Work Text:
Кавех твёрдо уверен, что у Аль-Хайтама кто-то был.
Не сейчас, а в прошлом, задолго до того, как от случайных прикосновений у него самого стало перехватывать дыхание, а сердце — заполошно биться в груди от внимательного взгляда. Кавеху безумно интересно, чьё имя когда-то было самым дорогим для Аль-Хайтама, какие слоги он выдыхал, выгибаясь под чужими – чьими же? – руками. Кавех не ревнует — ревновать к прошлому глупо — но он бы соврал сам себе, если бы сказал, что это белое пятно в истории Аль-Хайтама не интересует его больше всех остальных. Кто оставил настолько глубокий след, что сейчас он так равнодушен.
Их отношения странные. Кавех влюблён до одури, до помутнения. Аль-Хайтам нужен ему как воздух, даже несмотря на то, что он невыносим. Боль причиняют не его едкие комментарии. Не чересчур суровая критика работ Кавеха. И даже не небрежные вопросы, когда же он наконец заработает на собственное жильё. Боль причиняет лишь то, что он, кажется, совершенно не заинтересован в Кавехе как в возможном партнёре.
Самому Кавеху уже давно никто не нужен. Да и как можно смотреть на кого-то, когда перед ним так часто маячит самое совершенное создание природы? Аль-Хайтам похож на хищное растение — красивый, завораживающий, опасный. Ядовитый.
Это сравнение выдаёт Тигнари на одном из их совместных ужинов, когда Кавех, слегка захмелев от мондштадтского одуванчикового вина, которое прислала мондштадская же подруга Коллеи, долго и путанно жалуется на свою тяжёлую жизнь. Лесной страж — хороший друг, но едва ли способен сейчас помочь разбитому сердцу Кавеха. Что совершенно неудивительно, ведь сам Тигнари счастлив с генералом махаматрой, который добивался его так неловко, что и сам, кажется, не верит, что получилось.
Поражает, скорее то, что Сайно весь вечер молчит и даже не отпускает ни одной сомнительной шуточки в сторону распустившего сопли Кавеха.
— Что, генерал, даже ничего не скажешь? — пьяно икнув, спрашивает Кавех, обвиняюще тыча в него пальцем.
— Сочувствую, — бросает Сайно и, коротко сжав плечо Тигнари, выходит в полную звуков и шорохов влажную, душную темноту леса.
— Чего это с ним?
— Обиделся, что я смеялся над твоими шутками больше, чем над его, — огорчённо говорит Тигнари, прижав уши к голове.
— Ооо, так кому-то сегодня придётся постараться, чтобы заслужить прощение? — подмигивает Кавех.
— Мне хотя бы есть, ради кого стараться, — огрызается Тигнари, и Кавех смеётся, запрокинув голову.
Больно.
* * *
С Аль-Хайтамом и Тигнари его познакомил Сайно на какой-то вечеринке для студентов всех даршанов. Кавех хорошо помнит тот вечер — хотя он тогда едва ли не первый раз в жизни пил вино в таких количествах, — своё секундное оцепенение, когда Аль-Хайтам посмотрел внимательными, удивительными глазами, и раздражение от шуток и каламбуров Сайно, которых было чересчур много. Потом он понял, что Сайно пытался впечатлить Тигнари, а тому и дела не было. Через какое-то время Сайно и Аль-Хайтам привычно сцепились, перешли на личности и начали самозабвенно ругаться. Кавех, догадавшись по прижатым ушам, что новому знакомому некомфортно, отвёл его в сторонку, где было немного тише и прохладнее. Они долго разговаривали, спорили о чём-то, Кавех рассказывал о своих проектах, слушал про плесенников и какой-то новый, ранее неизвестный вид мха, и ему было спокойно, хоть и сверлил между лопаток чей-то пристальный взгляд.
— Помнишь, как мы познакомились? — спрашивает однажды Кавех за завтраком, ожидая услышать в ответ, что никто не обязан помнить такую ерунду.
