люблю сосать члены», они сразу прекращают.
— Ты всем говоришь, что сосёшь члены?
— Нет. Только тем, кому сосал.
— Жалеешь, что отсосал мне тогда? — полицейский пялит на яркие губы, чуть влажные от слюны.
— Аб-абсолютно нет, — Смирнов почти целует отца своего ученика. Но резко открывшаяся дверь застаёт их врасплох: мужчины разбегаются по разным краям кабинета. На пороге взъерошенный Гром-младший дуется.
— Пап, мы закончили. Пойдём домой? Нам надо ещё на ужин что-нибудь купить.
— Подожди ещё немного, Горь. Юрий Валерьевич рассказывает о твоих успехах.
— О своих успехах я могу рассказать без Юрия Валерьевича, — закатывает глаза Игорь и удаляется в коридор, прикрыв дверь.
— Если вдруг что, то твой сын действительно делает успехи, — пожимает плечами Смирнов. — Его уровень владения языком вырос с А2 до В1. За две с половиной недели обучения. Способный парень. Впервые таких заядлых трудоголиков-подростков встречаю.
— Это благодаря тебе, не так ли?
— Не исключено, — кривится Юра. — Тут больше заслуга Игоря, а не моя.
— Не наговаривай.
— И это говоришь мне ты?
— Юр.
— Что?
— Мы ведь забыли про ту ночь?
— Когда я тебе отсосал? Конечно. И про жопу с пробками, — прыскает Гром. — Э-это ведь всё аб-аб-абсолютное безумие.
— Юр.
— Что?
— Забыли.
Смирнов сощурил глаза, прикусив щёку изнутри.
— Как насчёт того, чтобы сходить выпить где-нибудь? А то навряд ли в ближайший год я приеду в Питер. А успешное завершение курса надо отметить.
— Я не против.
— Тогда договорились. Брякни, когда будешь свободен.
— Ага, — Костя изучает Юру взглядом. Устал. Социальная батарейка на нуле. — Мне пора. Игорь заждался. Пока.
— Пока.
В ту ночь спится неспокойно.
Последующие две недели проходят в обычном режиме: проснуться — написать «доброе утро, Юра» — приехать на работу — послушать голосовое Смирнова — работа — ответить на сообщение — отчёт о деле — ответить на звонок Юры — облава банды, держащей под собой весь петербургский наркотрафик — забрать сына с дополнительных и поговорить с Юрой вживую — уделить целый час видеозвонку с лингвистом — сон. Юра. Юра. Юра. И за малым исключением, но Грома всё устраивало. Привязанность, ранее считавшейся совсем не к месту, только усиливалась. Чувства пугали. Никого так близко к границам своего комфорта Костя не пускал слишком долго. А тут на тебе — свалившийся на голову Смирнов, пробуждающий в Громе ни что иное, как влюблённость. Чистую, светлую, только-только рождённую на свет.
Игорь преуспевает в учёбе, приходит без фингалов под глазами и перестаёт обижаться на отца за чрезмерное отсутствие дома. Сейчас он в квартире, в собственной кровати ночует, да завтраки готовит с утра пораньше. В школу иной раз подкинет, да с дополнительного всегда заберёт. В кучерявую голову ни разу не закрадывалась мысль, что делал Костя это не ради сына. Вернее, не только дня него. Юрий Валерьевич — умоляющий с первого занятия называть его просто Юрой — играл не последнюю роль.
Обучение совсем скоро подошло к концу. На финальном занятии — небольшом экзамене — Игорь набрал наибольший балл и личный респект от Юры, тем самым вызывая у Кости лишь приступ крышесносной гордости за своё чадо. Ну молодец, ну гений растёт. Гром-младший упросил отца в честь этого отпустить его с семейством Шпунько — Игнатом и его мамой — съездить в Москву на пару дней. С Агатой Игнатьевной Костя был в тёплых отношениях: знакомы со времён школы, детей произвели на свет примерно в одно и то же время. Доверие она вызывала, а если уж и Игорь к ней тянулся, так и подавно. Билеты, правда, дорогие. Но и это решаемо. Юра как узнал о внезапной поездке, так вызвался покрыть расходы и ещё сверху накинуть. Костя противился, но под напором сдался.
Как только Сапсан отправился по своему назначению в Москву, отъезжая от платформы всё дальше и дальше, Гром набрал фактически единственного собеседника.
— Ты свободен? — начинает сразу, как на той стороне ответили.
— Да.
— Приедешь?
— Да. Но с утреца на сапс надо, я ж завтра угоняю обратно в МСК. Ничё страшного?
— Да. Я дома буду где-то через... — Гром взглянул на наручные часы. — Минут тридцать? Можешь не спешить. Жопа с пробками. Адрес кину смс-кой.
Домой заявляется чуть больше, чем через тридцать минут. В парадной у квартиры одиноко стоит Смирнов, медленно потягивая электронку, да оперевшись спиной о стену. Большой палец редко свайпает по экрану. На подоконнике давно сдох цветок, создавая удручающую атмосферу.
— Давно ждёшь?
— Неа, — улыбается Юра.
В квартире у Грома пусто. Нет привычного шума и мельтешения Игоря, вечно скачущего туда-сюда. А ещё зябко. Форточка в углу громадного окна настежь открыта.
— Уютненько тут у тебя.
