Work Text:
Темнеющий лес был как-то особенно суров и неприветлив. Тяжелые тучи, холодные порывы ветра, качающиеся ели. Лесник Эдуард Чернобородов с досадой вздохнул и повернул к дому – еще не хватало оказаться посреди тайги в такую темень и надвигающуюся непогоду. Тут хороший хозяин и собаку бы домой загнал. Кстати о собаке.
- Иззи, домой, - крикнул Эдуард.
Лохматый пес со смешной бородкой радостно вскинул голову, перестал жаться к кустам и побежал за хозяином.
Эд шел по лесу и грустно думал о научной карьере. Теплый кабинет и горячий кофе в несложившемся будущем как-то слишком уж разительно контрастировали сейчас с холодной грязью и пронизывающим ветром в настоящем. Как именно «профессорский сын» в пятом поколении оказался на этой службе и чем провинилась собака, получив такую кличку, Эдуард мало кому подробно рассказывал. Не нашлось еще человека, которому хотелось бы, как говорится, излить душу.
К тому же в этом медвежьем углу собеседников и было не то чтобы много, а интерес у оставшихся вызывали в большей степени вопросы генеалогии («А не родственник ли Вы тому самому Чернобородову?»), показатели движения воздуха («И каким же ветром Вас к нам занесло?») и некоторые социально-неодобряемые, зато доступные аспекты досуга («А не хлопнуть ли нам по рюмашке?»). Эдуард отвечал скупо, направление описывал примерно, а потом и вовсе отрастил густую черную бороду, что напрочь отрезало любые вопросы про его фамилию.
Его история жила в глубине его души, в равной степени ее согревая и мучая. Знал разве что Иззи, но да кто ж его спросит.
К счастью, работа приносила достаточно понятных жизненных хлопот, которые создавали в основном люди, а не природа. Любители дармового леса и их браконьерская разновидность, а также упертые и бесстрашные грибники - вот с кем пришлось столкнуться Эдуарду. Бесконечные проверки, гонки и задержания помогали отвлечься от невеселых мыслей. И очередной год его службы начинался вполне предсказуемо, но тут появилась она.
Государственная программа по возрождению совхозов.
Появилась прям у южных границ его лесничества, и узнал Эдуард о ней ровнёхонько с началом мелиоративных работ на поросших сорняками совхозных полях. От внезапно раздавшегося шума сельхозтехники Эдуард, как раз в этот момент объезжающий владения на казенном неубиваемом уазике, резко дернулся, нажал на педаль, вывернул руль и торжественно заглох в самом центре неизвестности где-то посередь кустов и деревьев. Порываясь разобраться в проблеме, он выбрался из машины и пошел на шум.
На поле явно главный среди трех стоявших около рычащих машин коллег на понятном для этой аудитории языке строго разъяснял, почему и насколько неправильно выходить на работу хоть и во время, но в нетрезвом виде, на ходу составляя из односложных матерных слов такие витиеватые и яркие конструкции, что Эдуард даже заслушался.
На его, определенно неуместно шутливый вопрос, что за восстание из мертвых он имеет счастье наблюдать, злой оратор, не прерывая свою пламенную речь, сунул ему в руки газету «Наша тайга», сложенную на странице с кроссвордом и судоку. На его уже молчаливое, но очень выразительно отыгранное взглядом, уточнение, эту газету вырвали и его рук и сунули обратно уже развернутую на передовице.
В общем-то, из газеты и того небольшого количества слов, имеющих реальную смысловую нагрузку, что он услышал по этому поводу, к вечеру Эдуард сформулировал для себя два неоспоримых факта: во-первых, что этот цирк с железными конями надолго, а во-вторых, что он напрочь забыл, где оставил уазик.
И теперь к плановым обходам территории добавились еще и ежедневные пробежки по лесу с целью разыскать утерянную государственную собственность, выданную Эдуарду под подпись и соглашение о материальной ответственности и все это под неизменный ежедневный аккомпанемент из шума, лязга, треска и рева. Радости и спокойствия этот вечный грохот не добавлял.
Поэтому утром, сразу как его разбудил шум трактора и нежный запах навоза, разносимый утренним ветром, злой Эдуард, свистнув псу, решительно выдвинулся сначала в сторону поля. Он был почти уверен, что эту часть кустов еще не обследовал. И что почти не злится на проклятых аграриев и их грохочущие агрегаты. И что топор просто так с собой взял.
Правда пока он шагал на поле, шум прекратился, но Эдуард, не веря уже в такое счастье, вышел из леса.
И тут же выяснилось, что поступил он правильно.
Трактор никуда не пропал, а лишь сломался, что было неудивительно, учитывая его внешний вид, намекающий что этот конкретный экземпляр мог помнить еще Деникина.