— Конечно, — утомлённо отвечает Аль-Хайтам и переворачивает страницу. Он читает даже за едой. — Это было мероприятие, смысл которого от меня до сих пор ускользает, ты был пьян, что, должен признать…
— Упаси меня архонты что-то когда-то у тебя спрашивать, — бормочет Кавех, отключаясь от лекции секретаря. Сам он никогда не признается, что в мельчайших деталях помнит каждую их встречу, даже из тех времён, когда от близости Аль-Хайтама ещё не начиналась лихорадка.
* * *
Аль-Хайтам никогда не соглашается пойти с Кавехом на ужин к Сайно и Тигнари. Кавех не спрашивает о причинах, наверняка всё дело в огромном количестве работы и каких-то ещё таинственных делах, но не может не мечтать о том, как они могли бы идти домой в сумерках. Вместе. И говорить о какой-нибудь ерунде или уютно молчать. Но здесь есть пара проблем — Аль-Хайтам никогда не будет говорить о ерунде и никогда не будет просто молчать. Кавех знает один прекрасный вариант, чем занять его рот, но у него нет ни единого шанса им воспользоваться.
— Я хочу, чтобы ты сегодня пошёл со мной к генералу и Тигнари, — решительно заявляет Кавех, когда просто мечтать становится невыносимо. Он заслужил эту прогулку в чернильной ночи, даже если всю дорогу Аль-Хайтам будет нудеть.
Тот смотрит поверх книги, и бирюзовые глаза не выражают ровным счётом ничего.
— Нет, не хочешь, — наконец говорит он странно жёстким тоном.
— Да брось, — Кавех усаживается на подлокотник кресла, из-за чего Аль-Хайтаму приходится запрокинуть голову, чтобы сохранять визуальный контакт, и мягко отбирает книгу. — Мы просто немного развлечёмся. Будет весело.
— Ты даже не представляешь, насколько.
* * *
Улыбка слетает с лица Тигнари, как только он видит за плечом Кавеха мрачную фигуру Аль-Хайтама. Его хвост нервно метёт из стороны в сторону, уши настороженно вздрагивают.
— Что-то случилось? — спрашивает он, не спеша приглашать гостей в дом. — Чем я обязан визиту уважаемого секретаря Академии?
— Он просто мой спутник на сегодняшний вечер, — миролюбиво поясняет Кавех. — А где Сайно? Я ему его любимые орешки принёс.
Сайно удаётся справиться с удивлением почти мгновенно. В конце концов, он всегда даже шутит с каменным лицом. Однако весь вечер Кавеха не отпускает ощущение, что если бы он привёл свору крокодилов на поводке, атмосфера была бы не такой напряжённой. Аль-Хайтам демонстрирует прекрасные манеры, почти не участвует в вялых разговорах, а от его вежливых «спасибо, пожалуйста, передай мне питу, будь любезен, благодарю» у Кавеха сводит челюсть. На каждую вымученную шутку Сайно секретарь красноречиво хмыкает, и хвост Тигнари хлещет воздух всё чаще.
За кофе Кавех осознаёт, что стоило послушать предупреждение Аль-Хайтама и не уговаривать его на этот ужин, медленно, но верно превращающийся в катастрофу. Но почему тот всё же согласился?
— А вы знаете, — в очередной попытке разрядить обстановку вдруг говорит Сайно, — когда мы познакомились, Нари спал с плюшевым плесенником.
— А ты, когда мы познакомились, спал с Аль-Хайтамом, но я же тебе это не припоминаю, — огрызается Тигнари и тут же прихлопывает рот ладонью, осознавая, что именно он сказал.
— Вот об этом я и предупреждал, — с мрачной торжественностью говорит Аль-Хайтам, скрещивая руки на груди.
