Work Text:
Солнце стоит в самом зените, золотом стекая по покатым крышам и карнизам, и Цзинь Жулань утирает пот со лба, преодолевая последние ступени знакомой лестницы. Фея ждет его на верхней площадке, шумно дыша с высунутым языком — должно быть, страдает от летней жары еще больше хозяина.
Башня Золотого Карпа погружена в полуденную дрему. Помимо пары слуг, спешащих поприветствовать господина с дороги и поднести ему холодного чая, во дворах и коридорах ни души — все пережидают зной по своим покоям.
Во внутреннем дворце прохладно и тихо. Пионы сонно качают белыми головами. В прудиках скользят, разевая рты и лениво шевеля плавниками, разноцветные карпы. Цзинь Жулань облегченно вздыхает. Наконец-то он дома.
— А-Лин? Ты наконец вернулся. Я уже начинала переживать. — Тонкая фигура в золотых одеждах замирает в дверях — видимо, кто-то из слуг уже успел сообщить о его прибытии. Цзинь Жулань кланяется тетушке, как подобает по этикету, но тут же распрямляется и недовольно кривится, когда она бесцеремонно берет его за плечи, чтобы осмотреть свежие ссадины на щеке и шее — воспоминание о встреченном по дороге логове тигров-людоедов.
— Тетушка, в самом деле, мне ведь уже не тринадцать лет…
— А по уму недалеко ушел, — категорично замечает она. — Мне про все твои подвиги уже доложили. Третий десяток доживаешь, а лезешь в самое пекло, как подросток…
Цзинь Жулань упрямо вскидывает голову. Тетушка может сколько угодно ругать его за безответственность — сложит голову в очередной переделке, и что тогда будет с кланом? — но он перестанет себя уважать, если откажет в помощи тем, кто в ней нуждается. И, чего греха таить, после сидения над бумагами и двухнедельных разъездов по клановым делам ему хотелось размяться, а то недолго и вовсе позабыть, как держать меч. К тому же схватка с оборотнями вышла действительно захватывающая — в следующий визит в Пристань Лотоса ему будет что рассказать дяде.
Взгляд цепляется за браслет, которого он раньше у нее не видел, — очередной подарок мужа? Цзинь Жулань успевает рассеянно заметить, что серебро и сапфиры — не материалы его ордена, но тут же выбрасывает это из головы. Он давно привык к тому, что взрослые вокруг него хранят свои секреты — и наверняка имеют на это причины.
В попытках отвлечь Цинь Су от допроса он замечает:
— Тетушка выглядит уставшей. Неужели А-Ли снова доставила хлопот в мое отсутствие?
После трагической гибели первенца у четы Цзинь больше не было детей, поэтому тетушка всегда любила проводить время с его дочерью — но с годами уследить за непоседливым ребенком, не желающим слушать никого, кроме отца, все больше граничило с невозможным. Попытки же обучить ее тому, что должна уметь девушка из почтенного рода, подчас вызывали у А-Ли вспышки и вовсе неконтролируемой ярости, в ходе которых вышивание, книги и принадлежности для каллиграфии разлетались по всей комнате, а Башня Золотого Карпа сотрясалась от громогласных рыданий. Вот и сейчас страдательческая улыбка тетушки говорит ему больше, чем она позволяет себе выразить вслух.
— Я все еще верю, что она пошла в мать, — виновато говорит Цзинь Жулань. — Подрастет и образумится…
Цинь Су мягко смеется.
— Чутье женщины не обманешь, А-Лин, тем более той, на глазах которой ты вырос. Через несколько лет нам придется запирать эту девчонку, чтобы она не сбежала на ночную охоту со старшими адептами.
Фея издает недовольное поскуливание, а Цзинь Жулань хмурится, соглашаясь с собакой. Возможно, следовало бы зазвать в гости кого-нибудь из знакомых бродячих заклинательниц, чтобы А-Ли своими глазами увидела следы, оставляемые на коже кровожадной нечистью, и послушала истории о пустых дорогах и холодных домах, где тебя никто не ждет. Что это за участь для девочки из хорошей семьи, с детства окруженной роскошью и любовью, имеющей перед собой блестящее будущее под крышей богатого рода?