Со стороны двигателя торчала нижняя часть человеческой фигуры и слегка дергалась, явно показывая, что ее верхняя половина отчаянно пытается все исправить.
Эдуард выдохнул и подошел:
- Ну что, батенька, - рявкнул он, - поломался агрегат?
Видимая часть человека вздрогнула, попятилась, обрела плечи и голову, и выпрямилась, посмотрев на нежданного гостя.
В первую минуту Эдуард подумал, что таких трактористов он что-то не замечал в этих местах, ни в скорбной толпе в ожидании автолавки у обочины, ни в очередях в сельповском районном магазинчике, ни даже возле дома самой результативной самогонщицы ближайшего поселка, берущей за свой товар неприлично приличные суммы.
Испачканный в мазуте незнакомец хоть и был одет в стандартный рабочий костюм, но в вырезе куртки проглядывался воротничок ослепительно голубой рубашки, брезентовые штаны были явно с трудом, но отглажены, а из кармана, где все рабочие неизменно носили сигареты, выглядывал белоснежный хлопковый платочек. Ну, наверняка бывший белоснежным в начале смены. И несмотря на то, что тракторист от природы был слегка кудряв, непослушные золотистые волосы были однозначно стрижены по-городскому - это Эдуард еще не разучился различать. Но главное, что поразило Эдуарда в этом человеке, что невзирая на невыигрышную для него ситуацию, взгляд его был полон доброжелательности, а улыбка была хоть и грустной, но такой искренней, что Эдуард даже пожалел, что начал разговор с грозного окрика.
Из ступора его вывел еще и неожиданно мягкий и приятный голос.
- Да вот. Заглох, считай на ровном месте, - развел руками незнакомец и почему-то вызвал внезапное рычание Иззи, - не могу понять причину.
- Хм… - Эдуард цыканьем подозвал Иззи и почесал его за ухом. Пес демонстративно зыркнул на тракториста. – А есть шансы понять?
- Да, вполне оптимистичные.
- То есть вы прям разбираетесь в таких… раритетах? – с сомнением посмотрел Эдуард на собеседника.
- А я, знаете ли, люблю, есть такой грех, с чувством, толком и расстановкой покопаться во всякой старой технике, ибо только в ней еще осталась изящная простота механизмов, – собеседник снова улыбнулся. Иззи снова зарычал. - Но вот с этим трактором мы пока еще в процессе знакомства.
«Цветы ему подари» - чуть не брякнул Эдуард, но не брякнул, просто задав главный вопрос.
- И надолго вы тут застряли?
- Да надеюсь, что нет, сейчас заведу и…
- Нет, я в более широком смысле. Когда ваш весенний припадок закончится?
- А Вы кто, простите? То есть не обижайтесь, но Ваше лицо мне кажется неуловимо знакомым, но все же есть чувство, что раньше я не имел удовольствия Вас видеть. Вы в студенческом КВН никогда не участвовали?
Тут почему-то Эдуард чуть не ответил развернутой фразой, сложносочиненным предложением и, возможно, даже с деепричастным оборотом, но вовремя осекся. Чтобы начать рассказывать о себе чуть больше, чем говорил обычно, ни время, ни место, ни собеседник явно не подходили. Хотя…
Нет.
- Лесник я местный. Что еще… Шумите. Бесите.
- Ох, - в глазах незнакомца появилось такое искреннее сожаление о доставленных неудобствах, что на какой-то короткий миг извиниться захотелось уже Эдуарду. - Об этом вот я и не подумал. Но мы уже скоро заканчиваем. Может, еще неделя. А дальше - куда бригадир пошлет.
Эдуард вздохнул.
- Что-то случилось? – участливо поинтересовался тракторист. Иззи снова зарычал.
- Ничег… - Эдуард осекся, замолчал, присел к собаке и начал трепать ее по голове. Почему-то сейчас совсем не хотелось заканчивать разговор, уходить в лес и искать проклятый уазик. Хотелось рассказать, поделиться. - Зверей мне пугаете, - выдавил он наконец. Иззи страдальчески засопел. - Обход делать все сложнее, они в тайгу уходят из-за вас. Было транспортное средство, да заглохло. До сих пор не найду.
- В лесу заглохло?
- На полянке.
- Полянке? Это то, что без деревьев? – с воодушевлением уточнил тракторист.
Эдуард покосился на нового знакомого, но снова сдержался от колкости.
- Сверху без деревьев, - согласился он. – А по кругу – лес. И кусты. И как ее найти теперь, полянку эту?
- Ну вот с этим могу помочь!
- Это мы на Вашем… приспособлении поедем по лесу?
- Ну зачем же. Есть у меня одна штуковина… завтра приходите сюда. Не пожалеете, обещаю!