— Мгм. Располагайся. Коньяк откроешь? Бокалы на кухне. А я переодеваться, да в душ. Иначе мы все тут задохнёмся, — раздаёт поручения Костя, наспех стягивая с себя рабочую одежду. Принюхивается к белой футболке — пахнет — кидает в стиралку и выуживает из самых закромов шкафа ту самую худи. История повторяется, не так ли?
Юра быстро справляется с открывашкой, дотягивается до верхней полки и разливает алкоголь по бокалам. И вливается в помещение так органично, вальяжно расплывшись по дивану. Костя непроизвольно залипает, встревая в дверном проёме в ванной. Но в душ всё-таки надо. Он, пусть и мужицкий мужик, но пахнет далеко не приятно после полного рабочего дня и задержания мелких, но прозорливых пешек мафиозного мира.
После водных процедур у Грома влажные растрёпанные волосы, а шмотьё прилипает к коже. Юра, не притронувшись к алкоголю, залипает в телефоне. Костя честно борется с желанием подкрасться сзади и заключить мужчину в объятия. Чужие личные границы, как и собственные, превыше всего.
— Ну, начнём? — вместо желаний Гром плюхается на диван. В руках материализуется стакан с коньяком. Курить хочется. Затяжка бы как никогда приятно обожгла глотку. — За что пьём?
— Let’s drink to… А в прочем… Чтобы хуй стоял, деньги были. In general we dr… To us! Cheers!
Чокаются бокалами. Пьют-пьют-пьют, обсуждают всё на свете, как две сплетницы. Историями с работы делятся — смешными, а иногда и грустными. В какой-то момент юрина голова оказывается на коленях у Грома. А тот и не возражает: зарывается пальцами в тёмные лохмы, оттягивает чуть, массирует кожу и слышит тихое довольное урчание.
— Ты мне сразу понравился, — вдруг выдаёт Костя, хлестая алкоголь прямо из горлышка. — И волосы у тебя такие прикольные. На башке, в смысле.
— С-спасибо? — Юра забирает бутылку, касаясь своими пальцами чужих.
— Длинные такие, пахнут какой-то хуйнёй сладкой постоянно... — продолжает вещать товарищ полицейский, едва ли соображая, что он несёт. — А когда не утюжишь, они кучерявые такие, как баранья жопа. Я каждый раз угораю. Ну это, типа, мило. И вся хуйня.
Смирнов смеётся.
— И ещё, когда тебе ветер в ебало дует, разлетаются во все стороны. Тоже прикольно.
Юра приподнимается на локтях, хватает Костю за колючий подбородок и целует. Слюняво, влажно, но многим спокойней и сдержаннее, чем было тогда в баре. Гром отвечает охотно, наваливается сверху и почти пустую бутылку из рук выпускает. Та с тупым гулом приземляется на ковёр, разливая остатки янтарной жидкости. Но мужчинам плевать. Костя поджимает Юру под себя, явно доминирует, кусает за шею под кадыком и рычит по-звериному. Смирнов стонет, хнычет, когда Гром вгрызается в ключицу, оттопырив воротник футболки.
— Кос-Кость, стой, — прерывает сладкую пытку Юра. — Кость.
— Что?
— Секс на пьяную голову никогда не-не заканчивался хорошо.
Гром фыркает, но уважает выбор лингвиста.
— Я могу сходить, эм... в душ? — Юра непроизвольно заправляет прядь за ухо, смущённо поглядывая на мужчину.
— Да. Ванная в той стороне, — указывает на нужное направление. Смирнов исчезает за дверьми. А полицейский трёт глаза, играет желваками и понимает, что влип. И дело даже не в алкоголе. Ему хочется Юру во всех смыслах: обнимать, кусать, трахать в рот, в жопу, дрочить своей крупной ладонью и слышать скулёж. И любить. Блять. Любить.
На балкон его заносит случайно. Вонять в квартире «Беломорканалом» отчего-то не хочется. Куда лучше смолить в старую пепельницу, бывшую когда-то банкой из-под кофе, да выдыхать в холодный воздух, забившись в самый угол. Петербург готовился ко сну.
Соседский кот, жалобно мяукнув, осторожно вышагивал по бортику с чужого балкона. Уселся мохнатой задницей на краю, вильнул хвостом и ещё раз мявкнул. Тварь эту Костя не любил. В принципе котов на дух не переносил. То-то же дело собаки... Да, издающие lie, но! Зато какие! Огромные, слюнявые и тёплые, тискательные приятели! А один единственный представитель семейства кошачьих, которого Гром с удовольствием бы побежал тискать — Юра. И снова Смирнов, затмивший собой все мысли. Полицейский трёт переносицу, сжимая сигарету меж пальцев.
— А что это ты тут делаешь? — лингвист тихо вторгается в укрытие Кости. И говорит ласково-ласково, зараза.
— Курю...
— Ебанный, блять, в рот! — отборный, грубейший мат срывается с губ. Кот, поджав уши, уносится прочь в свою хату.
— Блять! — рассеяно отвечает Гром.
— Костя?! — округляет глаза Юра. — Я думал тут только кот!
— Выходит, что не только.
— Ты чего тут стоишь? — Смирнов подходит ближе, на расстояние вытянутой руки.
— Курю.
— Я вижу. Я тебя потерял. Без тебя там холодно, между прочим, — Юра глядит вверх-вниз. — Что случилось?
— Я чуть не натворил глупость.