Кавех смеётся. Кусочки мозаики встают на свои места так идеально, словно никогда и не распадались. Ему стоило догадаться, что простые академические разногласия не заставляют людей подчёркнуто избегать друг друга, а если избежать не вышло, то даже обмен приветствиями превращать в полномасштабное сражение. Он утыкается лбом в стол, едва не утопив чёлку в чашке с кофе, вздрагивает и захлёбывается смехом, переходящим в истерические сухие рыдания.
— Я один об этом не знал?
— Мы не афишировали наши отношения, — сухо говорит Сайно.
— Он нас с тобой потому и познакомил, — лениво тянет Аль-Хайтам. Бирюза его глаз безжалостна и остра. — Когда понял, что кое-чьи ушки вскружили ему голову. Как там было, — он щёлкает пальцами, будто припоминая, — ах да. «Кавех тебе понравится, он довольно смешной».
— Что есть, то есть, — кривит губы Кавех, поднимаясь из-за стола. — Смешной и жалкий.
* * *
Лес охотно принимает его в свои объятия, ведёт светлячками в темноту, скрадывая шорохами его шаги. Кавеху хочется затеряться среди деревьев и жить тут вечно и одновременно быть немедленно сожранным крокодилом, чтобы избавиться от этой разрывающей грудину боли.
Он не знает, сколько бредёт вот так по извилистой дорожке, бездумно обрывая лепестки растущих вдоль неё светящихся цветов, а потом находит пустое дерево, в мёртвых корнях которого прячется пружинящий гриб. И решает, что остаться здесь – отличная идея.
Кавех осторожно забирается на гриб, усаживается поудобнее и отмахивается от светлячка. Неподалёку кружится плавучий плесенник, судя по размеру, ещё совсем молодой, он смешно попискивает, время от времени ловит сам себя в пузырь и подбирается всё ближе.
— Я не буду с тобой драться, — предупреждающе говорит Кавех, и даже не шевелится. Плесенник издаёт любопытный звук и устраивается у подножия гриба. Возможно, вступает в диалог с сонно моргающей плесенью.
Кавех прикрывает глаза и пытается расслабиться. Ему уже и самому стыдно за то, что так глупо вспылил, и он даже думать не хочет, как будет объяснять Аль-Хайтаму, почему бросил его одного в доме нынешнего его бывшего. Эта формулировка заставляет его рассмеяться, неожиданно громко в лесной тишине, и плесенник отзывается испуганным писком. Время замедляется и становится тягучим, Кавех словно парит в невесомости, погружённый в свои невесёлые мысли, и не сразу понимает, что слышит чьи-то шаги. Он вдруг чувствует знакомый запах — закатники, мята и пикантная нотка пряностей — и невольно улыбается.
— Топаешь как дракон руин.
— Я надеялся, что ты с присущей тебе поэтичностью сравнишь меня с крадущимся во тьме тигром.
— Лучше бы это был тигр, — вздыхает Кавех и открывает глаза.
Аль-Хайтам хмуро смотрит на плесенника, копошащегося у ног Кавеха, ладонь лежит на эфесе меча.
— Если ты не хотел, чтобы тебя нашли, не стоило оставлять за собой дорожку сияющих лепестков. Признаю, это довольно романтично, но если мастер Тигнари узнает, как ты отнёсся к его обожаемым растениям, то пустит тебя на перегной.
— Лучше бы это был тигр и сожрал меня, — заканчивает свою мысль Кавех. — Тогда бы я всё равно со временем удобрил парочку деревьев и возродился в новой форме.
То, как морщится Аль-Хайтам, доставляет ему мрачное удовлетворение. Плесенник выбирается из-под гриба и любопытно подбирается ближе к секретарю, уже готовому выхватить меч.
— Не трогай Гази*.
— Кого? — выгибает бровь Аль-Хайтам, его губы слегка дрожат, словно в попытке сдержать улыбку.
— Гази, — снисходительно отвечает Кавех. — Он будет моим соратником на пути к завоеванию этого мира.
— О, — говорит секретарь, наблюдая за истошно пищащим плесенником, снова поймавшим себя в пузырь, — полагаю, тогда я могу быть спокоен за его судьбу. Мира, а не твоего, хм, соратника.