— Право, не стоит так переживать из-за детских шалостей. — Тетушка, как всегда, угадывает его мысли. — С твоей А-Юэ родители тоже хлебнули лиха, а выросла красавица, к которой сватались все видные кланы Поднебесной — надо же было выбрать тебя, разгильдяя… Зайди к дочери — она скучала, оттого и безобразничала.
— Я хотел сперва поздороваться с дядей.
— Он в своем кабинете. Велел всех гнать под предлогом, что страшно занят, но ты заходи, не бойся, тебе они обрадуются.
— Цзэу-цзюнь приехал? — догадывается Цзинь Лин.
— Пару дней назад. Тебе повезло, что ты их застал, — сегодня ведь годовщина.
Цзинь Лин мысленно хлопает себя по лбу — как можно было забыть! — и кланяется.
— Благодарю, тетушка. Я постараюсь не занимать его долго.
— Вот уж ни к чему, — фыркает Цинь Су. — Я всегда только рада, когда вам с главой Лань удается оторвать его от дел.
Фея не идет с ним, скользнув по коридору дальше, в сторону крыла, которое Цзинь Жулань занимает с семьей, и в наклоне ее ушей и вскинутом хвосте чувствуется явное неодобрение. Неприязнь, которую она испытывает к младшему дяде, не смогли изгладить ни два десятка лет под его крышей, ни назидательные речи Цзинь Жуланя, ни все попытки Цзинь Гуанъяо задобрить ее ласковыми словами и угощениями. «Собаки всегда знают, что перед ними за человек, их так просто не проведешь», сказал он однажды, улыбаясь чему-то своему, холодно и горько.
Цзинь Жулань давно не ребенок и научился видеть в нем не заботливую фигуру с неизменной улыбкой, к которой всегда бежал за утешением и советом, зная, что получит их. Он помнит каждую их ссору, а особенно — те, в которых им двигало не детское упрямство, а горящее в груди стремление к справедливости.
— Это неправильно! — запальчиво выкрикивал Цзинь Лин, сметая бумаги со стола. Дядя лишь стоически вздыхал, глядя, как листы, исписанные его ровным почерком к очередному Совету, летят на пол. — Эти земли никогда им не принадлежали, ты просто боишься, что, отказав им, обратишь против себя восточные территории!
Что-то в нем хотело, чтобы дядя тоже кричал на него, как некоторые из наставников, пытался принудить к повиновению, обвинял в малолетстве и наивности.
Но Цзинь Гуанъяо никогда не терял контроль над собой, никогда не использовал свою власть для того, чтобы унизить, — и пятнадцатилетний Цзинь Лин ненавидел его за это, и за усталое сочувствие в его глазах, и особенно за то, что где-то глубоко в душе понимал его правоту.
Он слабо улыбается воспоминаниям и стучится в дверь кабинета.
Они сидят бок о бок, склонившись над бумагами, — картина, остающаяся неизменной, сколько Цзинь Жулань себя помнит. Два лица поднимаются к нему, принимая одинаковое выражение вежливого внимания, прежде чем сидящие в кабинете заклинатели узнают его и улыбаются уже по-настоящему.
— А-Лин. Как прошло путешествие?
Инспекция вассальных территорий оказалась куда более хлопотным делом, чем он мог помыслить. Он не раз и не два с тоской вспоминал беззаботные годы, когда они с Сычжуем и Цзинъи странствовали по Поднебесной, освобождая встречные поселения от донимающих их темных тварей. Ни один каверзный дух никогда не доставлял ему столько проблем, сколько главы кланов, владеющих ланьлинскими землями. В попытках уклониться от вассальных податей они проявляли настоящие чудеса изобретательности: от живописания посетивших их земли стихийных бедствий, неведомых хворей и таинственных проклятий волосы становились дыбом. Почтенный глава Кун накануне прибытия Цзинь Жуланя ухитрился даже умереть и встретил его, возлежа в гробу в окружении рыдающих домочадцев, — правда, скорбность обстановки оказалась изрядно подпорчена, когда Фея неожиданно гавкнула над самым ухом покойника, отчего тот подорвался с места с ошалелым видом, ругаясь на чем свет стоит.
Цзинь Жулань решительно не понимает, каким образом их всех столько лет держал в узде сидящий перед ним мягкий рассудительный человек, никогда не повышавший ни на кого голос.