— Боже, Гром! — лингвист чуть не бьёт себя полбу. Вторгается в личное пространство, обнимает крепко и утыкается носом в сильное плечо. Целует в шею, в челюсть, в нос. — Всё хорошо. Прекрати винить себя во всём.
— Пошли спать?
— Пошли.
Диван раскладывают в два счёта. Постельное бельё стелют вместе с матрасом. Ложатся вместе, кутаясь в одно одеяло и переплетаясь конечностями. Жарко. Невозможно жарко. Но главное — на душе тепло. Чудесно чувствовать горячее дыхание. Превосходно сжимать тонкие пальцы в своих. Восхитительно целовать забавно сопящего Смирнова в нос и уголок губ.
И Костя надеется, что этот момент, эта идиллия останется навсегда.
Утро наступает быстро. Даже слишком. Вот только закрыл глаза, утыкаясь носом в волосы, всё ещё влажные после душа, пахнущие его, громовским, самым обычным шампунем для всех типов с ароматами мяты и чего-то мужицкого. То ли с мощной мятной отдушкой, то ли с нотками имбиря в какофонии ядрёных цитрусов. Что было дешевле в супермаркете, то и оказывалось на полке в ванной. Это на Игоря можно было раскошелиться чем-то дорогим и люксовым, у него то, бедняги, кудри, сложно поддающиеся.
Юра пах иначе. Сладким, терпким, с едва улавливаемыми флюидами пота, душистых фруктов, впитавшихся в волосы и кожу от чрезмерного употребления электронными сигаретами с сомнительной жижей, его собственного, родного запаха. И фимиамом.
Вставать не хотелось: голова раскалывалась, а во рту расцвела Сахара. Выпить чего-нибудь покрепче Костя был только рад, но не с такими последствиями. К сорока совсем хуёво будет. Покрасневшие веки открываться не хотели, слипшись влажными ресницами.
— Э-эй, Кость, ты как? — тепло, прислонившееся к нему во сне, покинуло широкую грудь. Вместе с одеялом.
Гром, не без усилий, взглянул раздражёнными глазами на Смирнова, облокотившись о спинку дивана. Лингвист, безусловно, красив. Растрепанный и помятый, похожий на маленького котёнка, укутанный с головы до торчащих пальцев ног. Из-за ткани выглядывала открытая шея с наливающимся ярким И Костю это пугало. Тревожили чувства, с которыми он уснул и проснулся, лицезрев прекрасного Юру. Светлые, нежные и удушающие своей силой. Мужчина не любил так даже бывшую жену. Не любил редких пассий, посещавших его постель. Но любил Юру. Нет. Это срочно нужно прекратить.
Что подумают остальные? Что скажет Игорь, узнав о такой грешной любви своего отца? Неужели, той агитационной рекламе «— А где моя новая мама? — Да вот же твоя новая мама!» про двух геев, решивших поломать все жизненные устои, суждено быть воплощённой? Нет. Так не пойдёт.
Но Юру хотелось любить. Всего, целиком и везде. Заботиться о нём, носить завтраки в постель, отдавать свои вещи в полное его расположение. Держать за руку, целовать и любоваться открытостью Смирнова, пока его втрахивают в матрас, усыпая поцелуями шею и лопатки. Познакомить с сыном подобающе, сказать, что вот его любит Костя. Представить Феде, Лене, коллегам по работе, обществу. Съездить в Диснейленд. Да куда угодно, блять. И это, к сожалению, было выше устоев Грома. Но покрывалось бредом, вдолбленным отцом. Спасибо, папаша.
— Совсем тяжко, — не своим голосом отвечает Гром. На душе скребут кошки. — Голова раскалывается.
— М-может ляжешь обратно? Я с-сам доеду, — Юра сползает с дивана на пол и опускается у изголовья дивана, преданно глядя невозможными глазищами.
— Да. Без обид, — Костя чувствует, как горячие пальцы переплетаются с его. Смирнов невозможный. И Гром чувствует безмолвный ответ на собственные чувства.
— Тогда я-я собираться пошёл, — ладони касается холодный воздух. Юра возвращает одеяло законному владельцу и под тихое дыхание Грома наводит марафет.
Мужчина выныривает из сна в половину двенадцатого. В квартире тоскливо и пусто. Всё убрано и вымыто. И пахнет Юрой. Подушка, одеяло, диван, он сам пропахли Смирновым, отчего сердце разрывало на части. Как же он влип. И труслив. Ставит других превыше всего.
А что Костя даст Юре, даже если они в какой-то из вселенной будут вместе? Гром — тридцатипятилетний и помятый жизнью мужик, владелец шрамированного разной степени ужаса тела, глубоко травмирован и психически неуравновешен: агрессия, тревожность и отсутствие какой-либо эмпатии к окружающим. А ещё прицеп в виде способного, но, тем не менее, ребёнка от первой попавшейся девчонки. Сунул, плюнул и пошёл — вот и результат, записанный в графе «дети» в паспорте. Смирнов, скорее, убежит сверкая пятками куда подальше от такого подарка судьбы.
Рука тянется к телефону, грубая подушечка пальца жмёт на значок приложения и не открывая диалог с Юрой, выключает уведомления.
Переживёт. Лучшая защита — это нап... игнор. Полный. Костя остынет и Юра прекратит видеть в нём что-то сокровенное. Поймёт, какой же он, Гром, мудак.