— Кстати, — Кавех предпочитает сменить тему, — Нари не слишком обиделся на моё бегство?
— Я позволил себе замечание о том, как прекрасны цветы в вазе, — делится Аль-Хайтам, осторожно усаживаясь рядом, — и судя по тому, как завёлся мастер Тигнари, генерал в попытках угодить снова сорвал что-то редкое и охраняемое. Так что я поспешил ретироваться, чтобы не очутиться в эпицентре нового витка скандала.
Кавех хмыкает, ничуть не удивлённый — аль-Хайтам всегда был наблюдателен и умел обернуть себе на пользу полученную информацию. Он вдруг осознаёт, что получил ответ на свой вопрос, хоть и весьма неожиданным способом.
— У вас с Сайно всё было серьёзно? — вырывается у него раньше, чем он осознаёт свои слова.
Аль-Хайтам обжигает его взглядом и недовольно кривит красивые губы. Кажется, ему неприятна эта тема. Возможно, всё ещё больно или слишком чувствительно. Впрочем, любой, кто рискнёт назвать его чувствительным, может недосчитаться конечностей.
— Ключевое слово — «было», — после долгой паузы наконец говорит он, и тон такой же острый и холодный, как эти его дурацкие зеркала, звенящее предупреждение не лезть на запретную территорию.
— Но ведь прошло уже довольно много времени с вашего расставания, — Кавех уже давно научился успешно игнорировать любые исходящие от Хайтама предупреждения, — не переживай, я не буду ревновать, — добавляет он. Хочется сказать это насмешливо или шутливо, подразнить, но выходит с досадой и горечью, которая оседает на губах, повисает между ними почти осязаемо.
— Идём домой, — с тяжёлым вздохом говорит Аль-Хайтам, его бесцветный голос шуршит словно пожухлая листва.
— А…
— Нет, твой новый друг с нами не пойдёт.
Кавех откидывается на спину, закладывает руки за голову и смотрит на виднеющийся сквозь разломленный ствол дерева клочок звёздного неба. Вселенная взялась исполнять его запросы, но не совсем так, как ему хотелось бы.
— Ложись. Давай.
Аль-Хайтам раздражённо выдыхает — он почти всегда раздражён — но всё же укладывается тоже, Кавех чувствует рядом его тепло, ровное дыхание и почти слышит размеренное биение сердца. Запах мяты становится ещё ощутимее. Кавех поворачивает голову, любуется точёным профилем, с замиранием сердца отмечая его невероятно длинные густые ресницы. Они не впервые так близко друг к другу, но впервые это ощущается настолько интимно. Он опускает руку вдоль тела и теперь почти касается пальцами руки Хайтама.
— Тигнари как-то рассказывал, что периодически ловит в лесу парочки, которые решают использовать пружинящие грибы для любовных утех, — выдаёт Кавех, лишь бы не ляпнуть что-то ещё более идиотское.
Аль-Хайтам выразительно выгибает бровь. Кавех чувствует, как вздрагивает его рука.
— Это же травмоопасно и в целом лишено смысла.
— Да, можно ненароком лишиться партнёра, улетевшего в неизвестном направлении.
Кавех слышит короткий смешок и не может поверить своим ушам – Аль-Хайтам что, посмеялся над его шуткой?
— Долго мы так собираемся лежать? — интересуется тот.
— А тебе разве плохо? — Кавех проглатывает бессмысленное «со мной». Ему совершенно не хочется домой, там они снова разойдутся по своим комнатам, поспорив насчёт очереди мыть посуду и о чертежах Кавеха, захламивших гостиную. Его опять затапливает отчаянием. От того, что теперь он знает, кому обязан этим нерушимым равнодушием, только больнее.
— Просто не понимаю смысла. А ты прекрасно знаешь, что я не выношу бессмысленных вещей.
— Таких как, например, шутки Сайно?
