Work Text:
***
Первый раз Азирафель полез к нему в штаны ещё в Риме. Точнее, тогда это была тога — чёрная, роскошная, лежащая красивыми драматичными складками. Кроули именно так и думал — драматичные складки, хотя самого его всегда перекашивало от всех этих якобы красивых сочетаний: «вкусно сказал» и так далее. Наверное, это он когда-то сам и придумал, чтобы всех бесить.
Так вот, Рим. Видимо, Азирафаэль считал, что в искушение устрицами входит также искушение самим собой, так что, махнув для храбрости пару чаш вина — хоть и разбавленного на греческий манер — ангел, глядя сосредоточенно и даже самую капельку сурово, деловито полез лапать Кроули. От неожиданности тот смог только истерически отмахиваться своим идиотским псевдолавровым венком и хихикать как девица, впервые попавшая на взрослый пир. Азирафаэль, кажется, совершенно не обиделся, но и то исключительно потому, что заснул в процессе своих искушений. Кроули сидел рядом с ним, невесомо гладил по голове и думал, что не имеет никакого морального права отвечать на эти пьяные приставания — в конце концов утром ангел протрезвел бы и от вина, и от устриц… Кроули нервно дёргал плечом и думал, что всё сделал правильно.
Последующие несколько веков ничто не напоминало о произошедшем когда-то в Риме. Азирафаэль не бросал томных взглядов, не алел щеками, но и не выглядел презрительным или отстранённым — он просто был. Был рядом, был недосягаемо далеко, крутился под ногами и мешал самым изысканным искушениям, над которыми Кроули работал порой по несколько лет, как в самом начале существования человеческого рода. А потом вдруг буквально свалился как снег на голову где-то на задворках грязного, но жаркого Египта, где Кроули просто позволил себе небольшую передышку между бесконечной круговертью историй, происходящих в тех землях, которые всё увереннее назывались Европой. Свалился — и тут же потребовал вина, мяса, изысканного хлеба, сладостей и ягод. И Кроули. Что и получил, за исключением последнего – тот был так рад видеть всю эту бесконечную гедонистическую суету, что снова упустил момент нормального ответа на совершенно недвусмысленную попытку залезть в его штаны. А потом ангел снова молниеносно надрался и спал на коленях у демона с самым невинным видом, так что даже шальная мысль «а что, если это от обиды», мелькнувшая у Кроули в мозгу, была отметена как в корне неверная. Так что Кроули снова сидел и гладил спящего Азирафаэля по волосам, сам не зная, на что надеясь больше: что по пробуждении тот ничего не вспомнит — или, напротив, продолжит свои «искушения».
Следующая попытка была настолько нелепой, что Кроули старался никогда не вспоминать о ней, хоть она и безмерно льстила его самолюбию. Азирафаэль явился к нему в шатёр Чёрного рыцаря — смешной в своих белых доспехах, промокшем насквозь белом плаще, к которому никакая грязь не приставала, сияющих шпорах… Явился и потребовал продолжения разговора — мол, они не договорили там, на туманном поле. Кроули был так ошарашен и так уверенно вообразил, что речь сейчас пойдёт о набившем оскомину Соглашении, с которым он ходил вокруг ангела уже долгое время, что снова оказался абсолютно не готов к тому, что Азирафаэль не просто скинет ему на руки свой пижонский плащ с меховой оторочкой, но и потребует освободить его от лат, под которыми на нём не окажется в прямом смысле ничего. Кроули, как раз оставивший Азирафаэля самого сражаться с последними элементами доспехов и отошедший наполнить вином кубки, — он очень удачно отправил подальше от шатра всех слуг, сказав, что справится со всем сам, — повернулся и в прямом смысле слова онемел, увидев всё это ангельское великолепие в первозданной красе (впрочем, с очевидным и недвусмысленно приложенным усилием), сейчас сияющее посреди его мрачного и чёрного жилища. Кроули последовательно уронил сначала кувшин, потом кубок, потом, чертыхаясь, полез всё это поднимать и удалять с ковра пятна, почему-то вручную, — а когда повернулся, никакого сияния в его шатре уже не было, и только на угольно-чёрной шерсти ковра одиноко вздрагивало небольшое белое пёрышко. Он так и уснул, сжимая его в руке, снова по-забытому когтистой.