Хмурова начала понедельник с выдачи очередного дела. На сей раз — поймать нового криминального авторитета, медленно проводящего геноцид среди банд, пряча лицо за маской шакала. То Чумной Доктор, оказавшийся рыжим психопатом с властью и кучей денег, сжигающий непригодных в «адском» пламени огнемётов и транслируя свои деяния в прямом эфире, то Анубис... У Грома голова взрывалась от количества ублюдков, топящих его город в крови. Особенно свистела фляга, если что-то дикое происходило в считанных метров от дворов, где обычно ошивался Игорёк с компашкой.
К сыну и Игнату прибились ещё четверо: десятилетки «Мы с Тамарой ходим парой» из детдома, девчонка из параллельного класса, красящая волосы в ярко-красный вырвиглазный цвет и зубрила-отличник, учащийся на класс ниже. Однажды такой толпой они завалились домой к Игорю, где после продолжительной рабочей недели отсыпался Костя. На детей срываться — западло, но побурчать всё же стоило. Да повонять «Беломорканалом», напрягая мозги и охотно засыпая над бумагами под детскую болтовню. Громче всех возмущался Игорь, оправдывая фамилию. Юля Пчёлкина жужжала, прикусив губу и размазывая команду Серёжи Разумовского и Олега Волкова в не совсем честном поединке. Игнат комментировал, подобно Губерниеву, вскакивая на особо опасных моментах. А Дубин Дима за компанию забился в углу, подбадривая проигравших.
А Костя всё также молчал в чате, не удосужившись даже накопившиеся сообщения прочитать. Юра беспокоился. Писал каждый день. Строчил километры текста, часы голосовых и закидывал тоннами кружочков. Но чаще всего мелькало одно: «кость, всё хорошо? ты в порядке?».
Нет. Не хорошо. Гром нихерашечки не в порядке. Мужчина выкуривает по две пачки сигарет в день, ещё более активно выдвигает собственную кандидатуру на операциях, первым сигает в самое пекло и желает отхватить шальную пулю. Так, чтобы задело и разворотило к чертям ткани, окропила кровью пол, стены, всё что угодно. И вразумила наконец.
Три недели ползут тяжело. Костя всё меньше появляется дома, мало ест, много дымит и выпивает по несколько литров кофе в день. Скучает. Пиздец как скучает.
Федя одаривает напарника сочувствующим взглядом, хлопая по плечу и таская пирожки да бутерброды с дома, щедро приготовленные Леной специально для его величества Грома. Прокопенко выяснить ничего не пытается. Но паззл в голове складывается сам собой.
В курилке Костя почти поселяется вместе со всей бумажной кипой, раскладывая отчёты, рапорты, фотографии с мест происшествия на пыльном подоконнике, да окурками забивает притащенную кем-то хрустальную посудину.
Частой его компанией, как бы то странно не звучало, становятся одни единственные на весь отдел девчонки. Молодые, выпустившиеся из академии может год, а может и два назад. Уже не зелёные — осмелевшие, зубы скалящие и табельным обращаясь хоть куда, поражая коллег на ежегодных учениях в тире. По стрельбе у них высший класс, а форма сидит как влитая.
Та, что повыше и со светлыми волосами, способна тягаться с Громом на равных. И словцо крепкое употребит, и морду набьёт, и допрос проведёт так, как иногда у давно обитавших сотрудников не получалось, да деловито выдохнет сигаретный дым в лицо. Ну что за мода у всех пошла что-то вкусовое и ароматизированное курить? Костя стрельнул однажды сигаретку у Киры, а от курева — одно название: шоколадные, ароматизированные, слабые какие-то и никотина там маловато, жажду не утоляет, но глотку с нёбом обжигает.
Напарница Медведевой, Аня, собой представляла куда более мягкого, но не без дерзости и юношеского максимализма человека. В обиходе чёрным юмором баловалась, кичилась знаниями, заученными мемами и историями о тупых мужчинках. Краем уха Гром слышал, что с пацаном она добрые полчаса провстречалась, а потом что-то не так пошло. Но в целом, она — добрейшей души человек. Но если в границы вторгались, то и послать могла. В любых спорах до конца с пеной у рта доказывала, что собеседник неправ, так ещё и гандон редкостный, и вообще следовало бы ему на хуй пойти, пока Кира не материализовалась за спиной, сжимая кулаки до побеления костяшек. И щедро делилась затяжками, выручая Костю.
Обе девушки были не разлей вода. Вместе ходили в курилку, на задержания и делили соседние столы, расписывая рапорты. И открыто заявляли о своей занятости друг другом. Цветков поначалу шутил, что хотел бы к ним третьим, но быстро затыкался под тяжёлыми взглядами и угрожающе напряженными кулаками.
Воспоминания о Смирнове постоянно заполоняли воспалённый разум Кости. Какой же он дурак. Как же глупо поступил и до сих пор ведёт войну со своими же принципами. В то время как в шаговой от него доступности, прямо на работе, о своих отношениях спокойно заявляют две девушки. Но одно дело дамы: к лесбиянкам относились отчего-то проще.
— Девчат, разрешите поинтересоваться, — не выдерживает Гром, когда видит девчонок вместе. Аня своими миниатюрными пальчиками невесомо касалась сбитых костяшек Киры, щебеча о чём-то своё, девичьем.
— Обращайся, — гаркает белобрысая.
— Как вы пришли к тому, что сейчас вы... хм... пара?