Аль-Хайтам устало массирует переносицу, но так ничего и не отвечает. Время снова замирает, растворяется в шелесте листвы и редких птичьих вскриках. Плесенник уползает куда-то по своим плесенным делам.
— У нас с Сайно было взаимное влечение, не подкреплённое какими-либо другими чувствами, — вдруг разбивает тишину Аль-Хайтам, и Кавех вздрагивает. — За пределами постели мы не могли и десяти минут провести рядом, чтобы не поругаться. Собственно, мы и в постели так оказались — спор внезапно перешёл в поцелуи, а поцелуи...
— Спасибо, я понял, обойдусь без подробностей.
— Сайно искренне считал, что у нас может что-то получиться, если мы научимся разговаривать, а не сводить всё к сексу или драке, — Аль-Хайтам усмехается и вытягивает руку перед собой, разглядывает в полутьме свои длинные пальцы. На указательном начинается тонкий кривой шрам, тянущийся к запястью и уходящий под перчатку. Такой мог остаться, если попытаться прикрыться ладонью от удара чем-то острым. — Но мы так и не научились, потому и разбежались вскоре после нашего с тобой знакомства. Некрасиво расстались, он всё ещё злится, ты сам видел. Но будем честны, мы слишком разные во всём, у этих отношений всё равно не было перспектив. Так что это в прошлом, и больше мы данную тему не обсуждаем, договорились?
Аль-Хайтам роняет руку, и Кавех ловит его ладонь, переплетает пальцы и медленно выдыхает. Секретарь замирает на мгновение, но почти сразу расслабляется. И руки не отнимает.
— Ты совершенно не понимаешь намёков, — говорит Кавех, припоминая все свои попытки. — Полагаю, ты не поймёшь, даже если я приду голый в твою спальню и попрошу согреть меня в своих объятиях.
— Если тебе холодно, стоит всё же спать одетым, — говорит аль-Хайтам убийственно серьёзно, но когда Кавех поворачивается, готовый обрушить на него гневную тираду, то встречает смеющийся взгляд, настолько непривычный, что хочется забыть обо всём и раствориться в этой бирюзе, ставшей тёплой и сияющей. — Идём домой, — повторяет Аль-Хайтам, садясь, и в этой простой фразе теперь бесчисленное множество оттенков и полутонов.
Они идут долго, никуда не торопясь, слушая ночной лес и периодически соприкасаясь плечами. Кавеху впервые за долгое время легко дышать. Его наполняет несокрушимая, неугасимая надежда.
* * *
После злополучного ужина Тигнари успешно игнорирует предложения Кавеха встретиться, придумывая бесконечные и на удивление правдоподобные отговорки, но наконец сдаётся – взамен на помощь с составлением очередного справочника.
Они встречаются недалеко от города, чтобы не терзать тонкий слух Тигнари шумом улиц. Кавех приносит свёрток с пахлавой, и флягу с фруктовым соком, лесной страж вручает ему корзинку с питой, которую приготовила Коллеи. Они сидят на мостике, болтая ногами над водой, жуют и говорят о каких-то совершенно ничего не значащих вещах. Но Кавех видит, как Тигнари прижимает уши и дёргает хвостом, так что заходит издалека. Задаёт осторожные вопросы, пристально наблюдая за реакцией собеседника. Тигнари медленно расправляет на коленях вощёную бумагу, складывает её в аккуратный квадрат и возвращает в корзинку.
— Ладно, — решительно говорит он, — ладно. Я прекрасно знаю, зачем ты на самом деле хотел встретиться.
Кавех чувствует, что неудержимо краснеет, ненатурально смеётся и проводит рукой по волосам, растрёпывая косичку.
— Разве я не могу просто пообедать с другом?
— Можешь. Но в этот раз ты ещё и хочешь выпытать у своего друга все известные ему подробности о давнем романе ваших общих знакомых.
— Хайтам сказал, что между ними было только взаимное влечение, — буркает Кавех. Идея расспросить Тигнари уже не кажется блестящей. Возможно, он не готов к тому, что может узнать.