Этой ночью Эдуард долго ворочался во сне, не понимая, почему так ждет завтрашнего дня. А еще пытаясь понять, с чего вдруг его потянуло на откровения с первым встречным.
Столько лет вся эта история в глубине сидела, а тут вот на тебе. Запросилась.
Эдуард родился в интеллигентной и до неприличия известной семье, его генеалогическое древо могло послужить украшением любого учебного пособия – от литературы до физики.
Воспитывали юного Эдика бабушка с дедушкой. Дедушка, как раз известный физик, прославившийся в области стимулированного излучения кристаллов и стекол, к старости, увы, впавший хотя и в легкий, но очевидный маразм, сумел сохранить верность только интересу к женщинам и американской рок-музыке, особенно блюзу.
Собственно, благодаря слиянию этих увлечений и завелся в их доме Иззи. Тогда удивительным образом совпало появление на кафедре технологии изотопов особо фигуристой аспирантки, очередная волна увлечения дедушки группой «ZZ Top», и дождь на улице, под которым жалобно скулил на обочине пестрый щенок с дурацкой бородкой. Последний был подобран, отмыт, накормлен и наречен Иззитопом, хотя к тому моменту ничего плохого в жизни не сделал. Даже лужи на ковре. Кличка тем не менее прижилась, пусть и только наполовину.
Бабушка же, мрачная, стремительно стареющая женщина со следами былой красоты на лице, была из лириков. Будучи не склонной к профессиональной рефлексии, она преподавала французский студентам технического вуза, много курила, ненавидела собак и все свободное время проводила дома, где была немногословна и невесела. Вечная сигарета и мемуары были ее основными спутниками по жизни, если не считать неунывающего дедушку в скрипучей кресле-качалке, которого с облегчением выпроводили на пенсию сразу после жалобы той самой аспирантки.
Мрачность бабушки объяснялась еще и тем, что после первого же свободного вдоха и мысли, что свою единственную дочь она, наконец-то, воспитала и выписала с жилплощади в весьма удачный замуж, ей, помимо пса, подкинули на воспитание еще и взрослеющего внука.
Мать и отец Эдика были увлеченными морскими биологами, мечтающими найти если не Атлантиду, то хотя бы след исчезнувших видов таинственных тварей.
Окрыленные молодостью и неразумностью, они сначала завели Эдика и уже потом, с чувством выполненного долга перед обществом и демографией, ринулись покорять просторы океана. Во второй же экспедиции они оба погибли в страшный шторм, унесший жизни всего экипажа. А бабушка, Иззи и Эдик остались. Дедушку можно было не считать, его участие в жизни семьи точнее всего описывалось фразой «счастливое невмешательство».
И Эдуард возненавидел океан. Детская мечта исследовать подводные миры вместе с папой и мамой была перечеркнута раз и навсегда, и Эдуард равнодушно поплыл по совершенно другому течению. Он с трудом закончил выбранную еще с родителями школу с биологическим уклоном и, не долго думая, поступил в лесотехническую академию, которую тоже окончил не блестяще, да и то скорее ради бабушки, у которой иногда все же видел радость на лице от своих рассказов об учебе.
Не заведя толком друзей, после окончания академии Эдуард сначала пристроился на работу поближе к дому, в городском комитете по благоустройству, но после скорой смерти стариков и недельного послепохоронного запоя, забрал заматеревшего пса и уехал по собственной инициативе в Сибирь, в самое глухое и малоперспективное лесничество.
Именно здесь он и нашел хоть какой-то покой внутри себя. Завел пасеку, небольшое хозяйство. Жизнь обрела какой-то простой, но смысл.
Но сегодняшняя встреча с этим необычным, открытым, хотя и совершенно непонятно как оказавшимся в роли тракториста, человеком как будто вернула Эдуарда в то время, когда у него еще было ощущение, что все возможно, надо лишь не бояться быть самим собой. И разговаривать. Причем именно вести развернутый диалог с себе подобными.
Утром, абсолютно не выспавшийся, он стоял на поле, не в силах закрыть рот и поверить в то, что видит все ЭТО своими собственными трезвыми глазами.
На поле стоял кукурузник.
Да, по виду, он запросто мог бы быть старшим братом уже знакомого ему трактора, если бы техника могла вступать в столь противоестественные и ненужные ей взаимоотношения, но тем не менее, это был самолет. С крыльями, фюзеляжем, шасси. Ну и что, что последние будто были сняты с знаменитого трофейного автомобиля того же Деникина!
Поморгав, повздыхав, пожалев, что не курит, и, наконец, поверив во все происходящее, Эдуард все же задал давно напрашивающийся вопрос.
- Ваша компания не антиквариатом занимается под прикрытием мелиорации?