Блеск и пышность наступившего Средневековья, то аскетически холодного, то непредставимо развратного, словно не касались Азирафаэля: он проходил мимо и того, и другого, не обращая никакого внимания, и это было не лицемерное презрение или недоуменная надмирность, просто ангелу было неинтересно. Он дождался Гутенберга и припал к его творению, как к высшему и наибольшему счастью, которое только могло случиться в его бессмертной жизни, — и Кроули с удивлением почувствовал будто укол ревности, впервые услышав и увидев, как его ангел воркует над какой-то только что приобретённой книгой. С тех пор делом чести для Кроули стало закатывать глаза при любом упоминании каких-то новых или уже стремительно становящихся библиографической редкостью изданий — и максимум в недельный срок доставлять их в ангельские руки. Однажды он притащил что-то настолько прекрасное, что Азирафаэль не удержался и буквально бросился к нему на шею, чмокнув в щёку от избытка чувств. Ангел уже умчался рассматривать своё новое сокровище во всех подробностях, а Кроули так и стоял оглушённый, удивлённый и поразительно возбуждённый: эта невинная выходка Азирафаэля возбудила его гораздо больше всех предыдущих недвусмысленных предложений. Попытавшись выровнять ненужное дыхание, Кроули позорно ретировался, зная, что в ближайшую неделю ангел всё равно не вспомнит ни о чём, кроме своей драгоценной книги.
В Бастилии Кроули был готов ко всему. Даже к тому, что Азирафаэль согласится по-быстрому всё-таки перекусить блинчиками и просто чинно отправиться обратно на континент, — но отчего-то это царапнуло так больно, словно Кроули на самом деле наконец-то надеялся познать все те аспекты взаимоотношений, которые Азирафаэль столько раз ему предлагал и от которых он всегда так глупо отказывался. Судя по какому-то затаённому отсвету в глазах ангела, тот если и не читал Кроули как свои любимые книги, то, по крайней мере, предполагал, что творится у него в душе. В конце концов, Азирафаэль – что бы он ни говорил – всегда до смешного был уверен, что она у Кроули имеется. С душой или нет, но надрался тогда Кроули так, что не мог выйти из крутого запойного пике аж несколько месяцев, пока его срочно не вызвали Вниз. Там он с блеском отчитался и за Великую Французскую Революцию, и за Пугачёвское восстание, и даже за войну за независимость в США, хотя слышал об этом ровно полслова из какой-то газеты, в которую был завернут очередной подарочный фолиант для Азирафаэля, врученный лично в ангельские руки ещё четверть века назад. Полученную грамоту Кроули ради развлечения попытался сжечь адским огнём и предсказуемо не преуспел. Тогда-то у него и родилась мысль о необходимости иметь дома святую воду. Это желание привело к ссоре с ангелом и вековому сну, во время которого Кроули удалось увидеть удивительные грёзы — по крайней мере, он изо всех сил убеждал себя в том, что это только сновидения, а не настоящие события. Просто потому что так было гораздо легче.
В этих грёзах к нему домой приходил Азирафаэль, и они в определённом смысле менялись местами: ангел непринуждённо присаживался на край кровати, невесомо гладил спящего Кроули по волосам, уплетал какие-то принесённые с собой пирожные и рассказывал новости о том, что творится в мире. Проснувшись, демон старался не обращать внимания на то, что ему откуда-то известны основные события, произошедшие на свете за это столетие, — ведь тогда пришлось бы признать, что это были вовсе не сны, а ангел посещал его спальню на самом деле. Единственное, от чего Кроули не мог отделаться — это имя «Оскар», так настойчиво звучавшее у него в ушах, что пришлось навести справки о любых Оскарах, способных заинтересовать его ангела. Результат подобных поисков был абсолютно неутешителен: нашедшийся персонаж был претенциозен, умён, обладал сшибающим с ног отрицательным обаянием, а также остроумием и чувством собственной значимости. К тому же становилось понятно, что если бы в спальне этого героя появился Азирафаэль — пусть даже застёгнутый на все свои сто тысяч пуговиц! — просто так его бы оттуда не отпустили. Оставалось утешаться тем, что — Кроули был уверен в этом на все возможные проценты — ангела никогда не занесло бы в эту спальню. Просто потому, что, в конце концов, у него было куда ходить, даже если там так безнадёжно и так долго тупили! Они никогда не говорили об Оскаре — Кроули просто верил своему ангелу, а тот, в свою очередь, был просто уверен в их странной, так ни разу и не озвученной, всё время ускользающей любви, которой, на самом деле, не могли помешать ни человек, ни Ад, ни Небеса.