— Верно, Сайно говорит то же самое, — Тигнари дёргает ухом, серёжка еле слышно звякает. — Но архонты, после каждой встречи с Хайтамом в него словно демон вселяется.
— Думаешь…
— Исключено, — Тигнари потирает лицо ладонями и вздыхает. — Классическая проблема неразрешённых разногласий.
Кавех хмыкает. Он и сам не раз наблюдал, как Аль-Хайтам реагирует на Сайно — прищуривает глаза и кривит губы, рука непроизвольно дёргается к оружию, то ли напасть, то ли защититься. Когда Кавех произносит это имя, тонкие крылья изящного хайтамовского носа презрительно вздрагивают, словно от неприятного запаха.
— Исходя из известной мне информации, могу предположить, что они злятся друг на друга за то, что некрасиво расстались.
— Они злятся каждый сам на себя. За то, что непоправимо тупили, пока их отношения хоть на чём-то держались, — припечатывает Тигнари.
Это имеет смысл, особенно в свете замечания Хайтама о неудавшихся попытках решать проблемы разговорами. Кавех пытается развить эту мысль, но она сворачивает не туда, и он лишь мрачнеет, осознав, что их с Хайтамом ссоры никогда не заканчивались ни сексом, ни поцелуями, ни даже дракой, лишь хлопаньем дверьми и взаимным игнорированием на пару дней.
— Я предлагал Сайно попробовать поговорить с Хайтамом, — продолжает Тигнари, отрывая с перил мостика ракушку и зашвыривая в воду. — Он ожидаемо отказался. Сказал, что не видит смысла ворошить прошлое. Зато я вижу, что его это угнетает даже спустя столько лет.
— Хайтам тоже не станет, — согласно кивает Кавех. — Иногда мне кажется, что никто и никогда больше не сможет пробиться под его щит.
— Хайтам… никогда не уступит первым, если считает, что прав, — хвост Тигнари глухо ударяет по доскам мостика. — По мне, так не правы они оба, и меня не слишком устраивает, что тень их обид омрачает мою жизнь. Я уверен в Сайно, но порой так и вижу призрак Хайтама в нашем доме.
Очередная ракушка звучно плюхается в прозрачную воду, словно подчёркивая раздражение лесного стража. Кавех, щурясь на солнце, смотрит вдаль. Неподалёку копошится группка плесенников и, возможно, среди них даже есть его недавний знакомый. А может и нет, кто их, плесенников, разберёт, они все на одно лицо.
— Можно попробовать заставить их написать друг другу письма, — предлагает Кавех. У него начинает болеть голова и хочется приложить к ней что-нибудь холодное. Он согласен уже и на гидро-слайма. — Даже если они их не прочтут, то выплеснут свои обиды и отпустят.
— Твои бы слова и дошли до Селестии. Но вариант ничем не хуже других, — Тигнари поднимается, давая понять, что их встреча окончена. — У меня ещё много дел. Я дам знать, как продвигается наша задумка.
Кавех прощается с ним и плетётся домой. Справедливости ради, у него тоже много дел, стол в гостиной завален чертежами, а сроки сдачи важного проекта неумолимо приближаются. Но у него совершенно нет ни сил, ни желания заниматься всем этим, пока не решена главная проблема, не дающая ему сделать шаг вперёд в их странных отношениях с Хайтамом.
Пока из их дома не изгнана тень Сайно.
* * *
— Что это? — спрашивает Аль-Хайтам, переводя взгляд со стопки бумаги перед собой на Кавеха.
— Это твоё будущее письмо, — Кавех кладёт поверх бумаги перо и пододвигает чернильницу.
— Тебе опять требуется какое-то разрешение? — прищуривается Аль-Хайтам, откидываясь на спинку кресла, и завораживающе постукивает пальцами по подношению.
Кавех досадливо взмахивает рукой и поправляет лезущую в глаза прядь, выпадающую из косички. Он ни за что не признается Хайтаму, что отрезал её после того, как выпачкал в краске и не смог отмыть.