- Да если бы, - улыбнулся вчерашний тракторист, а сегодня, похоже, уже летчик. – Хотя сам поражаюсь, что при таком количестве местных героев, способных все, даже
совершенно неподъемное, списать и растащить на металлолом, осталось еще на чем поле пахать.
- И как же выжило это чудо?
- Да вот затерялось на балансе сторонней организации. Я перебрал кое-что, думаю, на пару кругов над лесом хватит.
- Думаете или уверены?
- Думаю, что уверен, - признался начинающий летчик.
- Тогда полетели или как у вас там говорят?
Новый знакомый несколько замялся.
- Честно сказать, и не знаю. Понимаете, я всегда мечтал о море, даже хотел поступать в мореходное училище, но морская болезнь была так очевидна, что ладно родители, но даже моя жена…
- Так Вы еще и женаты?
- Был. Один раз. В общем-то семейные обстоятельства и капризы организма сюда меня и привели.
Вот это все Эдуарду было, к сожалению, слишком понятно. Семейные обстоятельства и его заставили возненавидеть все эти водные глади и перечеркнуть детскую мечту о море и кладах.
И тут он как опомнился.
- Кстати. Раз уж мы разделим наш первый полет, может познакомимся перед этим? А то второй день, можно сказать, встречаемся, а представиться времени не нашлось, - он протянул руку. – Эдуард Степанович.
Вчерашний тракторист посмотрел на нее и только потом, странно хмыкнув, протянул в ответ свою ладонь.
- Степан Эдуардович.
- Чернобородов, – уточнил Эдуард от такого неожиданного совпадения.
- Чепец, – немного смущаясь, ответил Степан.
«Нам пипец» - тут же нарисовалась в голове чересчур созвучная ассоциация, но Эдуард все же смолчал и постарался изобразить хотя бы равнодушие.
- Многообещающая фамилия.
- Да я наслышан уже. Семантика меня всегда так увлекала. Вот помню в университете…
- А для нашей авантюры еще и малость неудачная, - не разделяя оптимизма нового знакомого, перебил его Эдуард.
- Зато будет весело. Настоящее приключение. Почти поиски затонувшего корабля. Ну же, разве Вы никогда об этом не мечтали, зачитываясь Жюль Верном, да так, что приходилось прятаться от всех с фонариком под одеялом лишь бы не уложили спать? И точно ведь изводили отца бесконечными просьбами поиграть в пиратов и поиски сундука с сокровищами!
К сожалению, с этим было сложно поспорить.
Нелепый самолет покряхтел, побежал по кочкам и поднялся в воздух.
С земли неистово лаял Иззи, не ожидавший такого удивительного предательства.
- Какая забавная у Вас собачка, - перекрикивая шум ветра и мотора заметил Степан, - и кличка такая смешная. Чую, что тут, правда, кроется какая-то история. Может, расскажете за рюмкой чая?
«Если выживем» - опять чуть не брякнул Эдуард, но почему-то снова не брякнул.
- Заодно и на ты перейдем, - не унимался новый знакомый, - не очень люблю это тяжелое «Степан», супруга всегда так меня называла, когда хотела подчеркнуть насколько она со мной категорически не согласна. Лучше просто Степа. Вы не против? Могу Вас назвать просто Эдик?
Как будто вернувшись ненадолго в свое детство, когда он был еще для кого-то просто Эдиком, Эдуард все также молчал, поражаясь двум вещам – настолько болтлив этот Степан, так внезапно появившийся в его жизни, и насколько ему, Эдуарду, это удивительно нравится, потому что все это вместе порождало четкое и безумно приятное ощущение, что кому-то наконец-то он снова не безразличен и еще и понятен.
Тут самолет наконец-то выровнялся и уверенно взял нужный курс, унося двоих своих пилотов навстречу тому самому, возможно первому настоящему приключению, подальше от сожалений о несбывшейся мечте о морских просторах.
На лице Степана был такой понятный восторг от полета, что Эдуард внезапно осознал, что на его лице скорее всего то же самое выражение. Он был в восторге. В восторге от тайги внизу, от этого странного человека рядом, от острого желания сесть на землю и рассказать Степану все. Всю свою жизнь. Про Иззи, про бабушку, про маму, про море, по академию, про все. Рассказать, как никому и никогда.
И даже расспросить, а как угораздило Степу оказаться в этих полузабытых районным начальством краях, да еще и угодить в объятия того судьбоносного бригадира, что послал его на эти давно не подающие признаков агрохимической жизни залежи и пашни.
Эдуард был счастлив и способен на многое.
- Э-э-э-эге-ге-е-е-е-ей! Полный вперед! – от души крикнул он во всю силу легких, понимая, что в его жизни начинается что-то совершенно иное.
Самолет летел. А под его крылом тихо пело зеленое море тайги.