Он присаживается на подушку перед столом и дожидается, пока дядя наполнит новую чашку прозрачным золотым чаем, — простой ритуал, сразу погружающий гостя в атмосферу спокойствия и размеренности, как и привычные банальности: «Ты, наверное, устал с дороги», «Немного, но она была довольно приятной», «Хорошо, что повезло с погодой», «Да, ведь еще вчера в Сюйчжоу весь день лил дождь». Когда Цзинь Жулань был младше, он терпеть не мог ничего не значащие беседы, которыми взрослые вокруг него сопровождали все свои взаимодействия, заполняя пустоту цветастыми общими фразами и взаимными любезностями, — и лишь возмужав и повидав мир, осознал силу этих освященных традицией негласных правил.
Когда он переходит к докладу о состоянии вассальных земель, Лань Сичэнь тактично подается в сторону дверей, но дядя касается его руки, приглашая остаться. Цзинь Жулань вкратце перечисляет результаты инспекции — они уже изложены гораздо более подробно в отправленных дяде донесениях, но есть несколько вопросов, которые он хотел бы обсудить с ним лично.
— Дядя, я хотел спросить совета.
Он быстро пересказывает суть волнующей его дилеммы: глава клана Шэ просит в честь давней дружбы, связывавшей его с отцом Цзинь Жуланя, ссудить ему денег без расписки.
— Глава клана Шэ бесстыдно врет, — решительно заявляет дядя. — Думает сыграть на твоей сыновней почтительности, тогда как на самом деле твой отец с ним за один стол не садился… Гони его в шею и пригрози, что, если предыдущая ссуда не будет возвращена вовремя, о сделке по соли он может забыть. А вот к жалобам главы Ван следует прислушаться.
— Но откуда вы знаете, что он тоже не врет?
— Я этого не говорил. — Лань Сичэнь, кашлянув, прячет улыбку в своей чашке. — Но он любимый зять главы Чу, а его поддержка пригодится нам в вопросе со строительством оросительного канала в следующем году, поэтому сейчас стоит взглянуть на его дела сквозь пальцы.
В такие моменты Цзинь Жулань вспоминает предания о легендарных мастерах вэйци, игравших свои лучшии партии с завязанными глазами или вовсе не используя доску с камнями.
Он сам в вэйци настолько безнадежен, что каждый раз вгоняет Сычжуя в оторопь.
Очевидно, его лицо слишком явно выражает охватившее его бессилие, потому что Цзинь Гуанъяо насмешливо фыркает:
— Проведя достаточно времени в змеином гнезде, научишься их различать.
— Не научусь, — упрямится Цзинь Жулань. — Вы в моем возрасте уже стали Верховным Заклинателем. А Цзэу-цзюнь возглавил клан и стал одним из предводителей Аннигиляции Солнца, когда ему не было и двадцати!
— Это было совсем другое время, А-Лин, — мягко возражает Лань Сичэнь. — Мы росли в тени ордена Цишань Вэнь со знанием того, что однажды нам придется защищать свои земли. Меня с ранних лет учили всему, что должен знать глава клана… но для этого приходилось жертвовать многим другим. У вашего поколения есть время, чтобы учиться и ошибаться.
Цзинь Жулань вздыхает. Его не в первый раз посещает мысль, что этот путь не для него. Ему куда больше по душе простой и справедливый мир цзянху, чем хитросплетения клановой политики.
Сам брат Лань Сичэня, блистательный Ханьгуан-цзюнь, выбрал этот путь. Говорят, в юности его постигло большое горе, после которого он навсегда отошел от клановых дел и посвятил себя служению простым людям. Иногда до Ланьлина доходят вести о молчаливом странствующем заклинателе, появляющемся, словно тень, там, где его помощь нужна, и вновь исчезающем, не требуя ни благодарности, ни вознаграждения.
Но он понимает и то, что у дяди нет других наследников — на протяжении всех этих лет он мягко, но непреклонно отвергал предложения взять в дом младшую жену или наложницу, несмотря на то, что это делало его позицию в клане уязвимой.
И Цзинь Жулань не привык пасовать перед трудностями.
— Я беспокоюсь за А-Юэ, — признается он. Несколько недель назад ждущая ребенка жена отправилась погостить у родителей — как она сама со смехом заметила, после рождения долгожданного наследника вырваться к матушке удастся не скоро, а той уже тяжело даются длинные путешествия. — Она должна скоро двинуться обратно, но написала, что хочет по дороге еще посетить храм Гуаньинь в Чжэнчжоу, помолиться о здоровье ребенка.