За всю свою долгую и опасную жизнь Кроули приходилось немало бояться. Но никогда он не испытывал такого страха, как в моменты тех двух встреч: когда он отдавал ангелу саквояж с книгами и когда ангел вручал ему термос со святой водой. Язык словно сам болтал это «Подбросить тебя?» или «Я отвезу тебя куда угодно», а разум истошно вопил, что если Азирафаэль сейчас согласится на что-то недвусмысленное, что разом перечеркнёт их огромную, невместимую, непонятную заботу и трогательную любовь, то это будет ужасным разочарованием. Кроули никогда не смог бы себе этого объяснить: почему страстно желая ангела, он раз за разом отказывается от него, когда тот сам, добровольно и радостно, вручает себя в его руки. Если выражение подобным образом благодарности ещё можно было расценить как опошление искреннего чувства заботы, низведение его до премерзких человеческих форм расчёта, то те южные встречи или сцена в шатре были предложениями и приглашениями совсем иного рода… Кроули сам терялся в хитросплетениях своих чувств и был несказанно благодарен ангелу, когда тот не просто отказался от любой помощи, но и словно переложил груз их неудавшихся отношений на его, Кроули, плечи. «Ты слишком быстр для меня», — сказанная мягким голосом Азирафаэля, эта фраза была полна обещаний, несбывшихся надежд, прощения и всё той же любви. И это всё больше и больше запутывало Кроули, который и так не понимал ровным счётом ничего.
***
— Ты, — кричит Азирафаэль, обиженно поджимая губы, и Кроули точно знает, что он дальше скажет. — Ты мне даже не нравишься!
На ангела страшно и горько смотреть: в конце концов, он только что самостоятельно перечеркнул всё то, что было между ними шесть тысяч лет — даже если так ничего и не было.
— Нра-а-а-влюсь! — тянет Кроули и вдруг понимает, что они только что продолжили тот идиотский танец иносказаний, который вели столько столетий. Один в очередной раз сказал, что ничего не может поделать со своими чувствами: ему всё равно нужен, дорог и важен демон, а второй ответил, что всегда это знал. И это не помешало им всё равно разойтись в разные стороны, бросив на прощание пару обидных слов. «В следующий раз, — думает Кроули, — я сам первый скажу ему всё, что я чувствую. Если он будет, этот следующий раз…»
Конечно, следующий раз наступает. Их наступает ещё несколько этих следующих разов — даже когда кажется, что всё кончено на самом деле полностью. «Иначе я с тобой больше не разговариваю!» — страшно кричит Азирафаэль, и Кроули слышит: «Это же ты, кто ещё, кроме тебя, может сейчас хоть что-то придумать! Только ты!». «Если хочешь, можешь остаться у меня», — говорит Кроули, и Азирафаэль понимает, что в этих словах нет никакого подтекста, они просто полны тем, что всегда окружало их обоих, все шесть тысяч лет: заботой друг о друге. «Искушение достигнуто», — говорит Азирафаэль смеясь, прежде чем встать и опереться на руку Кроули: тот предлагает отобедать и весь мир в придачу. Азирафаэль принимает и обед, и мир. «За мир!» — говорит он. И Кроули слышит: «Я люблю тебя». «За мир!» — отвечает Кроули. И Азирафаэль слышит: «Я всегда любил и буду любить тебя». И сегодня вечером они наконец скажут это друг другу в полутьме той спальни, в которой Азирафаэль однажды уже ночевал, примеряя на себя личину того, чьей любви он терпеливо ждал все эти бесконечные шесть тысяч лет.