— Хм, — думает Аня. — Мы встретились впервые в общей компании, да так, слово-заслово, начался диалог... Долгое время общались, дружили, а потом в какой-то момент хоба! И мы поняли, что нравимся друг другу. Искра. Буря. Безумие. Да, Кир?
— Мгм, — улыбается в ответ девушка, целуя возлюбленную в щёку. — А ты чё интересуешься вдруг, Гром?
Вот так оно всё... просто? Без подводных камней? Без покорения вершины Олимпа, сорванной с неба звезды? Раз и всё? Майору тоскливо сделалось. Так свободно говорить о своих отношениях, о своей чистой и светлой любви... Какие же они обе сильные.
— Да так. Спасибо, прояснили пару моментов, — Костя вылетает из курилки, шелестя бумагами. В груди бухает сердце, а мозг наконец-то перезагружается, настраиваясь на нужную волну.
Федю. Надо найти Прокопенко.
Эмоции бьют через край. Гром кое-как побеждает себя в войне, развязанной здравым смыслом и принципами. Сдерживать в себе всю бурю чувств на протяжении такого количества времени — непосильная задача. Но выговориться Феде, начав издалека... Блять, лишь бы сработало. Иначе пиши-пропало, заполняй заявление на увольнение и проваливай в деревню, из которой тебя, Гром, вывезло стремление к лучшей жизни.
Прокопенко обнаруживается в их кабинете щебечущим по телефону. Перерыв — благодатное время. Хвала Елене Александровне, что позволяет сотрудникам делать небольшую передышку во время рабочего дня. Была бы её воля, так растягивала бы отдых. Женщиной она была доброй, понимающей, но маска хмурости и грубости, подкрепляемая вонью сигарет в кабинете и горьким кофе в чашке, служила защитой от внешнего мира.
— Федь, — Костя врывается громко, подцепляет куртку со спинки стула. — Прогуляемся?
— Леночка, мне пора, — Прокопенко ещё полминуты обменивается любезностями с женой, не забывая напомнить о своей любви.
— Закончил?
— Что случилось?
— Надо поговорить.
— Понял.
Да. Федя понял. Если Гром перестаёт играть в молчанку, то значит, всё. Пиши пропало. Прокопенко накидывает кожанку, зажимает спичку меж губ и следует за Костей прочь из отдела.
На улице прохладно. Март спускается плавно, растапливая снега и обнажая собачьи «сокровища». Ветер с Невы завывает ледяными порывами, застужая открытые шеи и обветривая руки, владельцы которых не спрятали их в плотные перчатки. Косте нравится Петербург любым. Шавермечная у метро всегда расположена к гостям: шавермэн — южной наружности дядька с седой бородой — приветлив и выполняет работу как следует, докладывая в начинку побольше поджаристого на вертикальном вертеле мяса. Заворачивает в лаваш плотно, чтобы не развалилось творение по дороге в пустующий в рабочее время парк.
— Так о чём ты хотел поговорить? — Федя вынимает из пакета порцию друга, а свою разворачивает и откусывает блюдо.
— Я тут это... Эт... — Костя теряется. Весь запал пропадает моментально. Но беря себя в руки, выпаливает на одном дыхании. — Как ты относишься к геям?
— Также, как и они ко мне: никак. Мне на них всё равно. Им на меня также плевать. Вот в таком союзе и существуем, — пожимает плечами Прокопенко. — Знаешь, Кость. Пока они меня и Лену не трогают, то и я их трогать не буду. Если бы у них был мир, то я бы его защитил, да. А то эта дискриминация... фу. Пусть живут в любви, верности там, комфорте и заботе.
— А если я скажу, что мне нравится мужик? — продолжает осторожно Гром. Федя косится на друга и бьёт себя по лбу.
— Кость, да мне всё равно — гей ты или нет. Гей, не гей, да хоть сто раз гей. Хоть в жопу по воскресеньям вместо церкви тыкаешь мужику. Меня это не волнует. Кость, ты был, есть и будешь моим лучшим другом вне зависимости от ориентации. Это наоборот хорошо, что ты нашёл себе мужчину. Да, не девчонка. Да, не мать для Игорька, но главное — ты счастлив. Главное, чтобы меня не втягивал во всё это. Не хочу обижать, но мне Лена нравится. Люблю я её. А тебя как облупленного знаю и на своей шкуре распробовал, как же тебе надо в какую-нибудь дрянь и меня затянуть, — Федя говорит спокойно, в своей манере. Как же Костя, блин, рад, что в его жизни есть такой друг. — Кто он хоть, этот твой мужик?
— Его Юрой звать... Он преподавал дополнительный английский у Игоря в школе, — улыбается Костя. — Но познакомились мы с ним ещё раньше этого... Я номер твой перепутал, а у вас, блять, цифра одна отличается. Набрал ему, послал нахер... А потом, тем же вечером, он мне в баре отс...
— Я понял. Не продолжай. Красивый хоть? Не обижает тебя?
— Красивый, да. Очень... — мрачнеет майор.
— И что-то у вас явно не так?
— Я с ним не разговаривал уже месяц.
— Почему? Он что-то натворил?
— Это я натворил. Побоялся своих чувств. Отца вспомнил. И подумал, что прекратить с ним общаться — лучшее, что может предотвратить эту влюбленность. Он мужик, я мужик... это странно. И Игорю действительно нужна мать, а не два отца...