— Не думаю, что тебе стоит тревожиться — каждого из ее охраны я проверил лично. Даже если что-то случится в пути, ее не дадут в обиду, да и мать не отпустила бы ее, если бы не верила, что это безопасно.
— Ты ведь знаешь, какая она. Если взяла что-то в голову — уже не переубедить.
— Сказывается кровь, — улыбается дядя одними губами. — Но своим кланом госпожа Не вот уже два десятка лет управляет железной рукой — неужели не совладала бы с собственной дочерью?
Цзинь Жулань вздыхает, признавая его правоту. К тому же, благодаря системе сторожевых башен, за последние полтора десятка лет разросшейся и протянувшейся к самым отдаленным уголкам Поднебесной, и содержащимся в образцовом порядке дорогам и мостам, путешествия действительно стали безопаснее.
Несмотря на свои же уверения, дядя, нахмурившись, отодвигает бумаги с разложенной на столе карты.
— Самый короткий путь пролегает через Аньян… Это владения клана Му, а они все еще обижены на меня за подавление восстания семь лет назад…
— Тебе не следовало тогда действовать так жестоко, — замечает Лань Сичэнь. — Молодой глава Му не простит тебе убийство отца и дяди.
— Мне следовало вырезать весь клан, чтобы обезопасить себя на будущее, — холодно отвечает он. — Но я побоялся, что тогда слишком много влияния приобретут их соседи... Пусть А-Юэ лучше отправляется через их территории — этот путь длиннее, но безопаснее, и я напишу главе Цзе, чтобы он ее принял. В конце концов, он должен нам за то, что мы тогда помогли им.
Дядя устало трет глаза рукой, и Цзинь Жуланя внезапно прошивает осознанием того, что он стареет. Это едва заметно и бросается сейчас в глаза лишь на фоне Цзэу-цзюня, чьи юность и красота неподвластны времени, но, увидев однажды, он уже не может перестать замечать тени в углах рта, потяжелевшие веки и затерявшиеся в волосах серебряные нити. Цзинь Гуанъяо заклинатель, но его Золотое ядро слабо, поэтому его срок, хоть и более долгий, чем у обычного мужчины, скоро начнет клониться к завершению.
Мысль о том, что однажды младшего дяди с его мягкими наставлениями и холодным, бдительным разумом больше не будет рядом, пугает его.
Словно почувствовав его настроение, Лань Сичэнь тревожно смотрит на названого брата — но момент проходит, словно дуновение холодного осеннего сквозняка. Цзинь Гуанъяо поднимается на ноги так же легко и плавно, как обычно, и его движения все так же полны едва сдерживаемой энергии, напоминающей Цзинь Жуланю о том, что это тело — всего лишь вместилище деятельной силы, неутомимо идущей к своей цели и преобразующей мир вокруг себя.
— Нам с эргэ пора отправляться — путь до Цинхэ неблизкий. Отдохни с дороги, А-Лин, и зайди к дочери — она совсем замучила А-Су, пока ждала тебя.
— Это вы ее разбаловали, — укоряет Цзинь Жулань, следуя за ними к дверям. — Она скоро и меня слушаться перестанет — знает же, к кому бежать жаловаться.
Дядя лишь смеется, поправляя шапку перед тем, как выйти из кабинета вслед за названым братом.
Цзинь Жулань смотрит на то, как они идут по коридору бок о бок, как Лань Сичэнь поворачивает голову и улыбается, что-то отвечая, — и испытывает легкое чувство зависти. Найти спутника на тропе совершенствования — великая удача, и история названых братьев, встретившихся на войне и близко дружащих уже почти три десятка лет, давно стала примером для всего заклинательского мира.
Перед глазами всплывают лица Лань Сычжуя и Цзинъи — друзей, с которыми они возмужали бок о бок, делили радости и беды, не раз спасали друг другу жизни, — и Цзинь Жулань молча желает им пронести то, что их связывает, сквозь годы так же бережно, как это делают люди, удаляющиеся от него по коридору.