— Нет, Хайтам. Я сейчас уйду, чтобы не мешать тебе. Возможно, прогуляюсь по Улице Сокровищ. Или зайду поболтать к Нилу. А ты останешься здесь. Подумаешь. И напишешь письмо Сайно. С извинениями, с проклятиями, как тебе угодно. Можешь даже послать его в Бездну, мне всё равно.
Аль-Хайтам застывает. Длинные пальцы сжимают край столешницы так сильно, что Кавеху чудится треск дерева. Черты его лица хищно заостряются, о бирюзовый взгляд и вовсе можно порезаться.
— С чего ты взял… — начинает Аль-Хайтам и сбивается, словно от злости у него перехватывает дыхание, — Почему ты решил, что вправе указывать мне, что я должен делать?!
В его голосе отчётливо слышны звенящие нотки угрозы, Кавех совершенно точно перешёл черту, сунулся туда, куда Аль-Хайтам, кажется, даже сам не рискует соваться.
— Хайтам, — проникновенно говорит Кавех, осторожно беря его за руку и сжимая дрожащие пальцы. — Послушай меня, пожалуйста. У тебя внутри живёт застарелая обида и боль. Ты отгородился ото всех и не позволяешь подойти ближе необходимого. Но пойми, это отравляет тебя. Это отравляет… наши отношения.
— Мы просто соседи, — цедит Аль-Хайтам, но поспешно отводит взгляд, и щёки его заливаются румянцем, так что Кавех не обижается на эти слова. Даже такая явная провокация сейчас не способна сбить его с намеченного курса, слишком многое поставлено на кон.
— Не просто, и ты это знаешь. Но пока ты продолжаешь злиться на себя и на Сайно, ты не сможешь двигаться дальше.
Аль-Хайтам продолжает смотреть в сторону. За окном шумит сумерский день — яркий, тёплый, полный запахов и красок. Солнечные лучи, проходя сквозь витражное стекло, рассыпаются цветными искрами, танцуют на светлом ковре.
— Мне нечего ему сказать, — говорит Аль-Хайтам, его пальцы дёргаются в ладони Кавеха.
— Наверняка есть, — успокаивающе говорит тот, поглаживая шрам, безмолвное напоминание о прошлом. — Тебе стоит просто начать писать, слова найдутся сами, ты и не заметишь, как выплеснешь всё на бумагу.
— Сайно не станет это читать, — качает головой Аль-Хайтам, но по его опустившимся плечам и расслабившейся линии челюсти Кавех понимает, что победил.
— Ему и не нужно. Письмо можно даже не отправлять. Самое главное, чтобы тебе стало легче и перестало болеть здесь, — Кавех касается кончиками пальцев виска Хайтама, — и здесь, — прижимает ладонь к его груди, чувствуя упрямое, уверенное биение сердца.
Аль-Хайтам перехватывает его руку, разворачивает и прижимается губами к центру ладони. Безмолвно то ли благодарит, то ли просит прощения за случившееся и грядущее.
— Не уходи далеко, — просит он, отстраняясь и беря перо.
* * *
Кавех выходит из дома и усаживается в тени у дерева под окном кабинета, бездумно набрасывая в прихваченном из гостиной блокноте то бессмысленные узоры, то простенькие чертежи. Он не знает, сколько сидит так – час, два, пять или целую вечность, растворяется в ожидании, погружаясь в окружающие его звуки и запахи. Пару раз он улавливает какие-то звуки из дома, но старается не думать о том, что Хайтам, возможно, расколотил вазу или разорвал очередное письмо в борьбе со внутренними демонами.