Федя одаривает Костю смачным и неожиданным подзатыльником. Гром хватается за голову и вскрикивает:
— Эй! За что?!
— Ты — придурок, Гром! Самый настоящий! — Прокопенко зол и раздражён. — Ты — удивительный идиот! Ну кто тебе такую глупость вбил в твою тупую башку? Блин, да вы когда общались, то ты на работу приходил чуть ли не в припрыжку и от телефона не отлипал, улыбался и светился! Ты любишь его. Он любит тебя. Почему ты опять всё усложняешь?
— Но отец говорил...
— Твой отец умер. Давно умер. Сразу после, как ты уехал от него с Игорем налаживать жизнь в Питере. Он давно перестал быть для тебя авторитетом, Кость. А то, что ты сейчас несёшь — бред сивой кобылы. Мужики. Не мужики... Сути не играет. Любовь — светлое и тёплое чувство, гендерно-нейтральное, как там по-модному сейчас говорят.
— А если он не чувствует этого в ответ?
— Сколько он написал тебе сообщений, пока ты его игнорировал?
— Тысячу с чем-то...
— Чувствует. А теперь поклянись, что ответишь на каждое его сообщение. Не в твоём стиле, а соблюдая все правила пунктуации и орфографии. Фотоотчёт прилагается. А потом развёрнуто, как чувствуешь, объяснительную. Какого это хрена ты его динамил. Уяснил?
— Но, Федь...
— Не федькай. Не извинишься перед Юрой — ищи нового напарника. И я лично ему напишу, что ты — балбес, — Гром думает открыть рот, но Прокопенко отвечает, предугадывая вопрос. — Вариантов то всего десять. Остальные девять человек тоже пусть знают, что ты дурак. Понял меня?
— Да...
Извиниться решается вечером. И не сообщением, а звонком.
Первый гудок, второй, третий...
— Да?
Пизда. На словах Гром Лев Толстой, а на деле хуй простой. Сжимая и разжимая кулаки, Костя вдыхает. Да. Он справится.
— Привет.
— Кость? Оh, God! Костян! Браво небесам, браво психотерапевту, что я не ебнулся, пока ты… What a stupid and complete jerk you’re. Fucking shit. I can't find the words to describe what a goofball you’re, — Костя не понял ни слова из английской речи Юры, но как же майор, чёрт возьми, скучал по нему. По его голосу, манере общения и заиканиям. Хороший. Его хороший.
— Тише, тише, — лыбится Гром. — Я хотел тебе кое-что рассказать...
И выпаливает на одном дыхании: какой же он долбаёб, как пренебрегает собой, обращает внимание на общественное мнение, прислушивается к злым выкрикам покойного отца, какой же он балбес, что игнорировал целый месяц и редко светился онлайн, заставляя и так нервного Юру накручивать себя по десятому кругу. Как же скучал по нему.
— ... Ты мне нравишься. То, что я говорил тогда, это... правда. Я влюблён в тебя. Нет. Я люблю тебя. И ужасно соскучился, — заканчивает монолог Костя. Прислушивается к притихшему Смирнову по ту сторону. И боится, что страхи подтвердятся.
— Я тоже тебя люблю, — спустя долгого затишья отвечает Юра. — Я скучал.
И это третий раз за осознанную жизнь Грома, когда слезы катятся по щекам, застревая в густой бороде.
ЧАСТЬ 3. РАЗВЯЗКА.
И всё же торопить события мужчины не спешили. Отношения на расстоянии, может, для кого-то и хороший шанс лучше узнать партнёра, сильнее его полюбить и привязаться, но в случаи них это не сработало бы в любом случае. Даже если бы они оба старались уделять друг другу больше времени в переписке. Чем и занимались, на перерывах с бутербродом в зубах тыкая по экрану, приставляя телефон к уху слушая голосовые сообщения. Но постоянная работа говорила «а губозакаточную машинку тебе не надо?» и подсыпала трудно решаемые проблемы.
У Юры новые классы зажравшихся детишек богатых родителей, бесконечная бумажная волокита и семинары. Смирнов каждое утро желал утопить себя в чашке с кофе и энергетиками, прикладывая к глазам патчи и укладывая волосы дорогущим Dyson'ом. Вечером, после многочисленных уроков, проверки заданий и написаний отчётов, у преподавателя батарейка садилась. Оставались крупинки энергии на дне нематериальной ёмкости, коих он с удовольствием тратил на разговоры с не менее уставшим Громом.
У Кости висящее дело об Анубисе, новые убийства мелких бандитских сошек и допросы-допросы-допросы. Он, кажется, вылакал все запасы кофеина в отделе, схуднул ещё больше, намереваясь ебашить в том же духе и веря, что это поможет криминальным авторитетам подавиться, если они вдруг позарятся на ментовскую тушку. Кожа на костяшках не успевала затянуться, а мозоли на ногах от неудобной обуви всё хлеще вызывали волны негатива по уставшему организму, взвывая о помощи или хотя бы целебном пластыре с зелёнкой. Срывался Гром на всех: коллег, прохожих на улице, косо взглянувших на смолящего сигарету мента, Федю, совсем редко — на сына. Но Юра был вне этого списка. Они же только пробуют на вкус эти недоотношения, начавшиеся непонятно когда и из-за чего.
В переписке всё чаще мелькало «я люблю тебя, кость» и «А я люблю тебя Юр».