Солнце уже клонится к горизонту, когда они соскакивают с мечей и поднимаются по замшелым ступеням храма. Это самое почитаемое место в Цинхэ, но под ногами — грубый, выщербленный ветром и дождями камень, сквозь трещины в котором тут и там пробиваются непокорные ростки. Цзинь Гуанъяо каждый раз заново поражается, как это место отличается от полированного лоска Башни Золотого Карпа: прямолинейное, необузданное и суровое, как и люди, души которых здесь обитают.
У тяжелых входных дверей Лань Сичэнь останавливается, ободряюще гладит его по спине.
— Иди. Я подожду тебя здесь.
По молчаливому соглашению, сложившемуся между ними годы назад, они не заходят в поминальный зал вместе. Слова связавшей когда-то их троих клятвы давно поблекли, растворились в потоке времени, как и люди, произносившие их, оставив после себя лишь горькую память. Они двое все еще чувствуют между собой эти узы — среди прочих, делающих их ближе друг другу, чем кто-либо еще в этом мире; но каждого из них связывало с человеком, чью память они собираются почтить, что-то личное, не предназначенное для чужих глаз. Свои воспоминания, свои невысказанные чувства и сожаления.
В храме царит прохладный полумрак.
Он ставит на алтарь палочку благовоний и закрывает глаза, на миг позволяя себе вновь прикоснуться к клубку противоречивых чувств, ставших за эти годы до боли знакомыми и привычными.
— Теперь-то ты видишь, дагэ, что я был прав, — тихо говорит он. — Мне просто нужно было немного времени. Чего тебе стоило не быть таким твердолобым упрямцем и раз в жизни мне поверить…
Поминальная табличка хранит молчание, такая же непреклонная и не знающая прощения, как человек, чье имя высечено на ее поверхности.
Вздохнув, Цзинь Гуанъяо отходит к соседнему алтарю, поменьше. В нем недостаточно добродетели, чтобы в полной мере сожалеть о смерти Не Минцзюэ, но, оказываясь перед этой табличкой, сколько бы лет ни прошло, он продолжает испытывать чувство вины.
— Здравствуй, Хуайсан.
Он вытаскивает из рукава расписной бумажный веер и кладет его на алтарь — очередной подарок, которым так радовался младший Не при жизни.
Он не приехал тогда в Нечистую Юдоль. Голова кружилась и болела после падения с лестницы, Сюэ Ян бесновался от безделья, а госпожа Цзинь — от нескончаемого распутства своего мужа. Он знал, что должен сделать, смирился с этой необходимостью, как примиряются рано или поздно с любой самой страшной действительностью, — но день изо дня не находил в себе сил снова взглянуть в лицо человеку, которого собирался убить. Они повздорили в его отсутствие, и, не имея другого объекта, на который можно было бы выплеснуть свою злость, в припадке безумия Не Минцзюэ зарубил младшего брата на месте.
Он думал о бедном бестолковом Хуайсане, вплетая отравленные ноты в мелодию Омовения, думал о десятках легковерных упрямцев, слепо подхватывающих слова Не Минцзюэ, чтобы стать изуродованными телами в застенках Башни Золотого Карпа, о сотнях жертв, которые повлечет за собой столкновение Ланьлин Цзинь и Цинхэ Не. Думал и о том, чем кончились для него месяцы терпеливых убеждений, хотя к тому моменту воспоминания о пережитых унижениях слились в тупую ноющую боль, на которую рано или поздно перестаешь обращать внимание.
Убитому горем главе Цинхэ Не хватило всего нескольких недель, чтобы и так пустившее корни в его душе искажение ци выплеснулось наружу. Цзинь Гуанъяо до конца своих дней будет видеть в кошмарах сосредоточенную ненависть, с которой дагэ раз за разом вонзал саблю в собственное тело, сжимая лезвие окровавленными пальцами.
Вслед за веером он кладет на алтарь и поджигает пачку ритуальных денег. Они легко вспыхивают, обращаясь дымом, устремляющимся туда, где, как надеется Цзинь Гуанъяо, обрел покой его несуразный и не нашедший свое место в заклинательском мире младший брат.
Небеса не знают милосердия к отцеубийцам и клятвопреступникам, и когда-нибудь настанет время платить по счетам. Он видит это так же ясно, как то, что, представ перед владыкой Преисподней, не будет раскаиваться в своих поступках.
В конце концов, он никогда не был хорошим человеком.
Он в последний раз вдыхает горький дым — и выходит из храма, больше не оглянувшись.
Его ждут.