Ему ужасно любопытно, что Хайтам напишет в своём письме, если вообще решит его написать, но он ни за что не станет об этом спрашивать. Продолжая черкать на листе блокнота, Кавех лениво размышляет об их взаимоотношениях. Пытается выделить те мелочи, по которым можно предположить, что Аль-Хайтам вовсе не так равнодушен, как кажется. Он ведь никогда не относился к Кавеху с пренебрежением или неприязнью, его резкие колкие замечания относительно работ Кавеха всегда были краткими, ёмкими и полезными, а ворчливые вопросы о том, когда же тот наконец съедет, стали всего лишь их маленькой странной традицией. Отключившись от собственных переживаний, Кавех наконец-то видит крошечные знаки и символы, и ошеломлённо застывает в осознании, что всё это время о нём неуловимо, ненавязчиво заботились и оберегали, как кого-то, кто дорог и важен.
— Я исписал пятнадцать листов, — раздаётся над ним утомлённый голос.
Кавех открывает глаза, смотрит снизу вверх на Аль-Хайтама, переводит взгляд на крошечный тонкий конверт в его руке и хмыкает.
— Исписал пятнадцать листов во внезапном научном озарении, а потом вспомнил, зачем изначально взял в руки перо?
Потрескавшиеся губы Аль-Хайтама слегка вздрагивают, не в силах сложиться даже в подобие улыбки. Он усаживается рядом с Кавехом и устало приваливается к его плечу, горячий и тяжёлый, трёт ладонью покрасневшие воспалённые глаза. Кавех усаживается так, чтобы тому было удобно устроить голову на его плече, и утыкается носом в пепельные пряди, полной грудью вдыхая такой родной и любимый запах закатников и мяты.
— Я исписал пятнадцать листов, — повторяет Аль-Хайтам, и Кавех мысленно представляет себе ровные строки его чётким, мелким почерком, – а потом понял, что на них в основном мои претензии, обиды и обвинения. Звучало в целом как упрёк, что Сайно не читал мои мысли. И это было так жалко и глупо, что я предпочёл порвать получившийся опус и написать, скажем так, сокращённую его версию, – он вяло взмахивает рукой с конвертом.
— Но помогло же?
— Помогло, — усмехается Аль-Хайтам и украдкой зевает. — Ты, я смотрю, тоже времени зря не терял.
Кавех смотрит на свой блокнот и невольно краснеет, осознав, что его бессмысленные каракули в итоге сложились в набросок портрета Аль-Хайтама.
— Это тема для следующего письма, — нервно шутит он и наконец позволяет себе обнять открыто прильнувшего к нему Аль-Хайтама, так, как давно мечтал, и с восторгом ощущает, как его горячая ладонь осторожно ложится на спину в неуверенном ответном объятии.
— Давай решать по одной проблеме за раз. Я не готов обсуждать новые отношения, едва избавившись от последствий старых.
Кавех не может удержаться от дурацкой счастливой улыбки. Он не знает, что имел в виду Хайтам — что они теперь в отношениях, или что у них есть шанс эти отношения однажды начать, но его упрямая надежда в этот момент сменяется такой же упрямой уверенностью. Он держит в своих руках величайшее сокровище и никогда его не отпустит.
* * *
Через пару дней искатель приключений приносит свиток с личной печатью генерала махаматры. Аль-Хайтам читает короткое послание с каменным лицом, передаёт Кавеху и усмехается. Из его глаз наконец-то уходят затаённая тревога и напряжённость.
«Получил твоё письмо. Ты как был жутким занудой, так и остался. Нари говорит, я должен ответить на твои, с позволения сказать, извинения, хотя таковыми назвать их сложно. Серьёзно, это я-то не подарок?! Будто ты — ключ от сокровищницы Дешрета!
Так вот, Хайтам. Провались ты в Бездну. Считаю тему закрытой навсегда.
Приходите в воскресенье на ужин, Коллеи обещает приготовить что-то невероятное».
* * *
Кавех твёрдо знает, что у Хайтама кто-то был.
Знает, кто именно и чем были эти отношения. Но прошлое на то и прошлое, что давно исчезло, превратилось в руины и погрузилось в пески. На этих руинах Кавех строит настоящее и больше не сомневается в успехе проекта.