«Препод Игоря» стал красным сердечком. Романтично. В громовском стиле. Эмоциональный диапазон чайной ложечки, а стремление как-то по-особому проявлять себя — вырастает до размеров Тихого океана. Игорёха, кстати говоря, часто мелькал и заглядывал в диалог к отцу, хитро щурился и выдавал:
— Это моя новая мама, пап?
Невольно вспоминалась всё та же реклама с поправками. Да. Твоя новая папа, Игорёш. И если не побежишь делать уроки, то лично отправишься выбирать фату и свадебное платье. Заодно вспомнишь габариты худощавого тела Смирнова и разовьёшь глазомер. Куда собираешься уйти учиться после одиннадцатого? На дизайнера? Как раз пригодится!
Гром был по-настоящему счастлив. Несмотря на усталость и хронический недосып, доброе утро с сердечками, кружочки с сонным Юрой, появляющиеся в диалоге до пробуждения Кости, радовали. Дарили улыбку многочисленные тупые мемы, сюрные ситуации из жизни Смирнова и огонь в глазах, когда тот безостановочно трещал об его любимых учениках. Вносил столько счастья в серую жизнь мента и не требовал ничего в ответ. Потому что понимал, что и Гром делает достаточно. И ради кого, спрашивается, Костя выучил родной язык? Нет, не английский. А тот, который пугал и вгонял окружающих в краску:
— Тут так вайбит отстойно, пиздец. Пошли почиллим без этих токсиков, а? — начал как-то разговор Гром. На фоне чуть ли не на ультразвук переходил Игорь, передавая пламенные приветы ставшему уже дядьюрой Смирнову.
Преподаватель переборол желание ответить как в том меме «Да-да, бабуль. Хайп, кринж, флекс. Пойдём пить таблетки», но взвесив все за и против решил поощрить Костю. В конце концов и Юре приходилось выучивать эти «антресоль», «шарфейка» и прочее барахло, осевшее в мозгу Грома, мысленно восхваляя совковское воспитание. Ссылка на толковый словарь на главном экране стала неотъемлемой частью телефона и удачно вписывалась в атмосферу оформления.
В какой-то момент — во вторник, если верить памяти Кости — Юра прекратил выходить на связь. Гром хотел верить, что это всё усталость и стабильная загруженность сыграла с его мужиком злую шутку. Но не до приколов стало через ещё пару часов, когда накатившая тревожность Кости не давала сосредоточиться на деле. Буквы расплывались на бумаге, а от кофе блевать тянуло в ближайшее ведро, предназначенное для макулатуры, а не для отходов жизнедеятельности бурого оттенка.
Апогея достигли вечером. Сообщения — не прочитаны, а вместо гудков неприятный и раздражающих душу автоответчик со своим «Абонент временно недоступен или находится вне зоны действия сети». Руки тряслись, пища застревала в глотке, а ноги холодило. Прокопенко суетился рядом, в поддерживающем жесте хлопал по спине, лопаткам, и шикал на собравшихся вокруг Грома отлынивающих от работы зевак-коллег. Менты — те ещё сплетницы. Особенно, если главным обсуждаемым лицом был Костя.
— Что случилось? — Федя отводит друга в курилку, закрывает изнутри дверь и прикуривает сигарету.
— Юра не выходит на связь, — майор чувствовал себя разбитей проще прежнего. К сожалению, но сейчас он вполне мог понять чувства Смирнова, когда он вдруг остался в одиночестве и наедине со своими тараканами. Как однажды разоткровенничался Юра, то Грому обнять захотелось мужчину. Прижать там к себе, вплести пальцы в волосы и поклясться на крови, на сыне, что больше этого не произойдёт. Что своими действиями не доведёт до слёз.
— Звонить пробывал?
— Да.
— Писать?..
— Да.
— Дай я попробую. Диктуй.
И даже у Феди не получается дозвониться. Как бы тот не старался, не матерился на телефон, оператора и самого Юру. Ничего не вышло. И Гром заранее был уверен в таком исходе. Но, выходит, не заблокировал нигде. Значит, причина в другом, копать необходимо в другом направлении. Думать-думать. Но мыслительные процессы не выходили, унося в далёкие закоулки мозга.
— Он мог куда-то уехать?
— Не знаю. Он не говорил.
— Иди-ка ты домой, — вздыхает друг. — Объявится твой неземной.
И Гром вынужден приползти домой раньше. Игорь в школе задерживается. Лечь на диван, да провалиться сию секунду в тревожный сон. Мерещился ему Юра, растрёпанный, с разбитым лицом, животным страхом в голубых глазах, и с пистолетом наперевес. Беретта сверкала в свету, переливалась, отражала металлической поверхностью огни с улицы. Дуло упиралось в грудь Кости, надавливая, принося лёгкий дискомфорт. Сердце заходилось в приступе адреналина, а кровь стынула в жилах. На загривке волосы встали дыбом. Выстрел отрезвляющий, звонкий и единичный. Запах пороха витает по помещению, перекликаясь с металлическим, тяжёлым. В родных глазах отражается он сам: напуганный, шокированный, с разливающимся кровавым узором на белоснежной футболке.
Костя с тупым звуком приземляется на пол, не успев сгруппироваться. За окном затемно, уличное освещение озаряла переулки искусственными лучами.
В дверь настойчиво звонили.
Гром поднимается с усилием, табельное с полки прихватывает, подкрадывается к двери и в глазок поглядывает. По ту сторону фигура знакомая, выжженная на сетчатке запоминающимся силуэтом. Юру Костя узнал бы в многотысячной толпе, следующей по делам в крупном — ещё крупнее Петербурга — мегаполиса.
Замок щёлкает.
На пороге и правда Смирнов. Гром завороженно глядит, изучает, склонив голову вбок. Но что-то в нём изменилось: в шапке цветастой, красной, спёртой у Кости как-то. И лицо непривычно бритое. Усы под носом торчат. Не дохлым зверьком, как бы это было у Романа Кулясова, а вполне адекватно. Интересно, какой же Юра... Ну, если его поцеловать? В эту гладкую челюсть, очерчивающую красивый овал лица.
— Я тут это, — отмирает первым Смирнов. — По Невскому шёл. Увидел всратого пса и решил непременнА его купить. Тебя напомнил.
— И как назовёшь? Костя?
— Можно и Костей. Я войду?
Пожалуйста, да. И никогда не уходи. Никогда.
Гром пропускает мужчину в прихожую, прикрывая дверь. Юра налетает с объятиями, позабыв и о собаке-копии-Кости, и о правиле этикета «разуй, раздень, потом целуй», и обо всём на свете. Два долгих месяца разлуки. Целует, вгрызаясь в сухие губы. Костя Смирнова за бёдра подхватывает, мацая привлекательные ляшки, спрятанные за тканью брендового шмотья. Отвечает на укусы укусами, скулит под жаркими ладонями, тонкими пальцами, увитыми кольцами. Отрывается, тяжело дыша, глаза в глаза глядит, дышать забывает. Как же Костя влюблён. Тянется к мужчине, жмётся ближе, целует осторожно, слизывая выступившие капли крови в ранках. Раздражает полноценной бородой гладкую кожу, трётся о щёку и урчит.
Как же он, блять, счастлив.
Был бы.
Если бы не микро-громовское:
— Я так и знал, чёрт возьми!
Мужчины синхронно оборачиваются на источник звука. Игорь, на голове у которого точно когда-то произошёл взрыв на макаронной фабрике, кулаки сжимал, улыбался широко и сдерживал смешки. Каким образом тот оказался дома, сколько наблюдал за картиной и поел ли он после школы — всё волновало. Но не мелкого Грома.
— Ты очень плохо скрываешься, пап! Привет, дядь Юр. Или теперь уже мама Юра?
— То, что я сплю с твоим отцом, ещё не значит, что я твоя мама, — фыркает Смирнов, совсем не смущаясь ситуации. Подбородок на голове своего парня расположил, перебрасываясь взаимными подколками с его сыном.
Но Костя сгорал со стыда. Щёки пылали, а мозг кричал «Это то, что ты ждал! То, что искал!». Да. Только не то, а тот. Всю жизнь его искал. Искал медь, а нашёл-то золото. Чудесное, драгоценное и любимое. И если в этом будут задействованы жопы с пробками, то Гром не против.
ПОСЛЕСЛОВИЕ.
Снимать шапку Юре всё же было необязательно. Как только они вместе решат выползти в город, то одна кепочная лавка потеряет добрую половину ассортимента. Гром скучал по длинным лохмам. Сейчас зарыться было некуда — стрижка под насадку, с выбритыми в ноль висками и колющимися волосками на затылке. В простонародье — антистресс. Но Косте нужен был настоящий выброс эмоций. Набить морду преступникам, или же обиженно сожрать шаверму из лавки у метро за чужие деньги, сверкая глазками. Но явно не... это.
Костя в половине двенадцатого впервые за часы времяпрепровождения в кругу семьи — настоящей семьи — достаёт телефон, поглядывая на короткостриженного Смирнова и набирает сообщение Феде.
«Помоги меня держат в заложниках»
Ответ не заставляет себя долго ждать. Гром со своим сообщением попал ровно в час перед сном, отведённый самому себе. Такие уж устои у Прокопенков.
«Что? В Смысле?! Опергруппу надо вызывать?! Ты где?!»
«С незнакомым мужиком у себя в квартире»
Экран телефона Юры вспыхивает резко, отзывается вибрацией. Входящий вызов от Феди Прокопенко.
— Да? — Смирнов хмурится, поглядывая на Игоря. Как бы не разбудить малого.
— Где Кос? Он сказал, что он в заложниках.
— В смысле? Он сидит ря—, — Юре вдруг приходит осознание. Хах. Вот оно что. — Я перезвоню.
Вызов сбрасывает. С укоризной поглядывает на Грома, на кухню указывает и поднимается с просиженного дивана. На хрупкие плечи Игоря падает плед, телевизор выключается и гасится верхний свет.
Преподаватель облокачивается задницей о кухонный гарнитур, скрещивая руки на груди. Костя щурится, неотрывно пялит на стриженную макушку.
— Да нормально я постригся!
— Там такая замечательная травка была, а вы её уничтожили! Вы уничтожили целую среду обитания. Вот придут, например, бизоны, а травки-то и нет. Есть-то нечего! — цитирует Гром Кар-Карыча из Смешариков, проводя подушечками пальцев по волосам. — Ну откуда ты с такой залупой на голове пришёл?
— Блять, Костя, — раздражённо фыркает Юра. — Отрастёт.
И оттягивает длинную прядь с чужой башки под шипение Грома.
Юра — позорник. Костя — позорник. И оба должны держаться вместе, потому что они, нахрен, стая!
С пробками в жопе.